Я пустила лошадь во весь опор, взяв с собой лишь Жиббю и Гийометт, моего Горбуна и моего бывшего Немого и не имея никакого плана в голове. Ненавистный де Монфор все-так научил меня кое-чему. В бою хороша быстрота, а еще лучше – решительность.

Путь от Мюре до Алариха оказался долгим и изнурительным. В Тулузе нам пришлось делать крюк, чтобы добраться к мостам, потому что все баркасы сели на мель, а переправы удерживали крестоносцы. Стоило нам только обхватить коленками лошадей, как сентябрь решил положить конец лету. Небеса разверзлись. Мы могли пройти по холмам, и тогда под ногами у нас было бы суше, или по древним камням – и сократить путь. Мы отправились коротким путем. Дождь все не стихал, там, где дорога тянулась вдоль рек Эр, Ребанти и Фрескель и болотных топей, образованных Одом, текущим на восток, древние камни залило водой.

Собачья Шкура ниспослал нам эту непогоду своим плащом, распростертым лишь для того, чтобы ему улететь в нем. Он мог достичь Алариха за то время, что высыхает песок или сгорает свеча. Или, произнеся заклинание, в то же мгновение оказаться там. Все, что ему оставалось делать, – это ждать нас. Мы же добирались до него три дня.

В каждый из этих дней, после нашего пробуждения, Жиббю говорил:

– Так вот о чем он сговорился с Симоном де Монфором. Вот о чем предупреждала ля Мамлон. Полагаю люди де Монфора дожидаются нас.

– Четыре года назад Железноликий спас мне жизнь, – напомнила я.

К этому времени мы уже находились в седлах, и лошади наши хлюпали копытами по воде.

– Вот и разговаривай с женщиной после этого, – буркнул Горбун, словно важный барон или мужчина безо всяких изъянов.

– А ты что скажешь, Гийометт?

– Я немая, – ответила она мне. – Было гораздо лучше, когда я молчала.

Лосось переплыл через дорогу в одном из тех многочисленных мест, где дорога превратилась в лужу, а лужа эта подружилась с речкой. Гийометт подстрелила его. Она теперь владела луком столь же искусно, как некогда дудочкой.

– Спроси-ка об этом у рыбы, – посоветовала она.

У подножия Алариха мы повстречали одного из медведей Собачьей Шкуры. Он сомкнул зубы вокруг дерева и зарычал на нас.

Жиббю наклонился к нему из седла и шлепнул по уху, заставив растянуться ничком.

– Да это настоящий медведь, – ахнула я, – а не человек, ряженный медведем!

– Ты, как всегда, слишком туго соображаешь, – с этими словами он натянул лук.

За нами уже гнались волки. Он обернулся и пробил одному из них живот, а потом спешился, чтобы, проткнув ему лапы ножом, подвесить к палке.

– Если это человек, – промурлыкал он, – для него было бы безопаснее нарядиться черепахой.

Это определенно был человек. С шерстью, прилепленной на спине, и разукрашенным животом.

Остальные волки удрали. Жиббю не стал вытаскивать свою стрелу.

– Ты оставляешь врагу свою метку, – предупредила я.

– Да, я оставляю свою метку.

Раймон де Брусе ожидал нас на той горе, на которой впервые предстал перед нами в волчьем обличье.

– Не стреляй в него, – предупредила я. – Он еще понадобится, чтобы снять с Железноликого заклятие.

– Для того чтобы подстрелить его, нужно вначале, чтобы весь он оказался в одном месте.

Я посмотрела в ту сторону, куда он указывал. Второй Собачья Шкура стоял по другую сторону дороги, а третий, в одеждах, горячих, как лучи восходящего солнца, – возле куста. Второй был настолько бледен, что казалось, сделан из воды. Я видела сквозь него листья и травинки. Какие-то крошечные существа плавали внутри его костей, хотя для головастиков в этом году было уже поздновато.

– Итак, моя Перроннель, – заговорили все три его воплощения сразу, – итак, ты приняла мои условия.

