Некоторое расстояние мы преодолели быстрым аллюром, но вскоре поняли, что с такой скоростью долго скакать не сможем. Девушка-Рыба сбросила свою листву, и ее опять охватила склонность к танцам. Если исключить одну захватывающую дух эскападу, совершенную ею на крупе боевого коня, которого они делили с ля Мамлон, для Виолетты это означало необходимость спешиться. Средство передвижения, отвергнутое одной шлюхой, едва ли подойдет другой, так что через двадцать шагов Мамли последовала ее примеру. Почти сразу же после этого лошадь ускакала.

Невозможно осуждать Горбуна и Немого за то, что каждый из них захватил по лошади. Они – мужчины, а мужчинам свойственно поступать подобным образом. У нас, например, если знатный человек владеет десятком лошадей, то сам он усядется на самую быструю, всех своих женщин усадит на самую жирную, а свой меч, запасные шляпы и клетки с соколами распределит между оставшимися восемью. По обычаю, который строго соблюдается, женщине не дают сидеть в седле одной, чтобы она там не шалила. Конечно, это не касается таких, как я, имеющих знатную и влиятельную родню, ибо они ездят в дамских седлах и защищены от всего, кроме как от падения и удара задницей о камень.

С Девушкой-Рыбой осложнений не предвиделось. Виолетта ля Вьерж могла дотанцевать до Каркассона быстрее, чем мы – доскакать. Мамли вот совсем другое дело: она так натерла себе между ног покупкой веревок, что еле передвигалась ковыляющей поступью. С Мамли, сидящей по-мужски позади меня на свернутом плаще, мы приблизились к деревушке Сен-Мари-ля-Драгон как раз в тот момент, когда она занялась огнем.

Железноликий отправился вперед разведать обстановку. Возвращался он с той максимальной скоростью, какую могли выжать жестяные ноги из его клячи.

– Братья нас опередили, – прошептал он. – Парочка Монфоров – старший и сластолюбец.

– Как же это могло случиться?

Где-то вдали кричали женщины, но не очень долго. Слушая их, Ферблан припал губами к голеностопному суставу, потягивая, как я думаю, вино через шарнир.

Они привели с собой только вассалов, причем на них была обычная одежда, а не плащи с крестами. Думаю, они торопились в расчете на добычу. В Безье ведь кроме пламени и взять-то нечего.

– Теперь эта деревня пылает.

– Да, все сгорит: и святая, и дракон[21]. Твоя страна – трут, Перроннель, а их улыбки – кремень.

– В обычных одеждах, говоришь?

Горбун провел рукой по совиным перьям на одной из своих стрел и приложил ее к тетиве.

– Оставь это, – приказал Ферблан. – Там у каждого из братьев воинов побольше, чем заклинаний у тебя в колчане.

– Да я двумя выстрелами мог бы разнести весь этот крестовый поход.

– Как ты хвастаешь. Мудрый лучше отойдет в сторону и посчитает по пальцам. Смотри, здесь нет Альмарика, нет папы, нет короля. И учти еще следующее: пока этот Мерден жив, миру нужен Симон, чтобы держать его в узде. Я приведу вам пример из того, что увидел в Сен-Мари-ля-Драгон.

Мы смотрели в щель между пробковым дубом и скалой, определяя, в какую сторону бежать. Железноликий рассказал нам, что он только что видел Ублюдка, который тащил двух молоденьких, отчаянно отбивающихся сестер, обхватив одну правой рукой, а другую – левой, и явно намеревался поразвлечься с ними. Симон остановил брата, и по его приказу тот бросил девушек в огонь. «Прояви к женщинам расположение, – заявил он, – и она ухватится за возможность заговорить с тобой. А дай ей минуту поболтать, и ты начнешь жалеть ее». Он явно не знал, как смотрит на эти дела его братец, но мысль была благородна.

Я завизжала от ярости. Когда девушка лишается матери и отца, она ощущает пустоту там, где раньше жили свет и мудрость. И как же быстро она стремится заполнить этот вакуум сознанием своей собственной важности.

– И вы не попытались их спасти? – завопила я.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

– Вы защитили меня. Вы рисковали жизнью, если жесть, конечно, живая. Быть может, это очень достойные девушки.

– Я не стал бы спасать тебя от костра, – ответил он. – Костер очищает душу, Дева. Я спас тебя от другого, ибо из этого ничего хорошего выйти не может, в особенности прямо перед смертью.

Я не знала, что и ответить. Да и вообще говорить оказалось довольно трудно. От самой деревушки ужасно пахло, а от тел ее жителей несравненно хуже, возможно, потому, что пламя было не таким жарким, как в Безье. Я поискала глазами Девушку-Рыбу. Вся она, включая голос, исчезла.

Поиски Виолетты ля Вьерж мы вели очень осторожно. Люди Ублюдка шныряли повсюду, охотясь на овец и гусей и выделывая свои старые трюки с курами. Они также учили вассалов Симона дурным манерам.

Я нашла Девушку-Рыбу под одним из них. Он был весь в цепях и прочих железках. Не знаю, чей герб красовался у него на щите, но ему и в голову не пришло снять с себя крест перед совокуплением. Он лобзал ее шею, от чего та пошла сыпью, а она кусала его глаза.

Не зная, что делают люди друг с другом в таких ситуациях, я обратилась к ним со всей возможной деликатностью и осторожностью.

– А ты действительно хочешь, чтобы этот малый лежал на тебе? – спросила я.

