Откажите человеку в воде, и его желудок тотчас же породит ему эту воду так же наверняка, как если бы сам Моисей стукнул его по заднице своим жезлом. Как только тело начинает терять жидкость, ты должен принимать соль ртом и воду ведрами или же немедленно умирать. Народ Раймона-Роже начал умирать. Он уехал из города не из-за меня, а выражая свое высшее сострадание к людям и здравый смысл, который, как он боялся, могло подавить желание.

Я возвращалась по своим собственным следам от Нарбонских ворот цитадели к замку уже на рассвете. Я шла и видела, как на улице раскладывают тела умерших во время каркассонского мора. Указов, запрещающих это, никто не издавал, а если бы и издал, то вряд ли у кого возникло бы желание следовать им. По сточным канавам текли экскременты, а на булыжных мостовых – от стены до стены – было по щиколотку мух. Совет короля Педро мой кузен получил ни днем раньше, чем следовало.

В то время как я пробиралась домой, мысли мои, подобно желудку, полнились неприятными переживаниями. Осада, конечно, – дело благородное. За время крестовых походов Филиппа Августа, Симона и затем – короля Людовика Святого[36] мы видели их немало, и все они соответствовали правилам ведения войны и не менее почитаемым воинским уставам. Согласно имеющимся трактатам воин во всем подобен мирным жителям: ему нужно есть, ему нужно пить. Но даже трактат короля Цезаря забывает упомянуть, что у воина существует здоровое желание облегчаться. И, обратившись к этой проблеме, мы видим, как много осад закончились удачно или потерпели поражение в зависимости от того, по какую сторону стены вы находитесь.

Те, кто снаружи, почти не сталкиваются с трудностями такого рода. Когда им требуется облегчиться, к их услугам – весь мир, а аристократия, поместное дворянство и их командиры всегда рады показать им, как это делается.

Те, кто внутри – отнюдь не все воины, а большинство из них – на несколько ступеней ниже знатного человека. «Низкорожденные за редким исключением не знают, как это делать». К извечной матушкиной теме батюшка обычно добавлял: «Невежественные люди не могут найти для этого места». Жители Каркассона тоже не могли, усаживаясь повсюду. Так они поступали до того, как заболели. Заболев, бедняги по-прежнему усаживались везде, куда только могли добраться, и при этом – гораздо чаще. Крестоносцы не нуждались ни в каких осадных машинах. Им просто следовало дождаться, пока горожане вспомнят о необходимости освободить кишечник. А раз вспомнив, они уже не могли об этом позабыть. Их не следует винить в этой злосчастной невоздержанности. Тому, кто привык пользоваться задами примыкающего к кухне садика, трудно делать это с крепостной стены. Пусть они не могли выкопать яму в булыжной мостовой, облегчаясь на улице, несчастные чувствовали себя ближе к дому.

Попав, наконец, в замок, я поспешила поведать о случившемся, умолчав лишь о любви ко мне Раймона-Роже.

– Бедняга совершенно потерял рассудок, – все, что сказала ля Мамлон. – Очевидно, мое тело свело его с ума.

– Ему следовало привезти сюда нашу соль из Капестана, – с мудрым видом изрек Железноликий, – и держать свою жену при себе. У крестоносцев-то нет подобных проблем.

Здесь он был совершенно прав. Симон де Монфор забрал нашу соль, а прочие крестоносцы позаимствовали наших девственниц, и все вместе они пили нашу воду. Даже если не вспоминать о воде, то ничто так не укрепляет зад молодого мужчины, как соль вкупе с хорошенькой женщиной.

А уж если вы займетесь сразу с несколькими, то ваш задний проход станет уже, чем у комара.

Таким образом, им достались все наши девственницы и вся наша соль, в то время как мы, особенно наши женщины, не имели ни того, ни другого.

– Пойду помоюсь в вине и буду ждать его возвращения, – заявила ля Мамлон. – Ты идешь, Перроннель?

Я не видела в этом необходимости. Мое тело никогда не смердит, в отличие от души, если мысли мои нечисты. Вот почему молитва очищает лучше, чем любое мыло.

Когда мой кузен возвратился, я стояла на коленях в углу рядом с Железноликим, Жиббю и Немым. Мы поспешили назад, в большой зал. Осознание того, что он любит меня, заставило трепетать мою душу, несмотря на тяжесть нашего положения. Мысль же о его вожделении ко мне вызвала еще большее волнение, особенно в тех частях моего тела, о которых ведал лишь мой Фантом. Увидев Раймона-Роже, в одиночестве стоящего у очага, – да, именно в одиночестве, хотя он и был окружен оруженосцами и придворными, – я поняла, как мне повезло, что он слишком благороден, чтобы навязывать мне свое внимание. Я не могла защищать себя, как замужние женщины, ведь они носят пояса целомудрия. Их мужья запирают замки и швыряют ключи в крепостной ров. Для подобной защиты я нуждалась в супруге, а он – во рве.

Мой кузен подозвал к себе Роже де Кабаре и быстро переговорил с ним о чем-то. Потом он обратился ко всем нам:

– Я посетил лагерь крестоносцев и согласовал с ними условия сдачи. Позвольте мне рассказать вам, в чем они состоят, и о том, как я к ним пришел. После этого вы можете идти и оповестить о них добрых людей, населяющих наш город и его цитадель. Скажите им, что соглашение, которое мы заключили, поддержано графом Неверским и другими влиятельными лицами. Оно гарантируется Раймундом Тулузским и королем Педро Арагонским, и у нас нет другого выхода, как только доверять им.

В ответ не раздалось ни единого звука. Думаю, что у большинства присутствующих глотки пересохли уже настолько, что те не могли даже откашляться.

Условия крестоносцев оказались весьма жесткими. Кузену сохранялись жизнь и свобода. Он должен немедленно покинуть город, взяв с собой лишь двенадцать человек по собственному выбору. Взамен он лишается титула и Каркассона. Все население этого города, Ле-Бура и Ле-Кастелляра, а также прилегающих к ним земель, лишается гражданских прав. Уйти может только лишь его чертова дюжина.

Тем не менее криков возмущения не последовало. Правда, один или двое из нас – те, у кого еще оставалась слюна, – умудрились сплюнуть, и плевки даже долетели до пола. Мы хотели знать, что же крестоносцы готовят для оставшихся. Сожгут ли они нас, изнасилуют или просто отправят молоть зерно?

– В мою свиту, конечно, войдут Роже де Кабаре де Ластур и моя кузина Перроннель де Сен-Тибери.

Возможно, я покраснела, пока кузен говорил, и уж наверняка вспыхнула, когда он позволил себе взглянуть на меня после этих слов. Но мысли мои оставались с Горбуном Жиббю, с бедным маленьким Немым, с моим демоном Железноликим и шлюхой ля Мамлон. Они-то уж точно не попадут в компанию, которой гарантирован безопасный проезд.