Я была здесь отнюдь не единственной прелестницей, но Гийометт по-прежнему носила короткую сорочку, и он не разглядел ее женственности, приняв за мужчину. Разве колдун непременно должен замечать такие вещи?

Я подскакала к скале, на которой он стоял, и попыталась запрыгнуть на нее. Но копыта Нано соскальзывали с гладкой поверхности. А маг исчез. Я почувствовала, как меня обдало влагой. Это была вода, составляющая одну из его ипостасей.

Не оглядываясь больше на Собачью Шкуру, не обращая внимания ни на одно его воплощение, ни на одну выходку, я отъехала от скалы и продолжила восхождение на гору. Остальные устремились за мной.

Аларих – не просто горная вершина. Это лошадь Божественного короля и обиталище монстров. Я взбиралась на лошадиный зад, пытаясь отыскать храм Монстров.

– Не желаете перекусить? – спросил невидимый взору маг Раймон, когда мы туда добрались.

Наконец он предстал перед нами, стоя возле своего алтаря. На нем уже были не красные одежды, а черная мантия с капюшоном. Он вполне мог сойти за нотариуса, лекаря или за церковного служку.

– Где Железноликий?

– Сначала выпей из моей чаши.

– Покажи мне Железноликого, и я выпью из твоей чаши.

Он сложил ладони ковшом, нагнувшись, зачерпнул воды из лужи и велел мне посмотреть в ее гладь. Я осторожно взглянула, зная, что вода – очень опасная, быстро завораживающая стихия.

В тени, отбрасываемой ладонями мага, я увидела Железноликого. Он лежал с побелевшим лицом, плотно сомкнув веки. Не облаченный больше в доспехи, он предстал мне во всем своем уродстве, со скошенными обрубками ног. Он лежал словно мертвец, помещенный не то в кристалл, не то в ледяную глыбу.

– Отдай его мне, – попросила я.

– Вначале ты должна выпить.

– Отдай его мне и докажи, что он не мертв. А потом мы обговорим условия.

– Ты выпьешь?

– Я выпью, чтобы купить свободу лорду Ферблану, заточенному на этой горе. Даю тебе слово. Даже если в чаше злое зелье, яд или самое темное заклятие Сатаны, я все равно из нее выпью. Но лишь на моих условиях.

– И остальные тоже выпьют?

– Им решать, однако я не вижу в этом никакой надобности.

– А что, если я верну карлику его конечности? А у тебя, Горбун, сниму гору с плеч?

– Я выпью из чаши.

– А что скажет гермафродит? Или ничего не скажет, как и полагается немому?

Гийометт не сказала ничего.

– Гермафродит смочит себе губы, – пообещала я, – если ты все это сделаешь.

– Я тоже хочу заключить с тобой договор, – сказал магу Жиббю, доставая из-за спины белоснежную стрелу с гладким древком. – Ты знаешь, что это такое?

– Терновник, – пробормотал Собачья Шкура. – Я знаю, что это означает.

– Терновый шип на терновом древке. Не самая лучшая из стрел. Такой не убьешь оленя и не пронзишь крыло птице. Но это прекрасное средство от лжецов. Уверен, ты знаешь древнюю мудрость: «Проткни лжецу язык, и ты поразишь его сердце». Так вот, Собачья Шкура, это загадочное изречение начертано крушиной на терновнике. Если ты солгал, то я настигну тебя в пределах фарлонга, и шипы сделают свое дело.

Маг облизал губы, ничего не сказав. Вероятно, он уже почувствовал вкус колючек.

От внимания моего не ускользнуло, что с Собачьей Шкурой не было ни человека-волка, ни медведя, ни какого-либо иного прислужника. Всех этих тварей не было видно, но наверняка они находились где-то поблизости, воля же его присутствовала повсюду, поскольку плащ Собачьей Шкуры обволакивал гору, подобно дымке.

– Верни нам Железноликого, – настаивала я.

Маг Раймон де Брусе, одетый во все черное, являясь сейчас всего лишь Собачьей Шкурой на низшей ступени Ритуала, подошел к скале-алтарю и окропил ее водой из кувшина. Потом добавил соли – и скала треснула.