Ее хихиканье было таким же безумным, как всегда, но глаза смотрели печально, и она отбивалась от него.

Этот подонок выругался через плечо, как будто я прервала что-то очень интимное. Я подобрала здоровый камень и уронила ему на шею. Потом мы вытащили из-под него Виолетту, и она снова умчалась в танце.

Горбун протянул мне руку, словно я совершила нечто достойное.

– Леди Перроннель, – промолвил он голосом, хриплым от нахлынувших эмоций, – можете звать меня Жиббю.

Его имя так же ласкало слух, как его горб – зрение, но ведь кто-то дал его Горбуну, и я радовалась, что наконец его узнала.

У Немого имени не было, да и будь оно, бедолага не смог бы нам его сообщить. На секунду он обнял меня своими дряблыми руками, и должна сказать, что я содрогнулась – я предпочитаю мужчин с мускулами на костях.

Меня передернуло вторично, когда он дотронулся носком башмака до лежащего без сознания крестоносца. Шея мерзавца была сломана. Позвонки стукались и скрежетали друг о друга, как побитая черепица на крыше.

Горбун Жиббю подобрал меч мертвеца.

– Ты бы лучше ходила с ним, Перроннель, – посоветовал Железноликий. – Он будет выглядеть так же нелепо, как твои распущенные волосы, но это лучше, чем пробивать черепа камнем.

Клинок был широким, но легким и довольно острым. Если бы я разбиралась в таких вещах, то сказала бы, что он испанский.

Виолетта ля Вьерж уже вытанцовывала довольно далеко от нас. Мы решили последовать за ней.

– А как это шлюха может быть девственницей? – спросила я.

Горбун многозначительно улыбнулся, но ничего не сказал.

– Я хочу сказать: как можно быть шлюхой и оставаться при этом девственной?

– То, что ты видела сейчас, нехарактерный пример, – объяснила ля Мамлон. – Она не работала, а он пытался отовариться на дармовщину.

– Шлюха всегда в выигрыше, – заметил Горбун. – Ты всегда платишь ей раньше, чем она опрокинется на спину. Не так ли, Мамли?

Ля Мамлон держала себя с большим достоинством.

– Мне платят раньше, чем узнают, есть ли у меня спина, чтобы опрокинуться на нее.

– Но если ты хочешь остаться девственной, – настаивала я.

– Я хочу сказать, что мужчины могут быть очень жестоки и назойливы.

Горбун захихикал, но это хихиканье осталось где-то в глубинах его капюшона и бороды.

– Если ты хочешь остаться девственной, Дева, тебе нужен друг, который будет ронять камни на головы твоих возлюбленных.

Ля Мамлон не могла делить Нано со мной до скончания века. Двигаться в танце она тоже не могла, разве что на ягодицах, но и в этом случае и даже по песку она все равно бы сильно отставала. Мамли нуждалась в свежей лошади.

В полях к западу от Безье и за Сен-Мари-ля-Драгон лошадей было видимо-невидимо: привязанных, стреноженных или просто свободно пасущихся. Без особого труда мы поймали ей одну из них. Это была кобыла, свободная, оседланная и голодная. Она могла принадлежать одному из этих мясников-пилигримов или же угольям, вероятнее, первое; так что, взяв ее, мы сочли свой поступок справедливым.

– Ты из катаров, значит, ты еретичка, – стыдила ее Мамли. – И надо дать тебе христианское имя.

В то время как один наш целый мужчина и двое наших половинок подсаживали ее в седло, она добавила:

– Нарекаю тебя Пипи.

Под тяжестью ля Мамлон кобыла захрапела, но согласилась с данным ей пророческим именем. Хвост ее то ли повредили, то ли плохо подрезали, и он походил на обрубок виноградной лозы, а поэтому зад ее выглядел на редкость аккуратно. Об этой части ее тела нельзя не упомянуть и, памятуя о некоторых событиях, происшедших с ля Мамлон, не исследовать ее. Павший ослик мог бы похвастать огромным отверстием, похожим на пасть, что вечно начеку, зубастую и языкастую, хотя, возможно, и беззубую, и, как я уже отмечала – оно часто издавало звуки.

У этой кобылы зад оказался настолько маленьким, что туда не вошел бы ни клюв королька, ни мизинец младенца. И сколько я ее знала, я никогда не видела, чтобы она, цвета пролитого на улице вина или переваренного ревеня, опорожняла кишечник, несмотря на изрядное количество поглощаемого сена, травы, брюквенной ботвы, бурьяна и чертополоха.

Представьте же мое изумление, когда она в первый раз издала непотребный звук. Это случилось в ту же секунду, когда ля Мамлон уселась в седло. Это было даже не сладкоречивое писклявое рычание, а отчетливая многоголосая канонада, звучащая громче, чем двадцать четыре монаха, взывающих к Пресвятой Деве Марии, их единственной земной любви.

Задние губы Пипи почти не изменили своего выражения при прочтении этой молитвы, – разве что сложились, как для поцелуя.

Я ехала за ней, и очень близко. Как только первая песнь закончилась, она завела вторую. Эта исполнялась погромче, как будто ее выпевал хор из девяноста девяти монахинь в сопровождении бесчисленных отшельников, жующих папоротник в лесах по соседству в борьбе за право хоть одним глазком взглянуть на святой престол Божий. Ее большие, печальные, широко открытые глаза смотрели настороженно, не мигая, и казались такими торжественными, словно она уже переселилась в лучший мир.