– Но я не принял подобных условий, – объявил мой кузен. – И не приму. Народ мой, я люблю вас всех. Вы никогда не заслуживали меньшего.

Как же они возликовали, невзирая на пересохшие рты! До чего же мы все возрадовались! Значит, еще повоюем, новость, конечно, скверная, но уж лучше, чем ее альтернатива.

– Через неделю мы все умрем от жажды, – продолжал виконт. – Я имею в виду тех, кто еще не умер от лихорадки.

Он произнес суровые слова, и, будучи истинной правдой, они угнетали еще больше. Мы выслушали их в полном молчании.

– Учитывая это обстоятельство, я согласился сдать свой город при условии, что население сможет беспрепятственно покинуть его. Я сам стану выкупом за вас.

При этих словах поднялся жуткой вой, еще более громкий, ибо в зал вернулась ля Мамлон. Надо сказать, что вопли эти звучали слишком пронзительно для того, чтобы казаться всецело искренними.

– То, что я отдаю себя в руки крестоносцам, приносит свободу десяти тысячам человек, – продолжал мой кузен. – Впрочем, десяти ли тысячам? Нет, прибавьте к ним еще десять.

Он отвернулся, предоставив другим сообщить нам самое худшее. Эти жадные северяне не позволят жителям Ле-Бура и Ле-Кастелляра вернуться в свои дома. Мы должны построиться заново на том берегу реки. Если, конечно, нам хватит на это сил.

Больше мой кузен не произнес ни слова. Ни слова собравшимся здесь, ни слова мне лично. Приказ распахнуть ворота и разрешить крестоносцам войти в стены города отдал де Кабаре.

– Быстро, – приказал Железноликий. – Нам нужно где-нибудь спрятаться и удрать, как только представится случай. Они уже дважды назвали тебя ведьмой, Перроннель, а Мерден де Монфор считает, что ты – его законная добыча. Я тоже из тех, кто вызвал его недовольство. К тому же нам нужно уберечь от костра и Девушку-Рыбу.

– А как же я? – взвыла ля Мамлон.

– А тебя кто-нибудь подберет как сувенир.

Даже жизнь среди сильных мира сего не дает человеку достаточно защиты. Словно для того, чтобы напомнить нам об этой простой истине, нескольких придворных болезнь поразила прямо в большой зале замка. Рухнув на пол, они умерли в лужах крови на тех самых местах, где стояли еще мгновение назад.

– Суньте по дольке чеснока в каждую ноздрю и по луковице – в рот, – посоветовал Железноликий.

– Почему бы не две виноградины и яблоко? – вопросила ля Мамлон.

Прежде чем кто-нибудь смог ответить ей, мы все почувствовали острую потребность облегчиться. Правда, никто из нас еще не страдал кровавым поносом или тем паче сильными кровотечениями. Нас несло от страха и в силу необходимости.

Когда мой кузен Раймон-Роже Транкавель поскакал приветствовать своих новых гостей, зады всех его вассалов – от самого мелкого до самого знатного – в знак приветствия оказались открытыми. То же самое наблюдали колонны крестоносцев, входящие в город с огромным количеством флагов под рокот барабанов и пение труб.

Я говорю о всевозможных герцогах и архиепископах, а также об Эде III Бургундском, Эрве IV Неверском, графе де Сен-Поль, графе Оксерском, графе де Женервуа, Адемаре де Пуатье и даже Раймунде VI Тулузском, коленки которого ослабли от бесконечного разврата и частой смены союзников.

Ни один из этих знатнейших людей так и не узрел ни одной должным образом прикрытой задницы, пока крестоносное войско маршировало через Каркассон. Не повезло в этом отношении и Симону, Амори и Мердену де Монфорам, Бушару де Марли, Гильому де Пуасси, Роберу Мовуазену, Роже дез Эссару, Роже дез Андали, Пьеру де Сиссе, Роберу де Пикиньи, Ги де Леви, Гийому де Контр, Ламберу де Тюри, Алену де Руси, Роберу де Форсвилю и Ангерану де Бов, которые жевали ароматические шарики, уткнув носы в букеты цветов и вдыхая запах лепестков, в то время как они ехали сквозь наш жуткий салют.

Только два поистине великих ирландца – Хью де Лейси и Ренье де Шодрон ехали через город совершенно незащищенными. Зловоние, пропитавшее цитадель, наполняло слезами и их глаза, и глаза дворян из их свиты, потому что – хоть они и оплакивали всех и каждого вокруг – оно напоминало им о доме.

У меня нет и тени сомнения в том, что лишь плачевное состояние наших желудков спасло нас от массового изнасилования. Сами крестоносцы вкупе со своими историками относят это обстоятельство на счет высокой дисциплины и порядка в их войсках, а также уважительного отношения к договорам, но все мы знали, что это, конечно же, ерунда.

В соответствии с правилами ведения войны изнасилование есть акт насилия, направленный против личности. Оно не является преступлением, поскольку допустимо при определенных обстоятельствах, а это, как я обнаружила в Сен-Тибери, просто любые обстоятельства по прихоти, посетившей насильника в теплый денечек.

Кроме того, чтобы обладать личностью, нужно ею быть. Мы же к личностям не относились – мы представляли собою еретиков и как таковые стояли абсолютно вне закона. Клянусь, что именно выставленные напоказ зловонные задницы защитили нас и обеспечили нам безопасный проход.

Ну хватит об этом. Мы как раз вовремя привели в порядок наши одежды. Крестоносцы весьма радели о гигиене, как римляне и северяне называют противоестественную практику наведения чистоты. Они собрали все тела на площади перед замком и подожгли их, обильно полив животным жиром и сосновой смолой, которые мы припасли для факелов. Кроме того, они очистили от трупов колодцы и заодно сожгли всех тех, кто не успел прикрыть свои задницы до окончания этой операции, сообщая каждому из них, что им не стоит об этом сожалеть, ибо они и так явно находятся на пороге смерти.

Потом, отворачивая носы и заткнув рты носовыми платками, крестоносцы погнали нас вон из города. Покидая Каркассон, мы поняли из их шуточек, что они, обладая большей военной мудростью, будут усаживаться на корточки только в двух местах. Низкорожденные будут делать это со стены, как голуби или вороны, целясь прямо в ров. Аристократам же придется ограничиться специальной воронкой в одной из башен замка. Конечно, для этого нужно взбираться на верхний этаж башни, зато они смогут использовать это отверстие легко и свободно, пребывая в уверенности, что ведущая от него труба извергается прямо в подвал или – как сказали бы некоторые – в темницу, которая приютит Раймона-Роже, покуда в своем собственном замке он останется на положении главного гостя своих гостей.

– Мы не можем позволить им так поступить с ним, – запротестовала я, пока мы крались из города. – Это оскорбление для его крови.

– И еще большее для остальных его частей, – парировал Железноликий.

Поскольку он все равно демон, сделанный из испанской жести, я не стала обращать на него внимание.

