Мы сели на лошадей, и Доминик из Каларуэги пешком проводил нас до ворот. Я уже давно привыкла к расставанию с проповедниками и тому подобными святошами. Они всегда лучисто улыбаются мне, но глаза их подернуты поволокой грусти, словно я любовник, от которого они понесли, и теперь нам придется усердно трудиться, чтобы прокормить будущего ребенка.

Доминик не выглядел даже в малой степени беременным. Не связывая со мной никаких ожиданий, никаких надежд, он просто велел своим монахам собрать нам в дорогу хлеб и вино, похлопал Железноликого по колену, точнее, по сочленению, в котором металлическая трубка сгибалась, охватывая лошадиный бок, и спросил:

– Вода или огонь, Перроннель? Вода всегда желанна в такой выжженной солнцем земле, как эта.

– Которой огонь причинил уже достаточно бедствий, – согласилась я.

Это было ошибкой. Усмотрев для себя преимущество в том, что мнения наши совпали, он велел мне спешиться и повел в ту самую грязь, в которой способен был постигать Бога столь глубоко.

– Я не поднимаю оружие против креста, – уточнила я, – воюю только с де Монфором.

– Нечто подобное пытаются делать многие люди, – возразил он, – но это невозможно. И все-таки я благословляю тебя, Перроннель.

Мы встали на колени в святой грязи, в которую уже опускались прежде, и я, не отрываясь, смотрела на тот же камень, но он так и не поведал мне ничего нового.

Когда я вернулась к воротам, друзья встретили меня досадливыми взглядами, как будто их заставили ждать ради какого-то пустяка вроде поцелуя. Мы отъезжали в скверном настроении, но твердо решив для себя вовремя прибыть к месту сражения, которое собирался дать король Педро.

Нет ничего проще, чем проследить движение армии. Великая тропа, выложенная лошадиным пометом, безошибочно выведет вас к гигантскому скоплению шлюх. Вы просто принюхиваетесь к лошадиному дерьму и прислушиваетесь к гомону, издаваемому шлюхами.

Первые, кого вы слышите, – это мухи и сплетники. В многоголосом жужжании, сопровождающем нас всю дорогу, мы почерпнули кое-какие весьма любопытные слухи.

Очевидно, в полях находилось три армии. Король Педро прискакал из Испании, как и рассказывал мне святой Доминик, с несколькими тысячами самых отчаянных рыцарей, а также с кавалькадой всадников менее знатных, но невероятно искуссно владеющих пиками и мечами. Он также привел «пешеходов», как он называл простолюдинов, воюющих в пешем строю. Некоторые сплетники жужжали о сорока, другие – о сорока тысячах, без сомнения памятуя о количестве дней, проведенных Христом в пустыне. Я предлагаю вам обе цифры, ибо сама не видела ни одного живого пешего солдата из Испании, пока мы добирались до Мюре, но зато, начиная с этого места, нам попадалось множество мертвецов, большинство из которых, несомненно, принадлежали к войску короля Педро Арагонского.

Граф Раймон-Роже де Фуа тоже привел туда армию всадников, с ним опять прискакал его сын Роже-Бернар и, насколько мне известно, Эмери и Вульф, хотя я ни разу их не видела. Остается так же неясным, взял ли он с собой пехотинцев, которые, по моему мнению, и составляли основной человеческий материал для сражения. Во время боя необходимы люди, непоколебимо стоящие на собственных ногах, сжимая лук, арбалет или пику, и еще несколько человек вроде меня, имеющих возможность оценивать общую картину происходящего, сидя на лошади. Речь, конечно, идет об идеальном сражении, поскольку, когда я вспоминаю, что люди вокруг графа де Фуа в большинстве своем стояли, а не ездили верхом, мне тут же приходит на ум несколько причин, по которым рыцарю следует время от времени спешиваться.

Кто несомненно привел на поле боя тысячи пеших воинов, так это мой собственный лидер, с которым мы породнились через его жену, граф Раймунд Тулузский. Одни из этих людей прибыли сюда, чтобы разделить вместе с остальными блистательную победу, другие – с открыто высказываемым намерением примкнуть к де Монфору и одержать не менее блистательную победу, но с другой стороны. Впрочем, все это тонкости политики, осуществляемой мужчинами, и совершенно меня не занимающие.

Единственный вопрос стратегии, интересующий меня, заключается в следующем: почему эти три мощные армии выбрали именно Мюре, чтобы встать возле него лагерем. Людей в них набралось вполне достаточно, чтобы отправиться в Париж и даже в Рим, чтобы там благополучно положить конец этому гнусному крестовому походу. И вот вместо того, чтобы поступить подобным образом, огромная, примерно пятидесятитысячная или даже двухсоттысячная, согласно сочинителям баллад, толпа осадила город, имеющий столь малую ценность для обеих сторон, с гарнизоном, насчитывающим три дюжины ветеранов де Монфора, из рук вон плохо вооруженных. Здесь де Монфор оставлял своих раненых, стариков с закостеневшими суставами и больных, причем всех без лошадей.

Мне остается лишь заключить, что моему дяде графу Раймунду шансы на успех казались неоспоримыми, и разделить ставшую теперь всеобщей точку зрения, согласно которой во время этой кампании он значительно вырос как стратег.