Я перестала доверять своим чувствам не тогда, когда впервые услышала затяжные рулады Пипи, а когда поразмыслила и над вчерашними руладами ослика. На ля Мамлон я грешить не могла. Она объяснила мне, что шлюхи никогда не пускают ветры – у них и так каждый глоток воздуха на счету. Кроме того, ослик делал это даже тогда, когда она на нем не сидела, и даже тогда, когда он умер и мы похоронили его.

Где-то здесь и находилась разгадка, если она вообще существовала, но разгадка чего? Пипи снова запела.

Один из нас, должно быть, чревовещатель. Чем больше я размышляла над этим чудом, тем больше понимала, что это должен быть Железноликий, тот, рот которого скрыт, и кто с легкостью мог проглотить рожок. Я уже думала, что он, возможно, актер, жонглер, фокусник или заклинатель. Кем же еще более считать это безногое существо, как не карликом с ярмарки, умеющим колдовать, вещать собственным чревом, заставлять молоко свертываться и гадать по магическому кристаллу. Всем этим фокусам он научился у таких же, как он сам. У него есть ноги, что успокоило меня, но они запрятаны. С другой стороны, они в хвастуна – слишком велики для него. Да, он должен быть карликом или кем-то таким же хитроумным – гномом или даже маленькой мартышкой, порождением мужчин с противоестественными склонностями, которые, наверно, принимали его отца с черного хода своих замков, а среди них и тот аристократ, с которым, по его словам, он состоял в родстве. Мой дядюшка Крепен был из их числа и впоследствии его укусили в зад.

Меня это открытие не успокоило. Карлик может оказаться и демоном, точно так же, как и демон, если захочет принять обличье карлика – в доспехах или без оных.

Говорят, человеческая челюсть заживает быстро, но далеко не так быстро, как женские интимные места. Чтобы снова стать работоспособной, «о-го-го» ля Мамлон потребовалось не более чем передохнуть немного на хорошей лошади.

Это обстоятельство послужило нам на пользу. Мы проголодались, к тому же постепенно нагнали тех, кто покинул Безье, и прочих трусов, бежавших от крестоносцев. Среди беглецов находился и Соломон из Героны с целой вереницей вьючных лошадей, груженных ящиками, а также бродячие поденщики, резчики по камню, здравомыслящие горожане, а также всякие оборванцы, которым кроме жизней и спасать-то нечего, но уверенных в том, что жизни эти достойны спасения.

Пипи перешла на рысь, но ветры все еще не пускала. Это больше, чем что-либо другое, убедило меня, что Ферблан распоряжается здесь по своему усмотрению, поскольку кобыла, то и дело поступающая так неблагородно, может нагнать меланхолию на недавно потерявшего семью мужчину, который ищет утешения, и совершенно отвратить его от восседающей на ней шлюхе.

Если старина Железноликий не шарлатан и не воин, то он, очевидно, священник, ибо всегда страстно разглагольствовал перед теми, кого вскоре вынуждал снять с себя последнюю рубашку.

Он обратился к ней – огорченной и неуверенной – еще до привала.

– Неужели ты не чувствуешь жалости, – вопрошал он, – не содрогаешься от ужаса и стыда при мысли о всех тех мужчинах, которые были с тобой прошлой ночью, а теперь предстали перед Богом живым?

– Нет, – просто ответила она. – Я радуюсь, что они познали меня, ибо на Небесах такого уже не будет.

– Смерть застигла их в чаду вожделений. Не следовало ли им подготовиться к ней более достойным образом?

– Священник не смог бы их подготовить, ведь они – не женщины. Я расскажу, что говорили мне многие из них, – добавила она после некоторого раздумья. – Они говорили, что лежать в руках моих (имея в виду – между ногами) – Рай земной. Я искренне верю, что если грешник познает меня, то это послужит самой веской причиной, чтобы попасть в сон ангелов Господних. Если бы я думала иначе, я бы вам честно об этом сказала.

И она, бедняжка, заплакала такими горькими слезами, каких я у женщин и не видела. Немой тоже захныкал, а Горбун застонал от вожделения.

Никто не мог надолго испортить настроение ля Мамлон, а уж тем более Ферблан. Она наказала его за алчность, остановившись перед самым убогим беглецом во всей этой процессии, облаченным в тунику, почти не прикрывавшую ног и короткую даже для его зада, к тому же выглядевшую не просто бедной, а и поношенной.

В тот же миг ее избранник стал королем, потому что стоило ля Мамлон раскрыть объятия или раскинуть ноги – она дарила целый мир.

– Вперед, мои уцелевшие храбрецы, – хихикала она. – Ну-ка, освежитесь во мне.

– О, моя несчастная жена! – рыдал один из беглецов. – О, несчастная сестра моей несчастной жены!

– Вот теперь-то тебе и нужна хорошая шлюха, – утешала его Мамли, – шутка ли – сразу двух женщин позабыть. Я стою недешево, но израненные ветераны лет двадцати пяти, вроде вас, могут взять меня за полцены. А этот вот жизнерадостный мальчишка рядом с тобой получит бесплатно, если, конечно, не будет жадничать.

– А сколько это – полцены? – поинтересовался какой-то беззубый старикашка, перекинув мешок с серебряными украшениями с одного плеча на другое.

– Половина того, что у тебя есть.

В конце концов она обслужила их всех за пригоршню дикого чеснока, корзину корнеплодов и кувшин вина.

– Может, это и унизительно, – заключила она, – но ужин есть ужин.