Нас вынудили перейти Од по каменному мосту, еще одному доисторическому чуду, сооруженному чародеями, и заставили оставаться в том, что я могу назвать лишь лагерем. Весь наш берег реки представлял собой огромное заболоченное поле, простирающееся до самого горизонта. Та его часть, на которую сослали нас, оказалась несколько лучше, чем болото, усеянное кочками. Самые осторожные предпочли расположиться на кочках, и таким образом мы разбились на множество групп.

Я настояла на том, чтобы ля Мамлон разделила мой бугор с остальными членами нашей компании, вместо того чтобы искать свой собственный, а иначе простые люди распределились бы на редкость неравномерно. С той минуты, как горожане признали во мне члена семейства Транкавелей, они толпами вились вокруг меня, главным образом затем, чтобы плюнуть мне в лицо. Они предпочитали обвинять моего кузена в постигших их несчастьях, несчастьях, конечно, ужасающих, а не благодарить его за спасение своих жизней, которые представляли не такую уж великую ценность.

Я в резкой форме напомнила им об этом. Мужчины вскорости согласились со мной, как все они обычно делают, если к ним обращается женщина, поскольку это избавляет от необходимости слушать ее и дальше. Затем они возвращались к ругани и почесыванию, то есть к основным мужским занятиям. Женщины предпочитали собираться группками, находя обмен мнениями приятной сменой привычных занятий, ибо теперь им не нужно было скоблить морковь для тех, кто сроду их не слушал. Они объяснили мне, что вместе чувствуют себя в безопасности. Как и я, они больше всего страшились изнасилования. Их второй навязчивой идеей являлся триппер, который неразрывно связан с первой опасностью, так что понять беспокойство бедняжек не составляло труда.

Охраняли нас ирландцы, которых я уже упоминала. Лорды Хью де Лейси и Ренье де Шодрон неплохо относились к своим подопечным, поскольку представляли собой весьма цивилизованных дворян, говорящих по-французски примерно так же, как любой другой северянин, то есть довольно скверно.

Их подчиненные вели себя совершенно иначе. В этом отношении ирландцы – все равно что англичане, они позволяют себе владеть своими подчиненными. Стоит объявить мужчину собственностью, и он озлобляется, как цепной пес, находя весьма приятным всячески вредить женщине. Дайте ему винный мех, и в его голову придут всевозможные способы причинять зло.

Согласно песне эти ирландцы, а также другие французы из Англии, обесчестили семнадцать тысяч триста сорок девять девственниц между Безье и Каркассоном и наградили триппером многие сотни монашек, начиная с Сен-Мари-ля-Драгон и остановившись лишь в Ле-Пеш-Мари, где получили приказ есть вместо этого соль. Песня, конечно, преувеличивает. Написавший ее Гийом из Туделы – поэт и историк. Будь он только историком, сообщаемые им сведения оказались бы в еще более плачевном состоянии.

На всем Юге во все времена никогда не было такого количества молоденьких женщин, сравнимых с бутонами, не говоря уже о цветах и листьях. Самая удачная догадка – это то, что основную часть ирландских насилий совершил орудующий в маске Мерден де Монфор. А такой человек всегда преувеличивает. Как я могу подтвердить, он с трудом расстегивает кольчугу и уж в любом случае – не умеет считать. Сами же крестоносцы не верят, что насилия или еще что-нибудь замедлили их продвижение, а Симон де Монфор обнаружил, что существуют более эффективные способы завладеть землей, кроме как своей… (Ну вот! Я не должна вечно цитировать батюшку.) Довольно часто цитируют суровый упрек Арнольда, или Арно Альмарика, обращенный к Ублюдку: «Спрячьте свою хреновину – я алкаю архиепископство», хотя впоследствии он получил его совсем иным путем.

Что же касается сотен монашек, то хватит и следующей истории. По словам аббатиссы из Треба, ирландцы изнасиловали поголовно всех обитательниц монастыря, и, собственно, заразили монахинь триппером. Мать настоятельница, преподобная Констанс де Пюишерик, сама павшая жертвой насилия, заявила, что в монастыре произошло чудо, поскольку даже после этого сестры несомненно остались девственницами, безусловно сохранившими свою непорочность. Местный епископ не очень-то поверил в это, ибо сам уже сталкивался как с несколькими монахинями, так и с их горестями, и пересылать сообщение выше, а тем более папе Иннокентию в Рим, отказался.

Этот триппер, или, как у нас говорят, трипак, ужасная болезнь, и неудивительно, что мы так боялись наших ирландских громил. Она страшна для женщин в первую очередь и для тех, кто ищет утешения в браке, – во вторую и последующие, поскольку сводит на нет все усилия по продолжению рода в веках, поражая половую функцию мальчиков. Говорят, она действует хуже, чем водка, заставляя вышеназванных маленьких птичек, или, как говорят северяне, птах или пташек, подразумевая при этом свои пробки или затычки для бочек, стыдливо прятать головки и шейки в те моменты, когда им следует выглядеть торчащими вверх или хотя бы взятыми наперевес копьями. Увы, трипака у нас на Юге больше чем достаточно, и мы даже назвали в его честь гору близ Нарбонны, неподалеку от архиепископства Арнольда, а также вино, сходное с признаками болезни своим тошнотворно-розовым цветом.

Итак, мы держались группами и подальше от наших сторожей вне зависимости от того, ирландцы это или собственные мужья наших женщин.

Как только эти последние наконец перестали плеваться при упоминании благородного имени Транкавелей, у меня развязался язык.

– Дамы и горожанки, – сказала я, – вы должны убедить своих мужей, которых здесь тысячи, чтобы они поднялись против этих якобы охраняющих нас чужеземцев, исчисляющихся жалкими сотнями. Пусть они ниспровергнут угнетателей и отвоюют нашу цитадель.

Этот призыв звучал довольно убедительно, но никто меня не слушал. Стоит женщинам почувствовать себя хоть немного свободнее, они предпочитают разговаривать о мужчинах, а не с ними, а уж в особенности не с теми, за кем они замужем. Так оно и произошло. Ни одна из них даже не пошевелилась.

– Ничего не выйдет, голубушка моя! – сказала ля Мамлон. – Поверь мне, деточка, глупо убеждать цифрами тех, кто не умеет считать.

Она – милая девушка и, вне всякого сомнения, говорила правду, но я вознамерилась побудить горожан к действию и спасти моего кузена из темницы. Но сейчас это вряд ли могло случиться.

– Эй вы, шлюхи, да-да, парочка шлюх! – неожиданно заорал какой-то ирландец. – Немедленно ко мне. У меня есть кое-какая работенка для вас обеих.

Никто из нас не шелохнулся. Двух шлюх здесь не было, а если и были, то я уж точно не одна из них.

– Это я вам, две красотки, что все время щебечут! – загремел тот же ирландец в присущей им странной манере. – Ты вот, в белом парике, и ты, с рыжим веночком! Оторвите ваши задницы от земли и тащите их сюда!