Или, возможно, осажденный гарнизон стал, как и при Сен-Мартен-Лаланде, лакомым кусочком сыра, а железное кольцо рыцарей – мышеловкой. Потому что, как жужжали сплетники (а может быть, и впрямь это мухи разговаривали с нами теперь, когда день стал таким жарким, а Нано – липким от пота), одно не вызывало сомнений: Симон де Монфор ехал сюда со своими самыми надежными союзниками: шурином Бушаром де Марли и несколькими сотнями всадников, которых удалось собрать в это время года. Не таков был Симон де Монфор, чтобы оставить без поддержки один из своих гарнизонов. В отличие от моего названного дяди графа Тулузского Симон всегда оставался человеком чести, ясно представляющим, на чьей стороне он воюет. Несомненно, он воевал на своей собственной стороне.

Мухи сообщили также, что де Монфор и Бушар уже давно добрались бы до Мюре, если бы не потребность де Симона в частых остановках для совершения молитв. Сознавая, что ему противостоит вражеская армия огромной численности, он, как и всегда в подобных случаях, призывал на помощь легионы самого Господа, – по крайней мере, так гласили суждения досужих сплетников, с издевкой отмечающих, что на нашей стороне больше воинов, чем сам Господь смог бы набрать среди ангелов всех девяти чинов Царства Небесного.

Во время своих частых остановок, используемых для вознесения молитв, Симон де Монфор ухитрялся вести весьма вредоносную для противника словесную войну. Для начала он отправил послания жителям Тулузы, предлагая стать их графом, если они окажутся настолько любезны, что вместо него проломят голову Раймунду. Нас, живших прежде в самых разных землях графства, трудно было сбить с толку подобной чепухой, поскольку мы знали, на какие зверства способен сам де Монфор. Однако жители Тулузы довольно натерпелись от Раймунда и, обладая, подобно большинству горожан, склонностью к фантазерству, постоянно пребывали в ожидании каких-то перемен. В некоторых кварталах послания де Монфора восприняли с воодушевлением.

Помимо всего прочего, он сочинил папе Иннокентию письмо предельно ясного содержания. Среди всех христианских монархов король Педро выделялся прежде как личный фаворит папы. Внезапно, под впечатлением письма, полученного от Симона, папа решил, что совершенно не любит Педро, и велел ему вернуться в Испанию. По словам самого короля Педро, папское послание было достаточно резким, чтобы обратить его в еретика, если бы он хоть отдаленно представлял себе, в чем заключается суть ереси.

Потом по чистой случайности Симон остановился для последнего моления во влиятельном аббатстве в Бульбонне. Местный аббат помог ему перехватить письмо, отправленное королем Педро своей пассии, обитающей в одном из расположенных неподалеку замков, в котором монарх обещал к ней наведаться. Симон попросил аббата снять копии с любовного послания короля Педро и разослать во все концы страны, снабдив комментариями, утверждающими, будто распутный король приехал сюда не ради государственных дел и не на помощь своим вассалам, а дабы возлежать на перинах с чужими женами, ублажая собственные чресла.

На самом деле Педро II Арагонский был не тем мужчиной, чтобы писать дамам письма, оглашая свои намерения относительно них. Если бы по прибытии король обнаружил, что некую особу муж либо увез, либо заточил в один из поясов Соломона из Героны, он преспокойно коротал бы время с женщиной, которую таскал за собой вместе с багажом.

Не все знали об этом, а потому можно сказать, что Симон де Монфор, ехавший на подмогу своему гарнизону в Мюре, совершал во время остановок в пути весьма действенные молитвы. Возможно, он спешил медленнее, чем мог бы, не имей таких далекоидущих намерений, и все-таки де Монфор двигался слишком быстро, учитывая, что его ожидали три армии.

Мюре – милый городишко со стенами, столь же нелепыми, как стены Ле-Бура, расположенного снаружи Каркассона, но с очень впечатляющей крепостью. Крепостные валы здесь не выше, чем средней длины штурмовая лестница, но хорошо обученный гарнизон сразу поймет, что эти лестницы будет довольно трудно приставить. Поскольку главная башня возвышается на сужающейся полоске земли, образованной слиянием рек Луж и Гаронна, даже умеренная активность команд баллист и лучников сделает ее совершенно недосягаемой, и доступ к городу будет открыт лишь с противоположной стороны, где стороны угла расходятся. Таким образом, при правильном сосредоточении сил город становится неприступным. К счастью для нас, командиру гарнизона было просто нечего сосредоточивать. Прибывшие сюда люди Симона значительно укрепили бы оборону, но никоим образом не повлияли бы на возможность контратаки, поскольку выбираться из Мюре столь же сложно, как из узкой норы.

Для того чтобы добраться до Мюре, а точнее, до наших армий, расположившихся в окрестных полях и садах, нам пришлось переправиться через Гаронну, которая в этом месте превращается в благородный поток, куда более широкий, чем милая речушка Эро, протекающая у нас в Сен-Тибери, в свою очередь дающий сто очков Лужу, хотя Луж и глубже.

Переправиться нам помогла спускающаяся по течению из Тулузы огромная флотилия лодок, переполненных зеваками, вздумавшими понаблюдать со стороны за предстоящей потехой. Вдобавок многочисленный отряд графского ополчения тоже двигался вниз по реке на составляющих гигантскую армаду баркасах, с тем чтобы прибыть на Марсово поле, не устав от ходьбы. Итак, сухопутные воины добирались к месту сражения по полноводной реке, так же как доблестные рыцари иногда меняют боевые позиции, передвигаясь на повозках или на спинах ослов. «Враг сам убьет или покалечит тебя, если пожелает. Не делай этого за него, посредством мозолей или усталости» – так пишет великий Чародей, и я была рада в конце концов оказаться среди воинов, овладевших древними секретами своего ремесла.