И ужин состоялся, хотя запах стоял такой, как будто кто-то вновь изображал ее лошадь.

Однако запах даже успокаивает, когда лежишь под мерцающими звездами на росистом холме.

В этот вечер мы улеглись не слишком рано. Не успели мы толком взглянуть на наших соседей, а соседи – на ля Мамлон, как раздались женские причитания.

На женщин зашикали, приказывая успокоиться. Видимо, кто-то умер. Горожане не привыкли переносить тяготы пути, в особенности когда войско наступает им на пятки. Для пожилого мужчины, лет сорока с лишком, бремя волнения оказалось непосильным. Его кончина сподвигла его жену, мать, дочерей, сноху и внуков оплакивать несчастного так же громко и горестно, как они сделали бы это дома.

Железноликий не упустил случая прокомментировать это событие.

– Чем скорее он обратится в прах, тем скорее они поймут, что смерть – не стоит того, чтобы лить слезы, – объяснил он Горбуну.

– Почва каменистая, а у меня только кинжал, – пожаловался Жиббю. – Впрочем, при всем этом похоронить его будет легче, чем ослика, хотя он и жирен.

Железноликий удивил меня и очень порадовал близких покойного, прочитав впечатляющую молитву у свежего могильного холма. Потом он минут десять заунывно распевал по-латыни, что заметно охладило их чувства. Мы вернулись к углям костра и остаткам ужина.

– Будем надеяться, что его могила продержится до утра, – заметил Горбун. – Или, по крайней мере, до тех пор, пока мы отсюда не уйдем. Как глубоко тело ни закапывай, собаки все равно до него доберутся, а волк, кабан или медведь роют еще глубже.

– Да, не так уж приятно, если тебя сожрет медведь, – пробормотал Ферблан. – Хотя с этим легче примириться, раз уж ты мертв.

Немой тоже принес новости. Правда, он излагал их таким отвратительным способом, что я даже обрадовалась, когда событие сообщило о себе само. Секунду-две я думала, что на нашем холме произошло землетрясение или же свежевскопанная земля возвращает тело усопшего, а потом до меня дошло, что у одной из родственниц покойного начались родовые схватки, и она вот-вот разродится. Мы снова оставили еду.

Рожала младшая дочь умершего, девушка не старше меня, пребывающая в том же ужасе, что и корова, телящаяся вверх ногами в бурном потоке. Немой тотчас же успокоил ее, возможно, потому, что полом он явно не походил на повитуху и к тому же был совсем не так болтлив, а вот присутствие Ферблана всегда пугало людей. Мне стало интересно, что думает роженица о своем окружении, которое состояло из безъязыкого, Горбуна, женщины с распущенными волосами и Ферблана – безликого собственной персоной, казавшегося не то привидением, не то вороньим пугалом, не то метлой, на которую напялили дуршлаг. И все это при лунном свете.

Смотреть на акт рождения было так же неприятно, как на змею, вылезающую из старой кожи, вот только происходило все гораздо более шумно. Должна сказать, что, появившись на белый свет, младенец удовлетворенно пискнул.

– У нас здесь – целый мир, – восторгался Ферблан, – целый мир! Один умирает, другой рождается.

Он говорил, как говорит правитель, осматривающий свои владения. И не без веских оснований – сегодня вечером ему представились несколько молодых людей, как будто они – ополченцы, явившиеся в замок заступать на дежурство. Старик Твердоголовый воспринял это как должное и мысленно взял их на заметку. Среди нас он был единственным вооруженным рыцарем, даже если все его титулы – не более чем вымысел. Создавалось впечатление, что к Каркассону он подойдет со свитой, большей, чем его предыдущий эскорт из уродов и шлюх.

Естественно, не меньшим авторитетом пользовался и Соломон из Героны. Мужчины держались поближе к нему, осознавая значимость его вьючных лошадей. Как говаривал мой батюшка: «Дай человеку веревку, а ослы вскоре привяжутся к ней».

Мне нравилось, как говорит Соломон из Героны, и я отправилась спросить у него, чем же он так привлекает людей.

– Вы – еврей, – подначивала я его, – и к тому же чужеземец. Так почему же люди идут к вам?

– Евреи – потому, что они евреи. А прочие – потому, что хотят первыми узнать дурные вести.

– Дело не только в этом, – запротестовала я.

– Сдается мне, я объяснил вам основное. Добавлю, пожалуй, лишь немного. Мужчин, что лежат на земле вокруг меня, и их женщин я бы уподобил каплям застоявшейся воды. Они приходят ко мне, чтобы научить себя струиться.

– Я не понимаю вас.

– Сейчас поймете. Они приходят туда, где поток течет быстрее всего. Мы, евреи, течем уже столетиями, леди Перроннель, где действительно сильное течение, а где – прямо-таки водовороты.

– В Каркассоне вы будете в безопасности?

– Он неприступен, леди.

– Безье тоже был неприступным.

– Стены построены людьми. Иногда Господь Бог сокрушает их с помощью трубы. – Он мягко улыбнулся и добавил: – Но, я полагаю, не в этот раз, ибо мой Бог не участвует в этом, а ведь именно он разрушил Иерихон.

Поблагодарив его за беседу, я вернулась на занятую нами часть холма, где – не могу не сообщить вам – меня ожидали одна-две женщины и несколько мужчин, притязающих на положение в обществе. Они пришли, поскольку увидели во мне матушку, а может быть, поняли, кто я, или догадались о моих связях.