Это было весьма неожиданно, но что ж поделаешь, нам пришлось подчиниться.

– Если эта чужеземная свора начнет шутить с нами свои грязные шутки, – прошептала моя милая Мамли, – ты просто ерзай, пока я вклинюсь между тобой и ими. Когда мы все свалимся в одну кучу, им все равно не разобрать, кто, что и где.

– Ах вы, лежебоки, – молвил наш громила, ухватив нас за мочки ушей, правда, совершенно беззлобно. – Им нужно, чтобы пара девок переправилась через речку и поднялась в замок.

– Кому это им? – вопросила Мамли.

– Зачем? – это оказалось лучшее, что я смогла выжать из себя.

– Не спрашивайте меня. – Отпустив наши мочки, он переключился на наши зады. – Думаю, что один из наших предводителей жаждет взглянуть на ваши хвосты, чтобы узнать, кто из вас русалка, а кто – макрель.

Он говорил по-умному, что сподвигло бы матушку отметить его отличие от общей серой массы, вкупе с тем, как искусно он пользовался мечом, подгоняя нас к мосту.

Мы перешли через реку и получили исчерпывающие объяснения. Нас встретил рыцарь и весьма учтиво усадил на запасную лошадь, чтобы нам не пришлось больше идти пешком.

– Вас купил граф Симон, – заявил он, вручив каждой по кусочку серебра размером с зубик младенца. – Вы нужны не ему лично, а для того, чтобы выиграть у брата маленькое пари.

От этой новости у нас мурашки пошли по спинам, но позади нас ехал его оруженосец, да и улица оказалась слишком узка, чтобы развернуться, так что удрать мы не могли. Тем временем наш страж продолжал разглагольствовать:

– Кажется, этот Транкавель, бывший хозяин здешних мест, заразил себя кровавым поносом. Он совершил этот жуткий поступок по своей собственной воле, чтобы досадить тем из нас, кому он принадлежит.

Подковы его коня высекали искры из булыжников мостовой, а наша лошадь следовала за ним с отчаянным грохотом, так что мы услышали продолжение через пару секунд:

– Короче говоря, сейчас он при смерти.

Услышав о судьбе своего бедного кузена, я лишилась дара речи.

– Смерть – это то единственное, от чего я не могу спасти мужчину, – заметила ля Мамлон с подобающей скромностью.

– Ты можешь помочь ему одним способом, – так, как хочет граф Симон. Ты спасешь его, раскинув для него ноги.

– Глупости, – отрезала моя подруга. – Стоит мне хотя бы приподнять юбку в его присутствии, он подумает, что уже попал на Небеса и помрет в мгновение ока.

– Пусть так, но это тем не менее разрешит спор между де Монфорами. Транкавель начал endura, и таким образом приговорил себя к смерти. Если его не убьют понос и лихорадка, то он умрет от endura. Вы понимаете, о чем я говорю, дамочки?

Endura – это пост, который еретики Лангедока соблюдают до самой своей смерти. Это – странствие в духовные сферы, и, конечно, мы понимали, о чем идет речь.

– Если ты сможешь уговорить маленького монашка, преклонившего коленки между мужских ребер, выпрямиться на секундочку, пусть даже на одной ножке…

– Я знаю способ, – призналась ля Мамлон.

– Чтобы одна из вас, а может, и обе успели приподнять юбки и повесить свои венчики ему на шейку, а возможно, и дать им соскользнуть ему на плечики…

– Не стоит наставлять нас подобным образом, – угрюмо заметила я, – в особенности меня.

– В особенности ее, – эхом отозвалась ля Мамлон.

Все обстояло в точности так, как говорила матушка. Самые малознатные дворяне не способны придержать языки.

Таким образом, молодой Транкавель нарушит свой endura по причине вышеупомянутого плотского познания женщины. Нарушение поста настроит его на мысль о восстановлении собственного здоровья. Это бесконечно обрадует лорда Симона, а заодно позволит Ублюдку Мердену выиграть пари.

Так, исполненные горя и ужаса, мы цокали по мостовой, пока не въехали в Ле-Бур.

От битвы не осталось никаких следов, за исключением черепицы под ногами, запаха горелой соломы и разбросанных по земле стрел. Трупы уже убрали, но запах крови еще стоял повсюду.

– А на что они поспорили? – спросила ля Мамлон просто для того, чтобы продолжить разговор.

– На монастырь. Лорд Симон жаждет получить его виноградники, а Ублюдок – его монашек.

– Тогда выиграют они оба.

Мы приближались к цитадели и грозным каменным сводам ее главных ворот, так что тень надежды промелькнула очень кстати.

– Вы не знаете этих де Монфоров. Кто бы из них ни выиграл пари, он назло побежденному брату сожжет то, что ему не нужно.

– Тогда пусть выиграет Ублюдок, – заявила ля Мамлон, сверкнув глазами. – Нашему сеньору виконту придется опорочить свои endura, ибо мы не можем позволить де Монфору наложить лапу на эти виноградники.

После минутного раздумья я согласилась.

Он жег монахинь в Безье и в Сен-Мари-ля-Драгон и, возможно, уже вошел во вкус.

Мамли тихонько читала молитву, бормоча ее со спины нашей лошади.

– Слава богу, что я только шлюха, – шептала она, – и никто не будет вглядываться в мое лицо.

Я тоже должна сыграть свою роль. Нам предстоит отправиться в темницу моего кузена; провести там некоторое время и выйти оттуда, оставшись неузнанными. Если Ублюдок хоть мельком взглянет на меня, то какие там монахини и виноградники – они устроят нам личный костер. Меня знали в лицо и многие другие мужчины – я же скакала во главе войска, а отражение моего лица в воде дало мне возможность осознать, что я на редкость красива.

Что же касается дьявольского пари, то я просто обязана спасти Раймона-Роже, пусть даже физически вместо меня это сделает ля Мамлон, возбудив во мне ревность на всю оставшуюся жизнь. Выбор оказался жестоким: не то спасти от пламени монастырь, на который нацелился Ублюдок, не то – сберечь урожай винограда для лорда Симона. Я видела в этом аллегорию своей собственной сладостной лихорадки. Раз уж речь шла о кузене, то сердце мое склонялось к монастырю, как, впрочем, и к виноградникам: одно в другом и оба – меж ног моих, пылая чудовищным жаром.

От городских ворот нас провели к замку; Мамли молилась, не прерываясь ни на миг. Наш рыцарь и его оруженосец помогли нам спешиться. Мы сделали это под приветственные крики нескольких сотен вооруженных людей, после чего проскользнули в большой зал, натянув капюшоны и прикрыв лица. Если бы я только могла, то прыгнула бы прямо во двор или забилась как мышка в капюшон своей накидки, в самый его кончик.

– Сюда, благородные дамы, прошу пройти к огню.