Матросы – народ особого склада. Я знала об этом из бесед с теми из них, кто приплывал, двигаясь вверх по реке, в Сен-Тибери, послушать мою матушку. Потребовалось некоторое время, чтобы найти среди них человека, позволившего мне переплыть через Гаронну, не слезая с Нано. Жиббю спешился, Гийометт тоже. Даже Железноликий приказал Жиббю снять его с седла. Но Железноликий, хотя и являлся существом духовным, все же не был прославленным лидером. Я же была Перроннель из Сен-Тибери, Девой Гор, и люди ожидали увидеть меня на лошади.

На другом берегу конский помет лежал уже не кучками, а небольшими холмиками, образуя нечто вроде миниатюрных Альп. Стало совершенно очевидно, что мы приближаемся к полю славы. Мы шли по следам этой рыцарской жатвы, пока не достигли брода через Луж, располагавшегося к югу от города на изрядном расстоянии от него. Отсюда коричневый след начинал заворачиваться кольцами, напоминая змею, задремавшую в винной бочке.

И арагонцы, и тулузцы – что показалось мне достаточно странным – встали лагерем в некотором удалении от Мюре, северо-западнее города, в живописных лугах, возле третьей из рек под названием Ля-Содрюн. Ближе к Мюре тянулись сады, местами обнесенные стенами, и виноградники. В этих дивных местах поэты мечтали бы о красавицах, а влюбленные задумчиво перебирали струны арфы. Но я не видела никакой возможности для арагонской кавалерии преодолеть это расстояние стремительным броском, сохраняя при этом грозные боевые порядки, так же как и для Раймона-Роже де Фуа начать здесь одну из своих сокрушительных атак. Кавалерия Раймунда Тулузского заботила меня в меньшей степени, поскольку я сомневалась, что мой дядя сдвинется с места прежде, чем будет одержана победа.

Вскоре мы добрались до нескольких роскошных краснозол отых шатров. Стоило моему отряду приблизиться, как нас остановил и едва не взял под стражу караульный, обладающий тем же гортанным испанским голосом, которым отличаются все караульные, даже англичане.

– Это Перроннель из Сен-Тибери, из рода Транкавелей, – надменно сказал Железноликий на арагонском наречии, очень схожем с нашим.

– Дева Гор, – добавил Жиббю на таком хорошем каталонском, на какой только был способен.

И опять кто-то рассудил, что поскольку я женщина, то непременно должна быть и шлюхой.

На тех землях, которые можно было обозначить как тулузские позиции, шлюх собрали в одном гигантском шатре, дабы уберечь от воздействия палящего солнца спины воинов, а главное, их задницы. Для получившего солнечный ожог дворянина езда верхом становится довольно мучительным делом, и великий полководец изложил письменно свое мнение о том, что для здоровья воина не так опасно мчаться на врага с пикой наперевес, как скакать на какой-нибудь красотке, лежа под изгородью.

Испанцы придерживались иного мнения на сей счет, и потому возможность улизнуть от них была для меня большой удачей. Огромное полчище жриц любви, привлеченное, во-первых, великолепием доспехов, а во-вторых, и даже в большей степени еще одним обстоятельством, о котором я расскажу чуть позже, предлагало себя арагонцам.

Испанцы собрали их всех: обитательниц притонов, поденщиц, дешевых шлюх, оставшихся со старых времен, массажисток, проституток из публичных домов, уличных потаскух, девок с возов, минетчиц и местных крестьянок, ищущих развлечений, и заперли в одном месте, которое спешно обнесли неприступной оградой из крушины, высотой в две сажени. Подобные предосторожности были приняты с той целью, чтобы распутницы не заражали их лошадей и не пачкали великолепные щиты с гербами, дыша на них, перед тем как прихорашиваться. Испанцам пришлось выстроиться в голом виде, чтобы воспользоваться услугами этих женщин, не испортив доспехов, и когда их первое волнение улеглось, это постыдное обстоятельство сократило поток страждущих до размеренно струящегося ручейка.

Вскоре после того, как первая буря стихла, шлюхи подняли шум, требуя выпустить их из загона и разрешить заниматься своим ремеслом в тулузском шатре, даже если им придется делить друг с другом подушки.

Арагонцы отказались освободить их теперь уже на том основании, что путь к позициям их союзников пролегал мимо главных лошадиных загонов. Таким образом, дамы оставались без работы и без вина примерно в течение месяца, и многие выходили на свободу, лишь когда святой Доминик набирал среди них монахинь или когда безутешные крестьяне, чьи фермы оказались на пути следования нескольких армий, забредали сюда, чтобы обзавестись женами. Как уже отмечалось, я описываю вам не исторические события, а злоключения тех, о ком история обычно забывает, то есть бедняков и женщин самых разных сословий.

Ходят разговоры об армадах корсаров, которые вскоре могут покинуть моря и поплыть по небу, чтобы опорожнять на наши головы ночные горшки, поливать ядовитым дождем и осыпать огненными дротиками. И конечно же, человек когда-то обладал летающей лошадью, а затем лишился ее. Примерно раз в сезон, после поездки на рынок, я слышала от батюшки, и не только от него одного, о намерении отправиться в горы, чтобы оседлать там дракона. И если мужчина сможет проплывать над нами, используя подобные изобретения, то кто же станет думать о женщине? Крестоносец, парящий над верхушками деревьев, не обременяет себя мыслями, а уж крестоносец, поднявшийся над облаками, тем более. Кому под силу развести настолько высокие костры?