Таким образом в нашей компании появились сразу три лидера, ни одного из которых не выбрали, и она разделилась на три группы. Лишь один человек смог в мгновение ока сплотить всех нас воедино, и этим человеком была ля Мамлон. Они падали ей на колени, как вишни – в подол Мари-Биз. Я говорю о мужчинах. Женщины оказались не такими решительными, они сидели поодаль и держали нос по ветру.

Я обратила на это внимание Мамли, когда мы покончили с остатками ее корнеплодов:

– Куда бы ты ни пошла, женщины не спускают с тебя глаз.

– В такие моменты глаза у них пропадают, – улыбнулась она. – И уши тоже, как будто их нет вовсе. А между тем и те и другие – под моими юбками, пытаясь найти, где прячутся задницы их мужей. – Она расхохоталась. – Меня же не просто так называют ля Мамлон. Меня в сущности окрестили Холмиком, потому что мои груди – это холмы, на которые поцелуями взбираются все мужчины.

– Кто говорит тебе это?

– Собачья Шкура, – ответила она, снова став серьезной. – Раймон Собачья Шкура наложил заклятие на мои соски: на один – для будних дней, на другой – для воскресных.

– А как насчет соска для дьявола? – раздался голос Железноликого.

Он расстался со своими ополченцами и с огромным вниманием слушал наш разговор.

– У меня нет дьяволова соска, – запротестовала Мамли. – Даже сам Собачья Шкура не мог одарить меня им. Я, как и все мы здесь, – христианка. То есть я хочу сказать, что каждое воскресенье хожу к мессе. Пока жива. А как умру, так, надеюсь, надо мной и Consolamentum[22] пропоют.

– Это – твоя религия на воскресенье и на день кончины, – сказал Железноликий. – А как насчет будних дней?

– Я – ведьма. И следую путем омеловой змеи да зеленого круга.

– Зеленая девчонка, занимающаяся белой магией?

– Только до тех пор, пока волки не завоют в полночь.

– И что потом?

– У меня зудит внутри, и тогда я следую черной тропой луны.

– А что Раймон де Брусе?

– Я видела его звезды, пила черное вино в его кругу и даже позволила ему показать мне своего рогатого господина.

– И что?

– Я поцеловала его член, да.

– Не удивляюсь, что у тебя внутри зудит.

Она была как мир, эта девушка, как мир, в котором можно растить чудеса.

Я рыгнула, переполненная ужином и светом звезд. Я рыгнула и сказала:

– Очень многие мужчины имели тебя, ля Мамлон.

– И я их имела.

– Очень многие мужчины.

– Если ты хочешь мыслить цифрами, – да.

У нее начинало портиться настроение.

– Ведь ты была уже с шестью или семью с тех пор, как мы приступили к ужину?

– Нам всем нужно есть, не так ли? А потом, один из них совсем мальчишка, а второй – его прадед, который плюхнулся мне на колени и пытался подняться, ухватив меня за уши.

Когда я видела его, он вовсе не пытался подняться, а скорее заваливался все ниже и ниже; но я пропустила ее объяснения, ибо собиралась задать Мамли очень важный вопрос:

– Скажи, а как получается, что ты никогда не бываешь… Как бы это сказать?.. Беременной?

Обычно я краснею, произнося некоторые слова, но после встречи с Мамлон заметила, что это случается все реже.

– Беременной? – переспросила она. – Я – с ребеночком? – И захихикала, польщенная этой мыслью. – Я беременела, и даже несколько раз; но моя мама показала мне, как надо кашлять, – пояснила она. – Должна сознаться: обнаружить вдруг, что ты забрюхатела – крайне неприятно.

– А как же ты избегаешь этого?

Я чувствовала, что об этом должна знать каждая женщина.

– Если девушка не хочет обнаружить лягушек в своем пруду, она должна держать головастиков подальше от своей канавки – и это мой тебе первый совет.

Затем она описала мне еще один способ.

– Но это отнимает столько времени, Мамли, все это складывание и вымачивание ткани и…

– Да, времени-то девушке как раз и не хватает, когда она познается с мужчиной, правильно, Перроннель. Точно так же с уксусом или лимоном. Поэтому если девица вертит задом, а парень ее сговорчивый, она должна ложиться к луне.

– К луне?

– Шлюха всегда должна знать, где луна – и днем, и ночью. Прямо как крестьянин, который подводит быка к корове.

– Рогами к луне?

– Самый верный способ забеременеть. Солнце еще надежней, но роды будут с осложнениями. Да ладно, шлюхе-то не нужны ни луна, ни солнце, да и тебе тоже. Поняла?

– Абсолютно все поняла.

– А я забеременею через месяц-другой, забеременею – и никаких выкидышей. Так мне предрек Собачья Шкура.

– А кто такой Собачья Шкура? – Как будто я не знала! Ни у одного человека нет такой власти. – Да кто он такой, чтобы предсказывать то, о чем невозможно знать заранее?

– Ты, может, и хозяйка юбки на моей заднице, Перроннель, или была ею вчера. И этого плаща поверх юбки. Но секретам, что в моей голове, ты отнюдь не хозяйка.

– Ля Мамлон, если ты веришь прорицателям, у тебя вообще нет головы.

– Де Брусе Собачья Шкура – не прорицатель. Он предсказывает лучше, чем простой прорицатель, и многие из его предсказаний сбываются! Спроси любую головешку в Безье. Он – великий маг, он мой друг и повелитель.