Если я и в самом деле помнила голос Симона де Монфора, то подозвал нас именно он. Тем же, кто толпился вокруг, он заявил:

– Ведите сюда эту парочку и поставьте их поближе к огню. Чем скорее они начнут искать на себе паразитов, тем быстрее я увижу, за что заплатил свое серебро. Уж жара-то заставит их вылезти из капюшонов, а заодно и из этой паршивой одежонки.

Чесаться мы не чесались, а из-под капюшонов выглядывали лишь завитки волос на наших лбах. Пока мы жили в замке, Мамли упросила меня выловить на ней всех блох, а что до меня, то мужчины стали называть меня святой, но это не соответствует истине – ведь хорошо известно, что на мне в жизни не было ни одной блохи.

Симон де Монфор оказался не из тех, кто унижает женщин, пусть даже шлюх, во всяком случае не из тех, кто отдает подобные приказы. Он мог жечь нас сотнями, причем делал это с большой охотой, но способность оскорблять женщин была чужда его натуре. Стоя с опущенной головой, я услышала, как он крикнул:

– Брат, это – официальное пари. Не хочешь ли ты взглянуть на то, чем мы собираемся искусить Раймона-Роже, я, как и прежде – молясь за то, чтобы он допостился до вознесения на Небо, а ты – с верою, что ни один мужчина не в силах устоять перед грехом?

– Правильно, – раздался чей-то пьяный голос. – Пусть эти женщины раскроются!

Крестоносцы одобрительно взревели, а потом выслушали ответ Ублюдка. Мы тоже обратились в слух – ведь наши висящие на волоске жизни целиком и полностью зависели от него.

– Я не могу бросить кости! – Послышался стук костей в кубке. – Охота была считать укусы на щеках этих шлюх. Молю тебя, оставь меня в покое!

– Тогда отведите их к этому дурачку Транкавелю.

Если де Монфора и огорчило наглое поведение Мердена, то вида он не показал.

– Ведите их в чем они пришли и не обыскивайте. Пусть бывший виконт сам обнаружит все их сокровища.

Несколько мужчин быстрым шагом повели нас по плитам двора к башне, именуемой Пинта. Она стояла внутри замка и возвышалась над остальными. На ее этажах размещались смотровая площадка, караульное помещение, оружейная палата, тюрьма, выгребная яма и отхожие места. Под нею находились все круги Ада.

Пока мы скользили по грязным ступенькам, ведущим в темницу, до меня дошло то, что я давным-давно должна была понять. Цитадель теперь попала в безраздельное распоряжение лорда Симона. Герцог и прочие сиятельные особы вернулись в свои надушенные шатры. Их сорокадневный срок истек, и они вот-вот отправятся по домам со своими воинами. А между тем Каркассон оказался в руках у этого авантюриста, мой кузен находился в его власти, и теперь де Монфор намеревался обглодать его косточки.

В первую из дверей над нашими головами застучали кулаки, которым ответили удары кулаков с другой стороны. Кое-что уже не вызывало сомнений: чтобы проследить за исполнением условий пари, назначили наблюдателей. Любопытные тоже не упустят возможности поприсутствовать.

Если за нами будет наблюдать такое множество глаз, то как же остаться неузнанными? Ведь, пытаясь помочь моему кузену, мы не сможем не показать себя или хотя бы свои лица.

Башня, называемая Пинта, – прямоугольная. Это не характерно для Лангедока, но, так же как и мост в Сен-Тибери, ее построили чародеи древних времен, которые всегда предпочитали прямые линии.

Как и приличествует городу, подобному Каркассону, самые ужасные наказания осуществлялись в Пинте и в Тюремной башне. В них замуровывали исполинов, приговорив их к голодной смерти, а женщин, обвиняемых в колдовстве или еще каких-нибудь женских умениях, сбрасывали на кучи сухой штукатурки. Через некоторое время дожди или влага их тел заставляли штукатурку затвердевать. Несчастные кричали, что она сокрушает их кости и впитывается в плоть с такой мукой, какую не принесет наказание долгое и жестокое, как называют его в Англии, предлагая еретикам, переставшим заботиться о своем будущем.

Эти вещи общеизвестны. В Пинте это делалось в подвале исключительно на потеху гостям замка.

Я спускалась очень осторожно и ни на что не обращала внимания. Да, мне мешал капюшон и обувь оказалась неподходящей, но истина состояла в том, что темницу полнили воспоминания, рассказать о которых возьмется разве что поэт. Даже когда ты просто дышишь в этой дыре, стены вздыхают тебе в ответ.

По правде говоря, я и не дышала. Крестоносцы пообещали горожанам, выгоняя нас за ворота, что заточат моего кузена в выгребную яму, не причинив ему никакого вреда, и честно сдержали свое слово.

Наша охрана оставила нас. Мы разглядели светлый маленький кружок – в нем-то и лежал бывший виконт Транкавель.

Его снабдили свечой из наилучшего сала и достаточным количеством еды. Думаю, что с тех пор, как он начал свой endura, они предлагали ему лишь оленину и постную свинину. До этого времени он сидел на хлебе и бобах, но врожденная доброта его не покинула.

– Кузен, – прошептала я, – это ваша кузина Перроннель и шлюха, присланная утешить вас.

В ответ он только вздохнул.

Бедняга выглядел как пьяница, заснувший под коровьим хвостом или под куриным насестом, а если мы вскорости не уберемся отсюда, то и сами станем такими же, поскольку сверху на нас летело нечто невообразимое.

Мы могли помочь ему, лишь разорвав на куски наши нательные вещи, и тотчас же приступили к делу. Начали мы с нижней юбки Мамли. И я и она уже не думали больше о наших спутниках или о свидетелях, следящих за событиями. Нам предстояли интимные и бестактные действия, но все отводили глаза в сторону или в противном случае их глаза оставались совершенно безучастными. Вообще-то я говорила, что эти умники держались вдалеке – и не без оснований: яма была изукрашена на славу.

– Кузен, – прошептала я еще раз.

Здесь можно только шептать, потому что голос хорошо отражается от каменных стен.

– А, кузина, – пробормотал он, но не мне, а ля Мамлон, белье которой мы в этот момент рвали.

Этого никто не заметил. Мужчины могут посмотреть на диких козлов в охоте, но уж никак не на свиней в своем свинарнике. Если русалки разыгрались в отхожем месте, то кому интересны их игры?

Вода здесь имелась: ручеек вытекал из скалы и капал со стен. Пришлось нам воспользоваться этой дьявольской водой, чтобы смыть человеческую грязь.

Кузен пытался что-то сказать, но вместо слов изо рта у него текла кровь. Будь он чуть поживее, я бы сказала, что он умирает, но он был не из тех, кого оплакивают женщины.

Я очистила его веки и бороду и промыла водой его зубы. Потом я помогла ля Мамлон оттереть следы поноса с его нижних конечностей, пока благородство его вновь не предстало перед нами.