Предаваясь подобным размышлениям и мечтам, я чуть было не налетела на лошадиный зад, а потом едва не наступила на извивающиеся ноги, сплетенные между собой туго, как клубок травяных змей, пытающихся проглотить одну и ту же жабу. Я разглядела пару коричневых рук, блуждающих, словно пауки на гербе, по груди поистине пиренейского великолепия, пытаясь взять в осаду сосок, не менее благородного вида, нежели воздушный замок де Керибю или даже башня Раймона де Перей на Сегюре.

– Мамли! – вскричала я, не обращая ни малейшего внимания на ее друга.

Невозможно передать тот восторг, что я испытала, воссоединившись с ля Мамлон. В описываемый мною момент между ног у нее находился арагонский рыцарь, но она тут же выскользнула, и, оставив его в полуобморочном состоянии, целующим маргаритки в траве, бросилась в мои объятья. Другой рыцарь и обе лошади терпеливо ожидали, выстроившись в ряд позади первого, не сводя глаз с колышущейся задницы своего товарища и воображаемого образа Мамли, скрытого травой.

– Я частенько говорю, что для меня заниматься любовью – сродни религиозному обряду. Чему ты только что видела подтверждение. Бедолага рыцарь, столько дней и столько лиг проскакавший на лошади, оставивший жену в Испании, в полном одиночестве и в поясе целомудрия, способен, заключив меня в объятиях, возлюбить все Мироздание сразу. Посмотри: он так лобызает маргаритки, словно каждая из них – око божественного провидения, и корчится на листьях щавеля, словно парит над целым сонмом ангелов.

Она нагнулась и вынула золотую монету из его пояса, что вполне могла позволить себе, так как на ею выбранном поле брани, в значительном удалении от загона с колючей изгородью, не соблюдалось никаких требований относительно одежды.

– Вначале я собиралась взять серебряную, – объяснила Мамли, – но когда увидела свою работу со стороны и поняла, сколько удовольствия им доставляю… – Она подула на монетку, а потом жестом обратила мое внимание на труды своей компаньонки, некогда столь недоступной Рукавички, пастушьей шлюхи с высокогорных пастбищ. – Ты только посмотри на нее, – сказала ля Мамлон снисходительно. – Воины выстраиваются в очередь, чтобы овладеть ею, особенно те, кто близорук, а она предлагает всем одну и ту же штуку, давно им известную. Слава богу, что ты снова позвала меня сражаться на твоей стороне. Воевать гораздо проще, чем промышлять ремеслом шлюхи, потому что, когда дело доходит до сражений, мне нет нужды заботиться о своей репутации. Я совершила немало великих дел, – добавила она скромно, – и обо мне часто говорят в тех местах, где мужчины пьют вино, но все эти подвиги воспринимаются как твои собственные, Перроннель, и тем самым прибавляют тебе славы.

– Перед Богом! – вскричала я.

– Да, перед Богом. У Всемогущего Владыки есть свои скрижали, и когда я поднимаю глаза к небесам, то вижу, что вечные манускрипты, на которых пламенем начертано о моих ратных подвигах, изображают их как твои собственные.

– Для Бога! – снова воскликнула я, – и Сына его, для Святой Марии, благословенной матери его, и той Марии Скорбящей, что является собственной святой Лангедока, я стояла перед тобой и возле тебя, чтобы ты ни совершала.

– Ты девственница, Перроннель. Вот почему я люблю тебя, иду за тобой и так просто уступаю тебе свои подвиги. Девственница среди цветов Венеры и девственница на Марсовом поле.

Спорить с подругой было для меня невыносимо, а потому я испытала облегчение, увидев, что Рукавичка и Девушка-Рыба, расположившиеся в некотором удалении, закончили работу, прибрались на своих клочках поля и устремились к нам.

Я долго целовалась с ними и Гийометт тоже. Девушка-Рыба от радости принялась кувыркаться в воздухе, а потом прошлась вокруг нас колесом.

Теперь, когда Рукавичке не приходилось больше иметь дело с весьма неприхотливыми пастухами, ей нравилось заниматься распутством. Эти испанцы знали разные штучки, доводящие женщин до умопомрачения. Одна из них – выдумка арабов, которые, конечно, часто встречались среди них, – заключалась в том, чтобы не реже одного раза в месяц мыть все тело, в том числе и ниже пояса, водой, а не орошать его собственным потом, как это задумал Господь.

Девушка-Рыба выбрала для себя подходящий язык. Никто из подруг не понимал ее, зато испанцы находили восхитительной. Очевидно, ее породу вывели в Испании. А значит, и многие другие рыбные породы тоже, такие как рыба-меч, осьминог и подобные кувыркающиеся чудовища.

Лишь одна фраза из всего сказанного этими кумушками омрачила нашу встречу.

– Раймон де Брусе, – начала ля Мамлон, – Собачья Шкура, мой бывший хозяин…

Я почувствовала, как кровь стынет у меня в жилах при упоминании этого имени, словно от укуса гадюки. Кроме того, у меня онемели интимные части тела, словно я села на жабу с ядовитыми бородавками на спине.