Я пыталась было еще поддеть ее, но она меня утихомирила:

– Ты очень испугалась, когда повстречалась с ним.

Нет никого высокомернее шлюхи во время размолвки с приятельницей, и ни одной шлюхи в мире столь же вздорной, как ля Мамлон. Я похолодела, как и в тот раз, когда она заговорила о Раймоне Собачьей Шкуре, а при воспоминании о нем мне стало так зябко, как будто само Зло оголило меня.

Я содрогнулась. Немой тихонько подобрался поближе, чтобы успокоить меня. Горбун Жиббю шутя заметил:

– Может, Перроннель увидела демона, которого этот прорицатель держит под плащом.

Смеха не последовало. Железноликий мрачно добавил:

– У него действительно есть демон. Я его видел. Довольно странный маленький бесенок, которого Шкура содержит в горшке, и тот наставляет его в заклятиях. И если Собачья Шкура здесь не страшит никого (это было сказано для Горбуна), то он страшит меня. Раньше я думал, что этот демон – я сам. И вы так подумали бы, если б хоть раз увидели его лицо.

– Мы, правду сказать, еще не видели вашего, – сочла я необходимым высказаться.

– В точности так, дитя мое. Ты то и дело сообщаешь нам очевидные вещи. Это – твой конек.

Теперь пришел мой черед помрачнеть. Помрачнеть и снова содрогнуться, потому что лицо Раймона де Брусса не покидает меня и во сне.

Однако я бодрствовала, клянусь – бодрствовала, когда произошло это ужасное событие: Раймон Собачья Шкура объявился среди нас собственной персоной. Лишь секунду назад он был воспоминанием и вдруг возник таким, каким я видела его в последний раз: речь, звучащая в воздухе, голос низкий от шипения угольков.

– Добудь ее для меня, – послышалось мне, как он шепчет над ля Мамлон. – Приведи ее ко мне. – Голос приближался и становился все громче. – Эта ведьма поднимает меня так же, как дрожжи – тесто.

А я-то думала, он улетел к часовне на холме Алариха – да пусть хоть на своем плаще, мне-то что? – и разделяющее нас расстояние позволяет издеваться над нами. И вот теперь он появился здесь, а если не он, то по крайней мере его голос и откровенность, с которой он описывал, как я действую на него, заставила покраснеть даже ля Мамлон.

Так Раймон Собачья Шкура объявил о своем вожделении ко мне: будто мои бедра – печь, а жезл его – не более чем палочка из теста, вздымающаяся от дрожжей. Когда мне было четырнадцать, трубадур успел напеть мне столько, что Констанс де Кулобр надавала ему пощечин. Я получила предупреждение.

И слава богу. Сейчас, когда Мамли погрузилась в глубокий сон – ведь она, по ее же собственным словам, прислужница Собачьей Шкуры, – он явился перед нами. По-прежнему в красном плаще, окутывающем его с ног до головы, он легко коснулся Мамли, проходя мимо, и, приблизившись к нашему затухающему костру, провозгласил:

– Я намерен взять тебя, Перроннель де Сен-Тибери. Но не просто как мужчина берет девушку – хотя, можешь быть уверена, я насажу твою маленькую зудящую девственность на то, что уже отчасти показалось тебе, но как невесту в день шабаша, когда я предстану во всей славе моего малого Ритуала.

Эти слова внушали ужас, и я нервно захихикала – так сильно они подействовали на меня.

– И в эту ночь я не только посажу тебя задницей в заросли орляка[23], моя маленькая хныкающая отступница, – я извлеку из тебя душу и, обнаженную, буду вечно держать при себе.

Он ухватил меня за подбородок прежде, чем Железноликий смог долязгать до него, а Горбун – отбросить его руку, хотя в итоге им это и удалось.

– Все нечистое – сожгу, – загремел маг, – все чистое…

В этот момент Жиббю оторвал его от земли и швырнул в темноту, однако голос Собачьей Шкуры звучал по-прежнему громко, как будто губы Раймона находились прямо у моего уха. А потом он зазвучал у меня в голове:

– Я проглочу тебя с костями и потрохами, даже с легкими и твоим пульсирующим сердцем. Когда же я покончу с твоей плотью, единственным, что не сгорит в пламени, будет твой хребет.

Голос пробивался из темноты, тесня Горбуна и отталкивая в сторону Железноликого.

– Я так и задумал, моя Перроннель: именно твой хребет – это земля в тебе. Ах! Как он трепещет! Это – все, что от тебя останется после моего огня. Он будет лежать на морозе, на холме Алариха, пока полуночные волки не начнут лизать его… Но они не станут грызть его, нет, Перроннель, – они будут знать, что он принадлежит мне.

Наконец Жиббю отшвырнул мага прочь, но голос его продолжал нашептывать из тьмы, сгустившейся вокруг костра, хотя Немой и раздул огонь так, что все вокруг осветилось, и Собачьей Шкуры не было видно.

– Твой хребет знает меня, как твоего повелителя, Перроннель. Сегодня, когда ты заснешь, почувствуешь меня как спинной мозг в позвоночнике.

Мерзкое создание. Как же мучительно вгрызался в меня его голос, звуча из вечного мрака, окружающего наш маленький костер.

– Загаси его, – прошипел Железноликий, и Немой засыпал пламя землей. – Этот дьявол Мерден гораздо ближе к нам, чем тот, и он убивает не только проклятьями.