Ничто не прикрывало его естество, и этим он напоминал младенца, который еще только ползает. До сих пор не представляя, чем мужчины обертывают эти места под плащами и верхней одеждой, я понятия не имела, что ему предложить, зато накрутила на его икры и бедра подобие обмоток, разорвав для этого нижнюю юбку Мамли. То же самое я сделала бы для страдающей коликами лошади.

Все это время мы слышали, как наверху кашляют и хохочут крестоносцы, делая то, что я принимала за непристойное притворство до тех пор, пока рядом с нами не упала куча дерьма. Тут до меня дошло, что унылая темница моего кузена не просто помойная яма, куда бросают всякую дрянь, а яма, расположенная непосредственно под отхожими местами. Ее переполняли миазмы лихорадки всех минувших веков, великого кровавого поноса Каркассона, а теперь еще и эти мерзкие доказательства доброго здравия северян, которые в изобилии прыгали сверху и скользили вокруг нас, как крысы.

Болезнь порождает порой самые неожиданные импульсы. Позвольте мне сообщить, что, когда Мамли отмыла грязь с того места, где лежал мой кузен, и сняла нагар со свечи, я, завязывая узел на его колене, обнаружила, что мужественность его полностью вернулась к нему.

Пусть тело кузена распласталось на полу, точно это был старый умирающий великан из древней легенды, – рыцарство его гордо устремилось вверх.

Если когда-либо и существовало подтверждение истинности нашей ереси, то теперь я видела его перед собой. Мужчина представляет собой единство двух противоположностей. Он – плоть, и в то же время – дух. Так вот, когда эта масса плоти устало склоняется у порога смерти, у него остается отдельная часть, и вся она – сплошной дух. Именно к Мамли ля Мамлон устремлял свой нежный взор этот вернувшийся почти из небытия воин, но слова свои обращал ко мне.

– Кузина, – сказал он, – как перед Всеблагим Господом Богом, тетушка, ваша мать, была права. Мне следовало жениться на вас и с вами делить свое ложе. И я еще смогу это сделать, если только…

Он застонал и стал бормотать так, как свойственно влюбленным, что не очень-то отличается от стонов, издаваемых умирающими.

– Неужели это прекрасное сияние – действительно моя кузина? – Он переводил глаза с одной из нас на другую. – Ты ли девушка мой крови? Ты – мой прекрасный сон, – всхлипывал он, – сон, который я теперь ощущаю, как свою лихорадку. – Он снова всхлипнул. Мы все всхлипывали. – Мне кажется, что ты всего лишь пламя свечи и погаснешь через мгновение.

– Нет, – ответили мы обе.

– Это правда, кузен, – добавила я, – честное слово.

– Ангел или огонь тлеющий?

Черты его лица растворились в темноте. Он прошептал:

– Думаю, что вы – всего лишь мотылек. Впрочем, нет – мотылек не стал бы жить здесь. Я просто уже умер. – Великан стоял на пороге смерти, но в умозаключениях его проглядывал все тот же несломленный боец. – Все, что я вижу, – это птица, сотканная из тумана, прозрачная болотная птица. И пузырьки горючих паров, поднимающихся из этой ямы, в которой я лежу.

– Мы здесь для того, чтобы помочь вам, кузен. Горожане…

Ля Мамлон слегка сжала его тело, и великан еще на один шаг приблизился к смерти.

Дух же кивнул и высказал, что у него на уме.

– Сестра! – закричал он. – О, моя бедная непризнанная сестра и любовь моя!

Он схватил меня за руку и стал покрывать ее поцелуями.

– О, сестра, сестра…

– Он думает, что ты – монашка, – предположила Мамли. – Если ему так уж хочется сыграть именно в эту игру, то я здесь как раз для того, чтобы услужить ему, пусть даже и на смертном одре.

Его глаза перебегали с одной из нас на другую.

– О, моя Перроннель, – произнес он, – что за чудо твои светлые волосы. Мой рассудок столь слаб, что твой образ раздваивается перед моим взором.

Я не знала, что нам делать после этого. Спасать виноградники, уважив его угасающее тело, или спасать монахинь, восхищаясь крепостью его духа?

Ля Мамлон пришла к привычным для нее выводам: она уже наполовину подняла юбку и наполовину опустила задницу, когда случилось нечто немыслимое.

В яме с важным-преважным видом появился Мерден в сопровождении свиты. Он углядел обнаженную твердость в пламени свечи, а может быть, не ее, а меня, вставлявшую новую свечу в подсвечник.

– Я выиграл, – возликовал он. – Заклад – явно мой, и теперь я – гордый владелец всего этого монастырского птичника.

Я показала ему свечу, чем, безусловно, выдала себя.

– Все обман, – объявила я. – И ничто пока не завершено.

Махнув апельсином, который он прижимал к носу, Мерден подал знак своим бандитам, чтобы они удалились.

– Итак, я нашел тебя, – произнес он. – Побегать здесь особенно негде. Виконта же мы используем как подушку.

– Ну и шлюху вы себе нашли, – заметила ля Мамлон. – Предупреждаю вас совершенно искренне – с ней не все в порядке, она – заразная.

– Но пару недель назад, будучи чистой, она объявляла себя девственницей.

– Это одна из ее уловок, – отвечала Мамли. – Грех часто кажется невинностью, но он оставляет пятна на…

– Радуйтесь тому, до чего вы меня довели, – сказала я.

– Так я посажу тебя на свой меч, если уж не на свой…

– Позвольте мне сесть на него, – предложила Мамли. – Аристократов я обслуживаю бесплатно.

Эта милая девушка опять пришла мне на помощь.

Свита Ублюдка состояла не из тех вооруженных бандитов, которые бесчинствовали в нашем доме в Сен-Тибери, а иначе Мердену пришлось бы напасть на одну из нас, невзирая на непреодолимую вонь.

Но эта невыносимая вонь сразила-таки его. Подземелье башни, называемой Пинта, содержало квинтэссенцию любых нечистот, на которые способны человек или лошадь, и это вынудило Ублюдка отступить, прежде чем он успел даже расстегнуть ремень. Того, что запах достиг его ноздрей, оказалось вполне достаточно.

Мы поспешно преклонили колени на маленьком островке чистоты, приготовленном нами для кузена. Пусть глаза Раймона-Роже оставались закрытыми, зато мы оттерли от грязи его тело.

Я не умею разговаривать с Господом, ля Мамлон же прочла свои молитвы легко и с достоинством.

– Господи Боже, – сказала она. – Благодарю тебя, благодарю тебя и благодарю тебя снова.

Она говорила с Ним, как с любым из мужчин, предложившим ей безделушки.

– Благословляем тебя за то, что ты до сих пор хранишь слуг своих целыми и невредимыми, – вставила я.

– Я, Мамли ля Мамлон, от всех своих имен особо благодарна тебе, ибо только что волею твоею понесла.

– Но ведь Ублюдок и пальцем тебя не тронул! – заметила я.

– Я говорю о Транкавеле.

– Не может быть. Ты же едва прикоснулась к нему.