В сердцевине, словно виноградинка под прессом, лежал Ферблан.

– Господи, – простонал он, – я мертв. Я вижу перед собой своего обнаженного ангела. Она обрядилась в тяжелые доспехи вместо меня и показывает, как оплакивают меня небеса. – Он закрыл руками изуродованное лицо и зарыдал. – И Горбун мой уже мертв, и Немой попал туда раньше меня. Я вижу их среди ангелов небесных. Может ли быть смерть более прекрасной, а порожденные ею существа – более уродливыми? – И он вновь залился слезами.

– Исцели его ноги, – потребовала я.

– Только когда ты выпьешь из чаши. Выпей, и можешь отдать ему свои собственные ноги. Мне они ни к чему, Дева, мне нужен лишь твой хребет и те фантазии, что я смогу сохранить.

– Не принимай от него этой чаши, – прошептал Ферблан, – что бы в ней ни было: шербет, сера или кровь. Я видел этого человека в Чистилище, там, где огонь разгорается всего жарче, он стряхивал души с вил Сатаны.

– И все-таки я выпью, – сказала я, наблюдая, как останки Ферблана выползают из-под расколотой скалы, а Раймон, произнося заклинания, восстанавливает алтарь.

Обрубок рыдал, ухватившись за мои колени, пока маг кипятил воду и смешивал ее с пламенем головешки, пылающей на алтаре.

– Лорд Ферблан должен покинуть гору, прежде чем я притронусь к чаше, – предупредила я. – Или пока мои товарищи пригубят твоего зелья.

– В хибаре лежат отдельные части разных доспехов, – сказал Собачья Шкура. – Его собственные железная нога и шлем, а также пластина для живота и нагрудник, принадлежавшие королю Педро. Если он согласен, то пусть прикроет тело моими трофеями и сядет на твою лошадь. – Он рассмеялся, будто чужое увечье давало ему повод для высокомерия. – Боевой скакун без яиц под безногим седоком. – Собачья Шкура не спускал глаз с Ферблана, уползающего прочь на своих истерзанных, иссеченных культях.

– Ты ведь пообещал ему его собственные ноги.

– Так же, как и ты, Перроннель, свои собственные. Нам следует доверять друг другу еще какое-то время.

– А ты вернешь Фределона, моего лебедя?

– Лебедь – мой соперник, леди. Для лебедя в этой жизни все зашло слишком далеко.

Ферблан вновь появился перед нами, теперь уже одетый в железо. Железный человек прихрамывал, хотя и был наполовину королем. Он подошел к моей лошади, и милый Нано испуганно заржал, хотя хорошо знал его.

Он взялся за одну ногу, с трудом вставил ее в стремя, и Нано не тронулся с места, пока он это делал. А потом этот калека вскарабкался Нано на спину, хотя силы уже почти покинули его.

Он не попрощался со мной. Он не мог говорить и с трудом держался в седле. Бедняга Нано оказался достаточно крепок, чтобы, сопя и всхрапывая, понуро зашагать прочь. Но доспехи его седока выглядели наполовину пустыми, как это и было на самом деле. Они по-прежнему посверкивали, храня наложенное на них заклятие.

Я наблюдала за их спуском с горы, словно провожая взглядом падающую звезду.

Теперь Собачья Шкура появился из пламени. Колдун завершил свои приготовления. Он не произнес ни заклинания, ни магической формулы Тайных. Но Собачья Шкура был не только могущественным колдуном, но и великолепным аптекарем, и во время моего заточения в хибаре показал, что хорошо знает те фокусы, что ведьмы проделывают с травами и растертыми в порошок камнями. Я догадалась, что он приготовил для нас самый обыкновенный яд или ту слабую отраву, которой пользуются развратники, чтобы склонить девственницу к любовным утехам.

Он налил это гнусное пойло в три металлических сосуда, причем все три – на ножках, будь то чаша или кубок.

– Вам нет никакой необходимости пить, – предупредила я Жиббю и Гийометт.

– Выпьем и даже не дрогнем, – пробурчал Горбун.

Гийометт разыгрывала из себя немую, как будто они снова выдумали какой-то дурацкий план.