После всего этого я еще долго не могла вымолвить ни слова. Отвратительно, когда мужчина говорит о твоих внутренних органах так, как это делал Раймон де Брусе. Когда нищие обращались ко мне на улице, нищие или оголодавшие по женщинам паломники, ни одному из них и в голову не пришло упомянуть мои глаза, костный мозг, внутренности и позвоночник или заговорить о намерении вставить свой жезл в мою духовную сущность.

Стоило нам затушить костер, а мне избавиться от видения, как раздались новые звуки. Какая-то женщина запела хороводную песню – не самый приятный звук для полуночи. Потом с десяток мужчин вступили в действие, не то отбивая ритм башмаками, не то вытворяя что-то наподобие, спьяну пытаясь дать достойный ответ, и девица захихикала, затем взвизгнула и заверещала: «нет-нет-нет!» – глупым, высоким, режущим слух голосом, напоминающим клич, призывающий самца лисицы в охоте. Конечно, кроме лиса, никто не может признать это тявканье приятным, а нам следовало помнить о людях Мердена, у которых хвосты между ног всегда начеку, слышат они призывные женские крики или нет.

– Не волнуйтесь, – посоветовал Железноликий. – Солдаты никогда не ходят по ночам.

– Это может побудить их подняться пораньше, – заметил Горбун. – Вот-вот рассветет, стоит всхрапнуть пару раз или уж по крайней мере стоит солнцу взойти и глухарю вылезти из кустов.

Ля Мамлон наконец очнулась от транса, пребывать в котором мы все оставили бы ее с большим удовольствием.

– Это Виолетта ля Вьерж, – раздраженно бросила она. – Этот шум, гам – именно ее стиль работы.

И тут к нам вприпрыжку подбежала Девушка-Рыба. Выглядела она совершенно непристойно: ее голые ноги напоминали ивовые прутья, ободранные для плетения, а юбка, которая когда-то принадлежала мне и не привыкла к подобному употреблению, была высоко вздернута и сильно натянута сзади, подол же Виолетта держала в руках, как гусятница, собирающая яблоки.

Ее преследовали с десяток мужчин с разинутыми ртами и распахнутыми полами, у тех, конечно, кто мог позволить себе такую одежду. Они ошеломленно остановились, увидев не меня, как мне вначале показалось, а ля Мамлон, затем исчезли в темноте.

– Все они побывали со мной, – торжествовала Мамли. – А после того как мужчина побывал со мной, ему уже нечего дать и почти не на что надеяться.

Девушка-Рыба отпустила юбку, вернее, ту ее часть, что она собрала спереди, и оттуда посыпались всевозможные безделушки, монеты, плоды, несколько хлебцев, копченый окорок, ножи и мех вина. Она хихикала, охорашивалась и отряхивалась до тех пор, пока из юбки не выпало достаточно добра, чтобы нагрузить одного из вьючных ослов Соломона тюком, а то и двумя.

– Она зарабатывает больше, чем мы можем нести, – посетовал Ферблан. – А что касается ее девственности, то кому-то придется избавить девчонку от нее, покуда эта штука не уморила нас всех.

Горбун застонал в предвкушении. Девушка-Рыба продолжала хихикать, а ля Мамлон – фыркать в ее сторону. Немому здесь было нечего делать.

Железноликий направился к своей кобыле, разыскал плащ или что-то вроде этого и набросил его на Девушку-Рыбу, которая собиралась лечь спать. Она опустилась на землю не сразу, а постепенно, как лань, пораженная стрелой, или только что родившийся теленок. Железноликий дал ей немного хлеба и плодов из тех запасов, что она принесла, и Виолетта принялась шумно поглощать их, как она вообще делала все – шумно, но красиво.

– Мужчины платят по-королевски за такое представление, – признала ля Мамлон. – Но это – все, на что она способна. В то время как я больше похожу на чудо, и они рассчитывают, что чудеса обойдутся им даром.

– А сколько бы ты заплатил за чудо, Жиббю? – спросила я Горбуна.

– Я не верю в такие вещи, – солгал он. – И вообще я ни во что не верю.

Немой прыснул, и этот звук показался новым. Он засунул руку между ног Горбуна, который, мне на удивление, даже не пошевелился, чтобы ее отбросить.

– В это я верю, – через пару секунд проговорил он.

Железноликий стукнул кулаком по одеялу Девушки-Рыбы.

– Кое-кому придется покончить с ней, – снова пробормотал он.

Меня окружали уроды и извращенцы, а теперь еще – этот вот, не говоря уже о шлюхах. Немудрено, что я еще не выросла.

Третью ночь подряд и третий раз за сегодняшнюю ночь я пыталась успокоить в тишине свою душу и примириться со своим горем. Ничего не получалось. Под жестоким градом мужчина – это воробей, а женщина – на перышко поменьше. Как же я горевала по этому перышку, ибо отсутствие его становилось для меня пыткой.

Плоть часто не дает мужчинам покоя. Сие признавал даже батюшка, а уж матушка твердила это постоянно. Во время мора или кровопролития плоть, видимо, мучила мужчин сильнее, женское лоно начинало зудеть, а женское сердце – страдать, и таким образом страна заселялась людьми.

Сперва я считала себя исключением из всего этого, но вид крови в Сен-Тибери, а потом бойня в Безье подействовали на меня так, как я и предвидеть не могла. Я еще не жаждала связи с мужчиной и даже не томилась по поцелуям, но стала обращать внимание на самый обычный детский плач в нашем лагере, как, впрочем, и на случайный детский смех, и мне захотелось подружиться с мужчиной, с кем-нибудь не глупее Ферблана, но обладающим более мягким голосом и лицом, на котором кожа, а не железо. С каким-нибудь человеком.