– Уррр… – произнесла я тот звук, которым, как предостерегала матушка, не следует злоупотреблять. – Уррр…

– Да, моя Перроннель. Он пришел с заискивающим видом и, хныча, уговаривал меня вернуться. Конечно же, я сказала ему «нет»! – Она по-прежнему оставалась совершенно голой (или мне следует сказать «во всем великолепии обнаженных форм»?), но на шее у нее болталась цепочка с ключиком, которым она открыла маленькую шкатулку, спрятанную на теле. Затем извлекла оттуда свои карты, пропитанные пророческим эликсиром мага, с волшебными изображениями.

– Боюсь, тебе не понравится то, что ты увидишь на них, Перроннель…

Действительно, мне это не понравилось. С каждой из этих заново разукрашенных карт, которые Мамли достала из ящика Пандоры, расположенного между ног, на меня смотрело мое собственное лицо. Я была не только Умеренностью, Силой, Просительницей и верховой Жрицей. Я была так же Дьяволом и Смертью. Все Мироздание вращалось вокруг моего лица, и когда Колесо Фортуны совершало оборот, я становилась палачом и приговоренной, потому что и мучитель и жертва носили мое собственное обличье. Равно как и повешенный был женщиной, а этой женщиной была я. Я была Близнецами, кувырком летящими с Расколотой башни, и не кто иная, как Перроннель, благополучно становилась одной из Возлюбленных на самой похотливой карте, где Собачья Шкура ласкал мою грудь. Я долго разглядывала эту картинку и готова поклясться, что пальцы его шевелились.

Я вернула ей все эти ужасы.

– И что же произошло затем?

– Я плюнула ему в глаз. Перед этим я как раз жевала чеснок, прочищая горло перед работой, добавив к нему немного полыни и дикой мяты. На веке у него тут же вскочил ячмень, глаз заплыл и стал лиловым, а потом на нем образовался карбункул, который у простого смертного сошел бы не раньше чем за две недели. Но колдун вызвал из сумерек не то графиню, не то еще кого-то и заставил ее отгрызть эту штуку. Он разозлился на меня, Перроннель. Я бы даже сказала, рассвирепел. Угрожал растворить мои кости и поместить мой мозг в прыщик. Пришлось откупиться от него.

– Но как тебе это удалось?

– Он хочет меня, Перроннель. Он домогается нас обеих. Но меня он все-таки… хочет. Он овладел мной по-собачьи. Потом употребил меня как ослицу. После превратил нас обоих в лебедей и полетел со мной к какой-то полуразрушенной мельнице, назвав ее твоей, и взял меня, на сей раз гусыню, под колесом и в канале. Затем принялся выщипывать мне перья из крыльев, смеясь и угрожая, что оставит меня там. А вместе с ним была беременная лебедь-самка. Эта безумная птица подплыла ко мне и…

– Королева Бланш.

– …назвавшись его женой, стала допытываться, что я с ним делаю. Запугав меня вместе с этой сварливой старой птицей до полусмерти, он позволил мне улететь обратно.

Мамли протянула руку к своему по-прежнему обнаженному телу и отыскала бочонок с медовым вином и угостила нас.

– Как бы там ни было, он замышляет сохранить твою девственность в кувшине, а тело твое продать Симону де Монфору, уже заключившему с ним сделку. Лорд Ферблан является частью этой сделки, потому что Собачья Шкура ненавидит его так же сильно, хотя, конечно, не испытывает к нему похоти.

– Не меня одного, – добавил Железноликий, и мне показалось, что он стал несколько сдержанней после слов Мамли, так же как и я.

А между тем мне предстояло готовиться к сражению.

Я поскакала прямо к шатру командиров, самому грандиозному сооружению у тулузцев, превосходящему своим величием даже навес, под которым собрали проституток.

Меня приняли с великими почестями мой дядя и Раймон-Роже де Фуа. На сей раз, хотя я и явилась туда в сопровождении шлюх, никто не счел меня шлюхой, потому что к тому моменту всех шлюх заперли в загоне, и это позволило великим умам сосредоточиться на моей особе теперь, когда слава моя летела впереди моей лошади (по такому случаю я оставила Нано снаружи).

– Что нам следует сделать, так это обнести город рвом, – предложила я, – лишив крестоносцев еды и питья.

– Что нам следует сделать, так это прикончить де Монфора моим мечом, – возразил граф де Фуа. – Ведь он, в конце концов, пришел сюда, чтобы убить графа Раймунда, короля Педро и меня своим мечом. И захватил с собой друзей, горящих желанием ему помочь!

Новость эта просто обескураживала. В конфликт, до сих пор имевший характер междоусобицы, привносились довольно неприятные нюансы.

Кажется, винить в этом следовало моего дядю. Услышав, что старый Раймунд VI предпринял действия достаточного размаха, чтобы удостоиться внимания де Монфора, я настолько удивилась, что почти пропустила мимо ушей все остальное.

Как выяснилось, перед прибытием в Мюре он осадил замок в Пюжоле – еще одну из крепостей лорда Симона. Это звучало столь же удивительно, как утверждения, будто этим утром он встал с постели и, обернувшись, не обнаружил в ней пяти-шести укутавшихся в одеяло женщин. Однако здесь присутствовал некий старикашка, который, подмигивая и улыбаясь, уверял нас, что все сказанное – сущая правда.

– И что же далее? – спросила я.