Со мной была лишь моя молитва, но никак не мой Фантом. Я ощущала его присутствие где-то в темноте, совсем рядом, но Фантому нужен был более густой мрак, хотя в душе моей никогда не было темнее, чем сейчас.

Де Брусе знал, что удерживало меня возле него. Данная мною клятва и любовь к Железноликому.

И прежде, чем предложить чашу, несущую для меня погибель, он решил насладиться моим страхом.

– Когда ты выпьешь это, – произнес он, улыбаясь, – тебе откажут твои члены, ты лишишься воли и ощущений. Лишь боль останется, и она будет великолепна. – Он поднес чашу ближе и сказал: – С первым глотком – я ведь знаю, что ты без колебаний выполнишь наш уговор, – так вот, с первым глотком ты увидишь меня в одном из моих самых отвратительных обличий. Я стану Бароном Цербером и, воплотившись в Безликую Собаку в моем Ритуале низшей ступени, лишу тебя девственности. Ты потеряешь ее в муках и будешь приносима в жертву мною и моими прислужниками до тех пор, пока боль не станет твоим единственным воспоминанием.

Он поднес чашу к моему рту, и я почувствовала на губах влагу.

– Я уже продал твое тело крестоносцам, и они сожгут его. А душа твоя принадлежит мне. Лишь язык твой останется для христианского погребения. Пусть тогда занимается себе пророчествами, сколько ему влезет.

Пока он держал мою чашу, я видела лишь его. Потом я приняла чашу из его рук, и тогда она стала для меня всем. Я выпила без колебаний, как он и предсказывал. Я не цедила напиток по глоточку. Пока я пила, кромка чаши превратилась в огненный кратер, а ее содержимое – в озерную гладь, медленно кренящуюся в мою сторону, словно зеркало, приподнимающееся от земли. И появившийся в этом зеркале маг был облачен не в черные, а в красные, сотканные из огня одежды. Позади я рассмотрела его людей, не только участников шабаша, людей-волков и медведей, но также иерархов магии, дожидавшихся его. Я видела бешеных магов, обитающих между звездами, и темных магов из Преисподней.

Теперь, когда я умирала, он согнал сюда всех сопутствующих мне мертвецов. Здесь были жители Ле-Бура, Ле-Кастелляра, Сен-Мартен-Лаланда и Мюре. Среди них попадались люди без глаз, без конечностей, с откушенными языками, люди, выпотрошенные анатомами, с чудовищными ранами на теле. Здесь были те, кого прикончила я, и те, кого ослепил де Монфор. Люди, распятые крестоносцами, стояли передо мной, все еще держа на себе сучья, к которым их пригвоздили.

Здесь был Мерден, с головой, утыканной стрелами, и оголенными чреслами. Он по очереди пронзал матушку и Одноглазку и, когда они протестующе вскрикивали, лишь смеялся в ответ.

– Слишком молодая – это то, что мне надо, – произнес он со смешком, показывая рукой в железной перчатке на жителей Безье в ярких огненных одеждах, из которых одни стали головешками, а другие – призраками.

Барон Цербер Собачья Шкура оттолкнул Ублюдка и прильнул ко мне обнаженным, исполненным неги телом, расписанным иероглифами и оккультными знаками, и с возбужденным членом.

– Я дал тебе эликсир, – ликовал он, – теперь дам еще и вот это.

Он все теснее прижимался ко мне, а я обнаружила, что не могу сдвинуться с места, словно прикованная к темноте невидимыми цепями. – А теперь дам еще кое-что. – Он приник ртом к моему уху и спросил: – Тебе приходилось слышать вой совокупляющихся кошек? Без женских страданий невозможно зарождение жизни.

Я чувствовала, как руки его задирают мои одежды. Я по-прежнему была в короткой кольчуге, и ему пришлось вернуться к алтарю за ножом, чтобы перерезать ремни.

В этот момент я поняла, что он любит меня как мужчина, или, вернее, вожделеет меня как мужчина, и что весь его ритуал в эту ночь затеян лишь для того, чтобы поднести мне ослабляющее зелье. Несмотря на все его бахвальство, он возьмет меня как мужчина и прикончит как убийца.