– Жизнь, голубка моя, иногда на редкость быстра.

Когда мы поднялись, чтобы уйти из этой дыры, она добавила:

– Поверь мне, я действительно благословенна. В последний раз я была беременна только вчера и тогда чувствовала себя совсем иначе.

Мамли нередко оказывалась беременной на одну-две минуты и часто притворялась таковой, чтобы объяснить свой отказ обслужить мужчину со зловонным дыханием или слишком зубастого. Она говорила, что может вызвать выкидыш, переступив через камень или показав задницу луже.

Навязчивая идея насчет того, что она вынашивает чудесного ребенка, была не только дурацкой, но и опасной. Мужчины наказали бы ее за это даже с большей готовностью, чем за то, что она – ведьма, хранящая под юбкой предсказывающие будущее картинки, известная сторонница Раймона Собачьей Шкуры.

Если бы Мамли заявила, что она носит в себе семя умирающего Транкавеля, она, во-первых, потеряла бы любовь своей единственной подруги в этом мире, каковой я почитаю себя, а во-вторых, ее бы сожгли, причем не из-за предрассудков, а по соображениям политики и алчности, ибо среда, питающая их, неисчерпаема.

Она все еще пребывала в своенравном настроении, когда мы, покинув кузена, поднялись на несколько ступеней вверх и очутились в караульном помещении, переполненном сквернословящими мужчинами (найдите мне караульное помещение, переполненное сквернословящими женщинами, и я покажу вам гораздо более приятное местечко), которые тотчас же стали хватать нас так, как это делают воины, отставив в сторону свои кубки, отложив копья и обнаружив, что им некуда приложить руки.

– Это шлюхи с того берега, – выпалил один из них. – И они не принимали мужчин с самого заката, исключая разве что Транкавеля.

– Чище чистых.

– Лучше девственниц, и орут не так пронзительно.

Казалось, они совсем не замечают исходящего от нас зловония темницы, отчасти потому, что уже и сами надышались им, а в основном из-за того, что их тела смердели ничуть не меньше, и считать их негодяями или святыми – это уже ваше дело.

Я ожидала, что ля Мамлон опрокинется, как обычно, на пол, отвлекая на себя внимание негодяев. Но нет, первого же из них она хлестнула перчаткой по губам и завопила:

– Оставьте меня в покое! Я – честная женщина.

– Тем лучше, – отвечал крестоносец, ласково скользнув рукой по ее одежде и пытаясь развязать, так сказать, подгузник. Как правило, ля Мамлон делала это сама, не дожидаясь приглашений. Но сейчас она визжала:

– Я беременна! Я беременна! – Как будто подобная ложь могла избавить ее от него. Затем она его укусила.

– Беременна? – взвыл воин. – С моей матерью это тоже случалось.

Он отвесил ей оплеуху.

– Как смеешь ты равнять себя с ней!

Вечерок обещал быть весьма оживленным.

В караулке завязалась не то борьба, не то свалка, не то скользкая игра, похожая на догонялки, – участие в ней приняли три десятка рук, телеса ля Мамлон и моя добродетель.

Я сказала «скользкая», потому что нас, побывавших в подвале, все еще покрывала гнусная мерзость и слизь, а склизких женщин очень трудно удержать в руках.

К несчастью, от беготни в нагретом помещении мы стали подсыхать, а стоило нам из комков жидкой грязи превратиться в добротные коричневые кирпичи, как эти малые обнаружили, что мы хорошо подходим к руке и они могут как следует вцепиться в нас. Крестоносцы немедленно начали так прижимать нас к себе, как меня до того прижимали всего лишь однажды, и мне совсем не хотелось, чтобы это повторилось.

Как я объясняла ранее, требуется значительное время, чтобы раздеть меня, не говоря уже о том, чтобы меня обнажить, а ля Мамлон (или Мамли, как зовется ее обнаженная суть) в состоянии одеться быстрее, чем любой мужчина, не имеющий сноровки в набивании колбас или чистке рыбы, сможет снова ее раздеть. Благодаря этому мы все еще не проиграли схватку и продолжали бы ее в том же духе, пока бы они не рассвирепели.

Нужно отдать им должное: не считая ударов кулаками и ногами, они не проявляли свирепости. Напротив, крестоносцы показывали нам монеты, и если бы ля Мамлон не находилась сейчас в таком добродетельном умонастроении, то в этой караулке она могла бы заработать больше, чем за весь прошлый месяц, который провела в трудах праведных.

Но как бы там ни было, Мамли гордо стояла на своем, что чуть было не кончилось для нас обеих весьма прискорбно.

– Вперед, голубка моя, – призвала она меня. – Теперь твой черед полетать, прекрати трепыхаться и покажи им перышки на хвосте!

Она обращалась ко мне, как шлюха к шлюхе.

Извиняясь, она объясняла мне позже, что ее быстро развивающаяся беременность просто помутила ей разум.

Держать нас обеих одновременно крестоносцы не могли, и, будучи людьми дисциплинированными, даже и не пытались сделать это.

То ли все они, то ли некоторые из них принялись раздеваться, являя собой довольно любопытное зрелище. Как я уже говорила, кольчуги из колец или звеньев на телах мужчин несколько выводят женщину из равновесия. Создается впечатление, что мужчина одет в рясу из цыганских серег или же завернулся в медную рыболовную сеть, наподобие тех, которые рыбаки расставляют на меч-рыбу, хотя их попытки сроду не увенчались успехом, ведь, чтобы поймать меч-рыбу, нужна хорошая наживка и лучше всего палец.

Большинство мужчин надевают кольчугу поверх платья, а сверху прикрывают еще одним. Вонючие мужланы вроде тех, которые сейчас вцепились в нас, носят ее непосредственно на теле; она уютно устраивается в зарослях волос и часто там навсегда и застревает. Я разговаривала с женщинами, которым доводилось дотрагиваться до обнаженных спин таких мужчин и даже впиваться в них ногтями, и они говорили, что эти воины нарастили новую кожу над кольчугами. Даже у тех из них, кто моется в теплое время года, по всему телу видны маленькие колечки, треугольники и ромбики, словно они золотушные.

Как раз один из таких вояк теперь обнимал меня, крепко, но нежно отстранив от себя на расстояние вытянутой руки, чтобы я могла оценить, какого мужчину сейчас получу. Он был совершенно обнаженным. Кольчуга разукрасила его, как жабу, и казалось, что он – это огромная вечная веснушка.

По доброте своей он не заметил моего отвращения. Более того, он мягко разговаривал сам с собой, как это делает большинство мужчин в общении с женщинами. Несмотря на то, что он был нормандцем, изобретательности у малого оказалось не меньше, чем у любого трубадура.

– Когда этот маленький птенчик, что живет у меня между ног, наберется достаточно смелости, чтобы сунуть свой клювик в твое гнездышко, то что мне ему сказать?

– Скажи, чтобы поостерегся куницы, – угрюмо посоветовала я.