Далее этот идиот граф Тулузский решил воспользоваться возможностью и вырезать крепостной гарнизон. Де Монфор относился к подобным поступкам не очень-то благосклонно. Когда его люди стали жертвами кровавой вакханалии, устроенной одним из наших местных командиров в деревушке Брам, и кое-кого из его свиты повесили или ослепили, он в ярости примчался туда и в ответ повыковыривал глаза из сотни голов, оставив лишь одному несчастному единственный глаз, чтобы тот мог отвести остальных к их хозяевам, а также язык, чтобы всем стало известно о величайшем неудовольствии, испытанном Симоном.

Раймунд Тулузский на сей раз пошел еще дальше. Он казнил в Пюжоле троих преданнейших друзей де Монфора: Пьера де Киссе, Симона ле Саксона и Роже дез Эссара – баронов, примкнувших к нему с самого начала. Теперь уже все до единого рыцари-крестоносцы разъярились из-за убийства своих товарищей по оружию.

Все вышеперечисленные факторы, вместе с тем неизбежным обстоятельством, что в сражениях в основном участвуют мужчины, угрожали свести конфликт в Мюре к обычной беспорядочной потасовке, когда ход событий никому не подвластен и даже лучшие из нас вынуждены довольствоваться тем, что у них есть.

Сие печальное повествование окончилось на том, что снаружи – или на улице, как принято у нас говорить – раздался сигнал трубы, и в шатер ввалилось три дюжины рыцарей со шпорами. Все они имели при себе красные и золотые зеркала, служившие им щитами – в последний раз я видела такие щиты возле Каркассона, когда повела тысячу арагонцев навстречу их славной гибели под стенами цитадели. А несколько раньше я восторгалась их ослепительным блеском в большом зале замка моего кузена.

Пока я терялась в догадках, что означает это живописное зрелище и кто эти поблескивающие отполированным металлом люди, труба снаружи заиграла сбор. А потом под несмолкающую, громогласную дробь барабанов в шатер прошествовал Педро Арагонский. До чего же великолепен он был в своей царственной непринужденности!

Едва удостоив взглядом двух великих графов, Педро тут же направился прямо ко мне, движимый не то моим громким именем, не то невероятной остротой зрения, позволяющей молниеносно замечать все, облеченное в женскую плоть.

– Какая удача, что кузен ваш умер прежде, чем смог воспользоваться моим советом, – сказал он. – В противном случае та печальная ситуация, которая сложилась вокруг крестового похода, осложнилась бы еще больше.

– Он воспользовался вашим советом, – возразила я. – И потому сейчас мертв. Кроме того, он отдал свои земли северянам, передавшим их де Монфору.

– Мои земли, милейшая Дева Гор, мои земли! Вот почему я здесь. Я не нахожусь в ссоре ни с папой, ни с королем Парижским, при условии, что он не покидает своего островка. Я веду войну с де Монфором.

– Многие люди пытались соблюдать это различие, – процитировала я святого, – но это оказалось невозможным.

Он не стал поздравлять меня с подобными выводами, король Педро вообще вряд ли меня слушал, судя по тому волнению, с каким он ощупывал меня повыше локтя.

Когда король уже залился румянцем и стал шумно дышать, в шатре появился гонец.

– Симон де Монфор и восемь сотен всадников присоединились к гарнизону Мюре, – объявил он.

Король Педро отпустил мою руку, и с уст его сорвалось бранное словцо.

– Вы считали их по восьмеркам или по сотням? – осведомился он у гонца. И после этой изысканной остроты, не углубляясь в дискуссию по вопросам стратегии, покинул шатер.

– Теперь он заперт внутри стен, – втолковывала я графам де Фуа и Тулузскому. – Мы заморим его голодом, превратим в тень!

– Я вовсе не собираюсь превращать его в тень, – воскликнул граф де Фуа. – Мне нужно разрубить его пополам мечом. Стань он тенью – как я тогда это сделаю?

– Родственница моего зятя ухватила самую суть, – включился в беседу граф Тулузский. – Думаю, нам следует дать ей высказаться.

– Мы выроем ров, – продолжила я. – А тем временем инженеры начнут обстреливать Мюре камнями из требюше. Они всегда делают это с превеликим удовольствием.

– Рвы хороши для инженеров, – взорвался граф де Фуа, – но для дворян, сидящих на лошадях, это не слишком веселое развлечение.

Раймунд Тулузский задумался на мгновение и сказал:

– Мы не можем уморить его голодом. Я только что вспомнил: мой брат Болдуин на этой неделе снова перешел на его сторону и наверняка находится в крепости вместе с ним.

– Болдуин невероятно тучен, – заметила я. – Голодание только пойдет ему на пользу. Все женщины Болдуина сетуют на его полноту.

– М-да… – задумчиво произнес граф Раймунд.

Никому из нас просто не приходило в голову, что Симон заехал в Мюре прополоскать рот и произнести очередную молитву, после чего он не мешкая покинул город. Равно как и то, что пока он ополаскивал рот, Ален де Руси и Флоран де Виль украдкой пробрались в церковь, опередив его, и поклялись убить Педро Арагонского.