Он рассек пряжки у меня на плече и прижался ко мне обнаженными чреслами. Он был так же нелеп, как любой нелюбимый мужчина, но при этом огромен и полон мужской силы, и в каком-то незамерзшем уголке моего разума промелькнула мысль о святой Урсуле и ее девственницах, и я помолилась о том, чтобы Господь покарал его.

И вдруг Собачью Шкуру остановил крик и другой звук, раздавшийся следом, который я не слышала уже целый год. Мертвенно-холодный, он все-таки показался таким прекрасным, словно лесные нимфы взывали ко мне.

Но лесные нимфы взывали не ко мне. Или не только ко мне. Обернувшись, Собачья Шкура увидел нагую женщину, стоящую внутри его очерченного солью треугольника. Она что-то насвистывала ему на деревянной дудочке.

– Я заклинаю тебя! – воскликнул он, но опоздал со своими заклинаниями. Она уже переступила соляную черту.

– Ты не знаешь моего имени, – сказала женщина.

Он знал ее как Немого, как мужчину. И не узнал в ней нагую Гийометт.

– Я знаю, что ты не бес, не демон, и не герцогиня. Всем известно, что у этих существ не растут волосы на теле.

– У богини есть все, что она хочет иметь, – возразила Гийометт. – Разве ты не помнишь – я герцогиня, съевшая твою глупышку Мальполону?

От этих слов маг вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Он знал, что она лжет.

– Твоя очередь еще придет, – пообещал он.

Он снова набросился на меня, собираясь войти в мое тело и оставить там свое семя. Но в этот момент богиня Гийометт, не стерпев этого зрелища, торопливо наклонилась и укусила его.

Не требуйте слишком многого от моего слабого ума. Он способен воспринимать вещи такими, каковы они есть на самом деле, а после зелья, насильно влитого в меня Собачьей Шкурой, вообще с трудом что-либо воспринимал. Перед глазами у меня возникла обнаженная Гийометы, тянущаяся ртом к некоему предмету, видному очень отчетливо, предмету, который вначале вырос в длину, а затем переместился в совершенно другое место.

Он покинул дымящиеся чресла, не оставив даже напоминания о себе, и теперь произрастал из головы, словно у единорога. Он стал белым, гладким, тонким, как камышиный стебель, и примерно такой же длины. И, если вы хотите знать правду о последнем заклинании мага, заканчивался он парой нелепых перьев.

– Шип терновника с терновым древком, – раздался голос Жиббю. – И совиные перья, направляющие его. Боюсь, этот негодяй солгал, Перроннель. Ферблан вовсе не ходит сейчас на твоих ногах, где бы ты их ни оставила.

Он подхватил меня, поскольку я лишилась чувств. А может быть, я лишилась чувств несколько раньше, а теперь он просто не дал мне упасть на землю.

– Я всадил ему в голову еще три стрелы, – рассказывал Жиббю, крепко обхватив меня, когда мы уже ехали на лошади, – но боюсь, чрево Собачьей Шкуры успело меня проклять, прежде чем он испустил дух. Злодей пообещал, что де Монфор доберется до меня и до вас обеих тоже.

Мы спешились на небольшом лугу у подножия Алариха. От травы тянуло прохладой, но зато ночь выдалась ясная.

– Никто не найдет нас, – сказал Жиббю. – Никто даже не станет нас искать.

Мы постарались устроиться поудобнее; тело мое все еще не обрело чувствительность после зелья, едва не погубившего меня.

– Твоя постель – на спине у лошади, – хмыкнул Горбун. – Но могу предложить тебе старый плащ Собачьей Шкуры, если, конечно, ты не захочешь разделить ложе со мной.

Я поцеловала его в жесткую бороду, а потом обняла Гийометт.

– Спасибо вам обоим за то, что спасли мне жизнь, – сказала я. – Кроме того, вас ждет благодарность очень многих за избавление Лангедока от Раймона де Брусса.

Я укуталась в плащ колдуна.

«Итак, он мертв», – подумала я, засыпая.