Он ободряюще сжал мои плечи. Мужчины никогда не слушают, что им говорит женщина.

– Может, сказать ему, что он клюет зернышки из чресел ангела?

Прежде чем Констанс де Кулобр успела спуститься с небесных высей и надавать ему оплеух, а я – оспорить подобное кощунство, пальцы его соскользнули.

К этому моменту все мы опять изрядно вспотели, и сей неожиданный выход пота и страха освежил грязь на наших с ля Мамлон телах настолько, что мы опять стали скользкими, как угри, и в три раза увертливее.

Женщина не может бегать вечно, а особенно в маленьком помещении, полном здоровых мужчин. Нас спасло лишь то, что дверь с грохотом распахнулась и с порога прогремел голос:

– Разобрать оружие!

Затем прозвучала новая команда:

– Стража, оружие на грудь!

Это – военные команды, привычные для нормандцев и других воинов, говорящих на парижском наречии, но не известные ни мне, ни ля Мамлон, ибо мы видели только учения каркассонских ополченцев. Тот, кто командовал, приказал страже встать по стойке смирно, уставить копья вверх и слегка наклонить их вперед и вправо, прямо-таки в направлении Полярной звезды.

Затем обладатель властного голоса вошел внутрь, чтобы выяснить, как выполняются его приказы, и страшно разозлился, увидев, что они не выполняются вообще. Он относился к той категории людей, которых северная знать во множестве держит при себе. Не крестьяне и не дворяне, они известны как капитаны или профессиональные вояки. Такие люди знают не слишком много, но если уж что знают, то наверняка в совершенстве.

А сейчас капитан понимал, что если стражники и нацелили что-то на Полярную звезду, то это отнюдь не их копья.

Я никогда не слыхала, чтобы хоть один мужчина мог лопотать так быстро, как это делал он, включая даже того трубадура, что ухаживал за Мари-Биз. Он поставил стражу по стойке смирно в обнаженном виде, а потом они мгновенно облачились в одежды и ухватились за копья, при этом ни на секунду не выйдя из своего неподвижного оцепенения.

Некоторые из воинов причинили себе сильную боль, натягивая свои кольчуги, но капитан был слишком великодушным человеком, чтобы позволить себе расхохотаться.

Смеяться-то он не смеялся, но зато приказал выпороть нас. Действительно, если какая-нибудь горожанка пристает к воину из стражи нормандцев или северян, в то время как упомянутый воин находится при исполнении служебных обязанностей, то по закону она обычно получает сорок плетей, а он остается без похлебки.

Мы возмутили спокойствие не одного, а двадцати не то северных, не то нормандских стражников. Это значило, что каждая из нас получит в наказание восемьсот плетей по голой спине.

Подобное решение привело к дальнейшим попыткам освободить нас от одежд, поскольку необходимость стегать плетьми по совершенно голым спинам оказалась из тех вещей, в которых этот капитан, знавший, вообще говоря, не слишком многое, разбирался очень хорошо.

Во время последующей операции по обнажению нас или хотя бы должных участков наших тел он милостиво согласился разделить наказание поровну между нами и урезал наш приговор до четырехсот плетей на спину.

В этот момент один из стражников попытался заговорить.

– Молчать! – гаркнул капитан.

В присутствии капитанов говорят лишь капитаны.

Стражник вновь попытался заговорить, несмотря на атмосферу страха, пропитывающую помещение.

– Молчать! – повторил капитан. Это слово он знал хорошо.

И все-таки настырный стражник умудрился указать ему на то, что мужчины обычно умирают, получив около двухсот ударов плетью, и, хотя женская плоть, без сомнения, более вынослива в таких случаях – это подтверждается родами и мужниными побоями, – никто не может сказать ничего определенного насчет толщины кожи на наших спинах и потому нельзя быть уверенным, что наказание не превратится в смертную казнь, а в этом случае за разрешением нужно обращаться к вышестоящему начальству.

Еще одна истина, которую капитан знал наверняка, заключалась в том, что старше капитана начальников не бывает.

– Капитан, – раздался чей-то голос, – они к нам не приставали – это мы приставали к ним.

Последовавшие за этими словами действия военные трактуют как мятеж, иначе говоря, это самопроизвольные проявления несогласия, отказ выполнить приказ или протест. «Уи! – орали они все. – Уи! Уи! Уи!» В первый и в последний раз эти дурацкие нормандские «Уи», которые они к тому же произносили как «Ойль», звучали в моих ушах по меньшей мере вполовину так же приятно, как наше родное отрывистое «Ок».

– Я собираюсь освободить вас от наказания, – сурово произнес капитан, пристально глядя на нас, дабы удостовериться, что мы привели себя в порядок. – Но не потому, что меня убедили их свидетельства, а потому, что восемьсот ударов плетьми слишком утомят правую руку воина.

Стража возликовала, лишившись за это похлебки.

Как только мы оделись, капитан вытолкал нас из караулки, выгнал пинками из Пинты и вышвырнул из замка.

Мы плюхнулись на задницы посреди двора, где нас снова едва не изнасиловали.

Мне следовало бы выразиться поточнее, сказать «чуть было снова не изнасиловали». В противном случае какой-нибудь нечистоплотный историк заключит из вышесказанного, что один или более членов отряда дворцовых стражников (я имею в виду член одного или более членов отряда дворцовых стражников) сумел в какой-то момент проникнуть в наши бешено крутящиеся и поэтому недосягаемые для них тела. Нет, не успел.

Когда мы отлепляли наши покрытые кровоподтеками телеса от булыжной мостовой, мне напомнили то, о чем все женщины знают (некоторые даже этим пользуются), а именно следующее: раскидывая руки и ноги в попытке подняться из сидячего положения, вы являетесь перед олицетворяющими мужской пол в довольно привлекательной для них и даже провокационной позе, ибо она позволяет метнуть мимолетные, а иногда вовсе и не мимолетные взгляды на те части женского тела, которые в ином случае никогда не попадают мужчинам на глаза.

Нас тотчас же окружили несколько сотен возбужденных нашим видом крестоносцев. Они все ближе подбирались к нам, хотя тем, кто стоял совсем уж близко или далеко, но с подветренной стороны, пришлось крепко зажимать носы.

– Мы могли бы помыть их, – сказал один из них.

– Сполоснуть под насосом, – предложил другой, – или окунуть в вино. Тогда они запахнут слаще крыжовника.

От позора нас спасло появление рыцаря и оруженосца, которые привезли нас сюда.

– Это козочки лорда Симона, – заявил наш рыцарь. – Если кому-то захочется приправить их пообильнее, то пусть договаривается с ним.

Крестоносцы ругались, но нас больше не трогали. Наш спаситель усадил нас на ломовую лошадь и сказал:

– Они действительно воняют выгребной ямой, как вы и говорили. А сейчас мне приказано швырнуть их обратно в кучу дерьма на том берегу реки, откуда их милости и явились.