Для меня стало очевидно, что в данный момент ничего добиться не удастся. Но, как матушка не раз говорила батюшке: «Лучше делать это понемногу и часто». Женщина мало чего добивается, наседая на мужчину, поскольку у него не хватает терпения ее выслушать. Нужно выждать, и, когда мужчина решит, что прошло достаточно времени, чтобы затея выветрилась у нее из памяти, мягко напомнить ему, что этого не произошло. Так он скорее сдастся. Я знала, что с моим дядей Раймундом подобная тактика поведения вполне оправдана, поскольку он не способен прийти к какому-либо окончательному решению. Но относительно графа де Фуа у меня такой уверенности не было. Не знала я также, хватит ли у меня на это времени. А его могло не хватить. Теперь остается только пожалеть, что, размышляя о времени, я не вспоминала в этой связи о де Монфоре.

Я покинула обоих графов. Поскольку они и король осуществляли раздельное командование над тремя конными корпусами, я решила, что лучше всего скоротать время до сражения среди пеших солдат и инженеров. Уж им-то дельный совет точно пойдет на пользу.

Железноликий же вынашивал совсем иные планы. Он решил проехаться верхом с Педро Арагонским.

– Теперь, когда на поле брани пришли испанцы, – пояснил он, – я знаю, где мое место.

По правде говоря, он прельстился нечем иным, как одним из этих щитов с золотыми шишками и четырьмя малиновыми полосами, но я не стала высказывать этого вслух, однако все-таки произнесла с некоторой запальчивостью:

– А я-то думала, что ты кастилец.

– Попытки разобраться в политической географии великого Иберийского государства, – парировал он, – так же бесплодны, как и попытки объяснить строение женского тела, нацарапав в грязи похабные рисунки.

Мне неоднократно приходилось видеть эти таинственные каракули, в том числе творение некоего придворного, призванное позабавить графа де Фуа и его сына Роже-Бернара. Однако Железноликий прав, на подобных изображениях вряд ли можно разобрать что-либо вразумительное, тем более сквозь русалочьи чешуйки, и, смею утверждать, в этом они схожи с Испанией.

Не тратя больше времени на препирательство с Железноликим, я поспешила на берег Лужа, на поиски ополченцев из Тулузы. Они, как я узнала ранее, прибыли на лодках, а потому выглядели довольно бодрыми. Я уже начала склоняться к мысли, что войско следует все время держать в состоянии усталости, если хочешь, чтобы в нем царили порядок и воинская дисциплина.

– Бог с ними, с этими графами и королем, – сказал кто-то из ополченцев. – Думаю, нам следует раздобыть несколько лестниц и забраться на стены.

– Выроем лучше траншею и уморим де Монфора голодом, – посоветовала я.

– Возьмем в зубы по кинжалу и переберемся через стену.

– Лучше все же выроем траншею.

– Думаю, нужно хорошенько треснуть этой корове по голове, а заодно и ее дяде Тулузскому. Самая удачная мысль пришла в голову этому жирному, тупому ублюдку Болдуину: пусть де Монфор станет графом Тулузским.

– У нас здесь и так достаточно рвов, – снова подал голос первый из говоривших и показал на узкую речку под названием Луж, протекающую под стенами Мюре, чтобы затем слиться с Гаронной. – И он уже наполнен водой. Не швырнуть ли нам в воду эту балаболку Перроннель, чтобы переправиться по ней на тот берег?

Я рассудила, что пусть уж они лучше ищут лестницы.

От того места, где разгорелся спор, было рукой подать до церкви Святого Сирнана, стоявшей на другой стороне реки. Возле церкви сквайр дожидался своего господина, держа под уздцы его лошадь. Он находился там на протяжении всей нашей весьма откровенной дискуссии, посвященной вопросам тактики, – этот неприятель, которого мы видели, не имея возможности до него дотронуться, – потребовались бы лестницы, чтобы подняться к церкви от воды, да и неизвестно было, хватит ли там места, чтобы эту лестницу установить.

Симон де Монфор размашистой походкой вышел из церкви. До этого мы уже встречались трижды, и лицо его было мне хорошо знакомо. Одному Богу известно, зачем ему понадобилась эта лошадь. Он ведь не собирался никуда ехать. Единственное объяснение, которое пришло мне в голову, – великие всегда сидят верхом на лошади.

Он вдел левую ногу в стремя, и тут на одной из кольчужных сеток, облегавших его икры, лопнул ремешок. Де Монфор досадливо оттолкнул руку сквайра и подтянул концы ремешка, чтобы связать их вместе.

О, как мы глумились над ним! Или, точнее – следует отдать должное воспитанию, полученному мною от матушки, – глумились окружавшие меня охальники.

Метнув в нас гневный взгляд, де Монфор вынул ногу из стремени. И тут же лошадь повернулась и налетела на него, едва не сбив с ног.

Он обернулся к нам, и произнес достаточно спокойно:

– Что ж, погогочите вволю, тулузские прихожане. Вскоре я разгоню вас по домам.

Мы пришли прямо-таки в неописуемый восторг. Подумать только – ведь его сопровождал всего один сквайр, во всем городе находилось только восемь сотен всадников, нас же здесь стояли тысячи.

– А что касается тебя, женщина из Сен-Тибери, то я располагаю грамотой, скрепленной печатью, в которой предписывается арестовать и казнить тебя. В твоем окружении наверняка найдутся такие, кто доставит мне твое тело, позволив тем самым улучшить качество пергаментов.

Затем он взобрался в седло с видом человека, печально ожидающего встречи со своей судьбой.

