Ничто так не укрепляет в нации веру в себя и своих лидеров, как понесенное ею сокрушительное поражение, особенно когда катастрофа настолько глобальна, что не оставляет места для споров, запирательств или оправданий. Те, кому удалось выжить, сбиваются в одну кучу, подпирают подбородки бочонками или бурдюками, и очень скоро будущее вырисовывается им в гораздо лучшем свете; прошлое так ужасно, а настоящее столь безрадостно, что лишь день завтрашний таит в себе надежду. Так когда еще, в какую счастливую пору испытываем мы столь твердую уверенность в будущем?

После сокрушительного поражения у стен Мюре Раймунд Тулузский снискал благосклонность своих людей. Он сохранил голову на плечах, в то время как все находящиеся рядом с ним ее лишились, а вместе с головой лишились и гораздо более ценных отростков. Топтался ли он в нерешительности на подступах к полю брани или вполне решительно бежал с него, – в любом случае он показывал себя тем, кем и являлся на самом деле – человеком, с которым во время крестового похода нельзя вытворять все, что заблагорассудится, человеком, присоединяющимся к походу при малейшей возможности и одновременно вступающим в весьма действенные союзы со своими могущественными друзьями.

Что же касается той роковой атаки, так он никогда и никого не атаковал по собственной воле, это всем отлично известно. Просто его сбили с истинного пути этот болван из Фуа вкупе с чужеземной братией, пожаловавшей с Пиренеев, откуда всегда приносит скверную погоду. Перроннель из Сен-Тибери и шлюха, на которой она скачет верхом, тоже повинны в случившемся. Обе они – женщины или, по крайней мере, шлюха является таковой, и языки их сбежали вместе с ними. К счастью, Раймунд не слушал их, не слушает и никогда не станет слушать, ибо не в его правилах обращать внимание на рассуждения женщин. В их обществе он предпочитает заниматься кое-чем другим. Славный малый этот Раймунд. Он запросто осушает целый бурдюк вина.

Мы же считали, что лучше говорить совсем о другом, если задаться целью отыскать хоть какие-то признаки нашей победы в битве при Мюре.

Да, действительно, мы потеряли пятнадцать тысяч человек при столкновении армий, а большинство из оставшихся десяти тысяч утонуло, было распято или захвачено русалками, но ведь немало и северян получило раны, которые при удачном стечении обстоятельств могут загноиться.

Нам не терпелось вернуться на поле боя и посмотреть, что осталось от Железноликого.

Крестоносцы удерживали город, но не проявили ни малейшего желания рассиживаться в садах, и в этом некоторые историки усматривают признак их поражения: способность сохранить в своих руках поле боя является для таких писателей, как великий Цезарь, главным подтверждением одержанной победы.

Поле боя возле Мюре, несомненно, находилось в безраздельном владении покрывших себя неувядаемой славой мертвецов, а также тысяч ворон и мириад мух, тучами слетающихся сюда, чтобы выразить им почтение. Это был один из тех редких случаев, как выражаются трубадуры, когда «запах становится зримым» – ядовитые испарения образуют плотную завесу, сквозь которую вы скачете на лошади. Каждому из нас пришлось обернуть смоченными тряпками носы – свой собственный и своей лошади. Нано был особенно чувствителен к человеческому запаху.

Большинство моих испытанных в бою приятельниц – раздевальщиц трупов из Каркассона, конечно, находилось здесь, но для них необходимость распорядиться мертвым человеческим телом, после того как душа покинула окровавленную оболочку, была ремеслом, особым таинством и превосходным средством к существованию. Гораздо меньше мы приветствовали появление мародеров, которые пришли на поле битвы вовсе не ради того, чтобы обрядить трупы и привести их в порядок, пусть и рассовывая по карманам все, что попадется по пути, в качестве непременного и справедливого вознаграждения, а с тем, чтобы просто-напросто очистить мертвые тела от ценных вещей, зачастую отрубая при этом унизанные кольцами пальцы, вырывая серьги из ушей, а затем сваливая покойников в смердящую кучу – весьма тягостное зрелище для родственников ограбленных, особенно если те еще не успели окончательно испустить дух.

Но и такие люди показались просто ангелами небесными по сравнению с теми, кто двигался за ними следом – работающими на аптекарей анатомами, расчленителями трупов, лишающими воинов разных частей тела ради выгоды своих хозяев, этих отвратительных пиявок, сбывающих девицам любовное зелье, приготовленное из растертых в порошок мужских яичек, или якобы приносящие счастье кошелечки, изящно украшенные зубами благородных рыцарей. Истины ради заметим, что подобный кошелек лишь побуждает бросаться на его владелицу всех проходящих мимо собак, а случись ей проглотить изрядную дозу порошка из яичек, и она, вместо того чтобы получить власть над мужчинами, становится легкой добычей для каждого встречного коробейника, и это длится до тех пор, пока ее наконец не приведет в чувство понос, достаточно частый при теплом климате, или не образумят густо высыпавшие на теле прыщи.