Погрузившись в сон, я не увидела ни матушки, ни батюшки, ни бедной Мари-Биз и других домашних, ни леди из Кулобра, которая всегда так отчаянно порицала грешные сны. Во мне билось мое собственное существо, ни в малейшей степени не печальное, но странно настойчивое.

Это существо не являлось мной, но принадлежало мне, и никому другому, – такое же высокое, как я сама, такое же маленькое, но величественное и отдаленное, как темнота между звездами. У Фантома не было лица – только дыхание и губы, а между тем он беседовал со мной, я ощущала его руки. В основном он говорил устами и пальцами. Речью он напоминал священника на мессе, если бы я только могла представить хоть одного из них чистым существом. Я забыла, о чем он разговаривал со мной, но помню, что разговаривал голосом, который всецело гармонировал с непорочными глазами и взором, более отдаленным и сосредоточенным, чем у лягушек в том сне, который я увидела в канаве перед тем, как встретить Ля Мамлон.

Дыхание Безликого долго-долго касалось моих губ. Уста его пахли росой, мятой и свежестью. Затем его голос коснулся моих ушей, и он стал посасывать мочки, как кролик в соитии, только никакого соития не происходило. Я чувствовала невесомость его на своей груди, животе, на всем теле своем, которое оказалось крепко прижато к земле, несмотря на бесплотность.

– Дева, Дева! – зазвучал в моих ушах насмешливый голос Железноликого.

Так значит, этот дьявол Ферблан уже не в доспехах, а под моей юбкой и накидкой, и ведет языком по моему позвоночнику, забираясь в ямку, которой тот кончается, ямку, где у зверя начинается хвост, а у женщины – мир ее ожиданий?

Когда я отогнала от себя это видение и проснулась, то увидела, что Железноликий – по-прежнему в доспехах или в какой-то части их, – борется с Девушкой-Рыбой, крепко прижав Виолетту ля Вьерж к ложу из золы и маргариток. Он лежал на ней всеми суставами, лязгал и дергался, как краб. Уж не знаю, какие железные трубки он выдвинул из себя и сколько сочленений в них оказалось, но все они отчаянно трепыхались.

Сама же шлюха-девственница выла и стонала, сперва от страха, затем придя в состояние своего обычного сумасшествия, а потом от радости, словно монахиня, торжественно распевая gaudium[24].

Зло нередко происходит от добра. Но я никогда не видела, чтобы добро происходило из зла. Меня потрясло, что Ферблан, этот самозваный лорд, берет Девушку-Рыбу силой. Это зрелище так расстроило меня, что я громко расхохоталась.

– Прекрати хихикать, – через плечо предупредил Железноликий. – Женщина должна научиться смеяться, как ей подобает, и никогда не хихикать. Иначе ее по ошибке примут за курицу и кто-нибудь свернет ей шею.

– Я хихикаю потому, что мир устроен на редкость скверно. Он был скверным вчера, а завтра станет еще сквернее.

Я злилась, что не успею досмотреть сон.

– Каждый день начинается так же, как и предыдущие, – возразил Железноликий. – Так же, а иногда и получше. Каждое утро Господь дышит на стекло и заново протирает его.

Он позволил Девушке-Рыбе выбраться из-под его доспехов. Она не убежала и не стала танцевать, так что он покинул ее и направился к своей кобыле.

В свете восходящего солнца эти двое, одетый в доспехи краб и диковатая тварь, представляли собой довольно странное зрелище. Если бы кобыла Железноликого была женщиной, люди говорил бы, что у нее отвислый зад и острые локти. Не вижу причины относиться к лошади с большей жалостью, чем ко всем нам, и посему скажу сразу, что она была жуткой уродиной. Когда Ферблан залезал в седло, что давалось ему нелегко, он садился на животное, у которого кожа свисала везде, где только не выступали кости. И перед и зад ее худобой напоминали крысиные ляжки или хвост червя под водой. Поэтому даже в сражении, например, с Мерденом на мельнице, казалось, что она отступает, и моему лорду Ферблану выпала вечная доля выглядеть сидящим задом наперед.

Я сложила плащ, взобралась на Нано и подъехала к Ферблану. Другие уже вставали, за исключением Мамли, которая вертелась во сне, как уж на сковороде.

– Почему вы бежите от крестового похода, Ферблан? Ведь вы приняли христианство?

– Я никогда не принимал его, маленькая Перроннель. Христианство само взяло меня много лет назад.

Ненавижу это «маленькая Перроннель». Как бы ни были длинны его ноги, он все равно не выше меня.

Он положил железную перчатку мне на ногу – то ли справа, то ли слева от колена.

– Веселей, Дева, – произнес он.

Это мне тоже страшно не понравилось – Дева, разумеется.

Девушка-Рыба больше не танцевала, не визжала и не пела. Она взобралась на кобылу Железноликого позади него и теперь дрожала на ее покатом крестце. Кто-то подсадил Мамли, еще полусонную, на ее собственную лошадь.

Пока поднялись лишь осторожные евреи. Проезжая мимо Соломона, я поприветствовала его. Пипи больше не безобразничала, и Ферблан задумался о чем-то своем.

Проезжая холм, мы видели сотни семей, спящих вдоль дороги, ведущей на Каркассон. Рассветный воздух был полон их мерным дыханием, чиханьем мулов и фырканьем лошадей.