Расчленители трупов предпочитают действовать тайно, торопливо кромсая трупы в тенистых местах или орудуя ночью, при свете фонаря и свечи, часто в компании священников и ведьм, очищающих место от призраков. После сражения окрестности Мюре, с обширными садами и многочисленными канавами, стали прямо-таки идеальным местом для анатомов, тем более что сбывать добычу можно было в соседней Тулузе.

Конечно, можно относиться к этим шарлатанам как к настоящим лекарям – я и сама, бывало, жевала яички, приближая появление Фантома, но только бычьи, а не человеческие. Эти «белые хлеба», как мы их называем, настоящее лакомство, если поджарить их с яйцами, предварительно обваляв в сухарях.

Но что вы скажете о тех, кто копается во внутренностях трупа, извлекая камни из его мочевого, желчного пузыря и почек с тем, чтобы, отполировав, торговать ими как ювелирными изделиями – подобные взращенные в теле человека жемчужины пользуются спросом у богатых замужних горожанок, особенно если к ним прилагается родословная прежнего владельца. Да и что тут скажешь? Подобные стервятники встречались здесь в изобилии. Они с любопытством ковырялись в трупах ножами, очень напоминающими инструменты, используемые палачами, когда им нужно как следует разукрасить человека – к счастью, мне не слишком часто приходилось наблюдать подобное зрелище.

Жиббю разогнал многих из них при помощи стрел с тупым наконечником, попадая стервятникам в человеческом обличье в то место, где задница соединяется с думающими частями тела. После такого попадания они приседали с диким воем, вцепившись себе в колени и хлопая плащом. Очень скоро за Мюре закрепилась слава заколдованного места, то и дело оглашаемого ужасными стонами и воплями, и это в первую очередь следует поставить в заслугу Жиббю с его обернутыми войлоком стрелами.

Внесла свою лепту также и предрасположенность трупов, оставленных под палящими лучами солнца, к рычанию. Я лишь однажды слышала звуки, которые изрыгает ужасное приспособление, именуемое волынкой, но, уверяю вас, во время лунных приливов труп, заключенный в тесные доспехи после испанского завтрака, способен достаточно точно их имитировать.

Пока мы разыскивали тело Железноликого среди лежащих элегантными рядами пахучих покойников (убеждая себя с помощью ароматных шариков, что от них смердит не намного хуже, чем при жизни), Мамли принялась всхлипывать. Увидев, что это не произвело на нас ни малейшего впечатления, она заревела уже в полный голос, обильно поливая свою грудь, если не все поле, слезами скорби.

– Ах, эти храбрые ребята, – причитала она, – эти бедные испанские всадники в чистых рубахах и ржавых латах…

При этих словах и мы пробормотали нечто сочувственное. Печальная правда заключается в том, что хотя кольчуга и великолепное изобретение, но если вы не будете обращаться с ней как с ковром, ежедневно выколачивая о ближайшую стену, через пару дней она покроется коростой, словно осеннее дерево.

Но не об этом вела сейчас речь ля Мамлон.

– Когда я смотрю на такое количество маркизов – кажется, так они себя называют, – на всех этих бесчисленных донов и грандов, съехавшихся со всех концов Арагона, когда вижу, как они лежат здесь мертвые, то думаю о том, что, быть может, некоторые из них оказались настолько несчастны, что умерли, так и не успев испытать экстаза в моих объятиях.

– Исключено, – утешил ее Жиббю. – Я допускаю, что одного-двух коней действительно миновало это счастье, но что касается дееспособных мужчин, готов поклясться, ты обладала каждым из них.

В этот момент на поле повеяло такой прохладой, словно туча с градом зависла у нас над головами. Я пребывала в смятенных чувствах и приписала это ощущение соседству с ля Мамлон: коль скоро великая потаскуха пышет жаром в минуты блаженства, то вполне вероятно, что она способна обдать холодом, испытав обиду, и слова Горбуна показались было мне неоправданно жестокими, учитывая любовь Мамли к животным.

Но я ошибалась. Подлинная причина наступившей прохлады заставила меня содрогнуться. Я увидела плащ, ярко алеющий над сточными канавами, который перемещался скачками, словно летучая мышь, погнавшаяся за мухами. Раймон де Брусе всегда вызывал у меня испуг, независимо от того, появлялся он во плоти или как-либо иначе. Сегодня он предстал перед нами во плоти, поскольку по земле стелилась его тень. Странно, что, паря по воздуху в этом алом плаще, он напоминал мне существ темной окраски, таких, как летучая мышь, грач или коршун с черным подбрюшьем. В те моменты, когда он обладал тенью, вы видели именно эту тень, именно она обволакивала вас, завораживая не меньше, чем кольца, мерцающие вокруг его глаз. Отсутствие же тени приводило вас в еще больший трепет, поскольку казалось, будто вы уже окутаны ею и проваливаетесь в недра его головы.

Он находился здесь с участниками малого шабаша, людьми, в последний раз виденными мною в медвежьем или волчьем обличье, и дикими бестиями, ряженными в людей, но легко узнаваемыми после девяти лун пристального изучения и той ужасной ночи всеобщего неистовства.

Эти столь непохожие на мужчин манекены, эти лишенные всякой женственности женщины тоже терзали трупы, вырывая сердца, зрачки и селезенки, чтобы использовать в магических ритуалах, отрезая пальцы, носы, уши и сладострастный указательный палец для еще более темных проделок.

Он не видел меня. Во всяком случае, я так думаю. Как я уже сказала, лица наши скрывали повязки с благовониями, к тому же мы торопливо развернули лошадей в противоположную сторону, хотя и продолжая осторожно подсматривать за ним через плечо. Он велел своим прислужникам грузить в запряженную лошадью телегу человеческие конечности и более мелкие куски тел. Попутно они также закидывали на повозку головы с благородными чертами лица, несомненно, чтобы скармливать подчиненным ему герцогам или даже драконам, которых он держал на Аларихе. Сам маг занимался тем, что заворачивал в плащ интимные части тела, уже упомянутые мною прежде. Довольно быстро набиралась увесистая поклажа, но время от времени он встряхивал плащ, и тот снова становился пуст – настолько велика была его сила превращения.

Я говорю, что он не видел нас, однако волшебное кольцо, надетое на его палец, наблюдало за всем происходящим вместо него, а птицы и жуки приносили ему всевозможные новости. Он был большим знатоком их языков, понимал с голоса любое животное, включая змею, которая не разговаривает ни с кем, даже когда спаривается.

Так дело обстояло до тех пор, пока одна из участниц шабаша не отделилась от остальных и, сгорбленная, не направилась к нам. Вначале она шла размашистым шагом, затем побежала и наконец полетела над трупами со скоростью выпущенной стрелы, но по-прежнему не выпрямляясь, словно эта стрела имела согнутое древко. Клянусь, что мы видели либо сестру-близнеца богини Мальполоны, либо ее саму, воссозданную заново. Во рту у нее теснились ряды зубов, как некогда у самой богини, и не переставая двигался раздвоенный язычок.

Приблизившись, она протянула нам бумагу с рисунком. Ля Мамлон храбро попыталась забрать листок, но едва она дотронулась до него, как изображение осыпалось, и бумага стала совершенно чистой.

Богиня протянула бумагу мне.

– Осторожнее, – прошептал Жиббю, – изображение или нанесено невидимым ядом, или создано могущественными заклинаниями.

Однако я придерживаюсь собственной веры и собственных убеждений и потому приняла бумагу из ее рук. Как только я взялась за нее и повернула рисунком к себе, Собачья Шкура заговорил со мной с самой ее середины.

– Твой лорд Ферблан находится у меня, – произнес его голос. – Я заморозил его и удерживаю между жизнью и смертью на Аларихе.

Бумага хмыкнула и так затрепетала от восторга, что рассыпалась на части. Теперь Собачья Шкура взывал ко мне с руки богини.

– Я наложил заклятие на доспехи Ферблана, на его герб и меч, но все эти вещи перешли к этому дураку королю Педро, не сумевшему защитить себя от людей, жаждущих его смерти. А ведь смерти Ферблана не жаждал никто, кроме меня.

Небо, постепенно темневшее, все-таки еще оставалось синим, опаленное неистовым солнцем.

– Но я желаю тебя так сильно, Перроннель де Сен-Тибери из рода Транкавелей, потребность моя в тебе, в этой боли и в этом наслаждении, столь велика…

Богиня уже исчезла вместе с обрывками бумаги. Оглядевшись, под померкшим, но все еще ослепительно сияющим небом я увидела, что Раймон тоже ушел, не оставив после себя ни участников шабаша, ни повозки.

Лишь товарищи мои и мертвые тела находились, где и были прежде, да еще ворон, прокричавший голосом мага Собачьей Шкуры:

– Лорд Ферблан и я ожидаем тебя на Аларихе. Я и могущественнейшие на земле – Огонь и Воздух.

– Он не упомянул Воду, – сказала я.

– Да, он не упомянул Воду, – пробормотал Жиббю, – как и тысячи других вещей.