Следующее свое действие де Монфор произвел весьма решительно, очевидно ощущая на себе чудотворное воздействие некоего святого. Он на полном скаку умчался за церковь, туда, где, недоступные для наших глаз, стояли рыцари и другие всадники, собранные в три эскадрона, первый из которых возглавлял Гийом де Бар, второй – Бушар, а третий повел сам Симон. Мы слышали голоса и звуки труб, подавших команду к выступлению, но не видели, чтобы всадники покинули Мюре через Южные ворота или переправились через Луж по небольшому мосту в Саль.

Педро Арагонский уже выехал в поле, вероятно намереваясь приступить к штурму и, хорошенько припугнув противника, вынудить его открыть городские ворота. Трудно сказать, что еще он собирался сделать, разве что потревожить какую-нибудь лисицу.

Раймон-Роже поскакал вместе с ним, видимо решив, что всадники его несколько скисли и им требуется хорошая встряска. Заслышав трубы де Монфора, они попытались на ходу перестроиться и, сомкнув свою кавалькаду, промчаться через фруктовые сады, но вдруг поняли, что у того хватило глупости переправиться через Луж и двинуться навстречу коннице неприятеля, численно превосходившей его по меньшей мере раза в четыре.

Мой дядя вернулся в постель, едва мы с Раймоном-Роже его покинули. Теперь он поднялся снова и вывел своих всадников на поле боя. Соответственно изменилась и расстановка наших сил. Люди графа де Фуа сейчас составляли авангард, за которым следовали арагонцы, в то время как передовой отряд тулузцев осмотрительно двигался позади всех.

У короля Педро не было никакой необходимости ввязываться в драку, но поскольку он жил идеями рыцарства, то в этот день пожелал быть увековеченным поэтами за жест, вызывающий в памяти деяния героев древних легенд. Для этого следовало обменяться оружием с товарищем, уступить ему свои королевские доспехи, тем самым положившись на удачу другого человека.

Если не считать полос на королевском щите, все прибывшие вместе с ним воины носили те же самые знаки отличия, что и сам король. Однако под руку ему попался Железноликий, с простым испанским крестом на щите и с экстравагантным, хотя и забрызганным пятнами крестом, вышитым на плаще. Педро был набожным человеком. Можно ли совершить обмен более удачный? Едва эти двое обменялись мечами, щитами и платьем, как, к их великому изумлению, конница крестоносцев выскочила из яблочного сада и ударила им в правый фланг.

Таким образом, у них не осталось времени сосредоточить свои силы в соответствии с лучшим из советов великого Чародея. Атакованные во фланг, пусть и уступавший по численности неприятелем, они лишились возможности поддерживать друг друга.

Союзники, до сих пор непреклонно продвигающиеся вперед, постарались развернуть фланг, когда крестоносцы на огромной скорости врезались в их строй.

Одни воины хорошо выбирают место для сражения, другие – плохо. Раймон-Роже де Фуа и король Педро Арагонский вообще не умели этого делать. Имея возможность галопом промчаться по лучшей равнине во всем Лангедоке, они предпочли загнать две тысячи человек на рослых лошадях во фруктовый сад, едва ли превосходящий размерами женский передник, а вслед на ними втиснуть туда еще две тысячи.

В тот момент снова поползли слухи, будто король прибыл сюда исключительно ради времяпрепровождения в обществе хорошенькой женщины. Мужчины поговаривали, что он предпочел умереть среди буйной растительности сада, потому что она напоминала ему о зарослях между ног этой особы. Забавная шутка, к сожалению, переводимая не на все языки.

Стратегия крестоносцев была проста. Точнее, у них вообще отсутствовала какая бы то ни было стратегия, поскольку стремительный поворот в судьбе де Монфора не оставил им времени обсудить этот предмет. Гийом де Бар просто-напросто на полной скорости врезался в край шеренги Раймона-Роже, выкосил в ней сквозной проход и принялся громить внутренние фланги.

Люди Бушара еще глубже вклинились в строй арагонцев, ударив под таким углом, чтобы превратить боевые порядки в бессильную растерянную толпу. Пока люди Бушара истребляли противника мечами, Ален де Руси и Флоран де Виль решили выполнить свою клятву и убить короля. Завидев его герб, они тут же направили лошадей к Железноликому.

Зад Железноликого не слишком прочно покоился в седле, да и коня под ним вряд ли можно было назвать сметающим все на своем пути боевым скакуном. Конь с седоком просто увернулись, хотя один из них успел вскользь попасть по Флорану де Виль мечом короля Арагонского.

– Это не король! – вскричал Ален де Руси. – Король – гораздо лучший наездник.

И в тот же момент сам король Педро, высоко подняв меч, позаимствованный у Железноликого, воззвал к ним звонким голосом:

– Король здесь. Король к вашим услугам.

Де Руси, де Виль и их люди наехали на него лошадьми, сбив наземь.

И в ту же минуту, окружив короля Педро, они изрубили его вместе с лошадью, несмотря на мужественное сопротивление обоих, на мелкие кусочки, годные для приготовления жаркого. Один из мясных обрубков еще долго размахивал мечом, после того как тело короля расчленили, но поскольку общеизвестно, что монарху требуется голова для ношения короны, король Педро потерял привлекательность в качестве объединяющего начала для своего рыцарства вскоре после того, как его обнаружили в виде истерзанных кусков сырого мяса, валяющихся на траве.

Арагонцы бились отчаянно, но ряды их стремительно таяли. Лошадь неудобна при отступлении, если только вы не развернете ее, чтобы затем пустить во весь опор. Это ведь не телега, которую можно толкать вперед-назад. Подать лошадь в обратную сторону не так-то и легко. Испанцы же оказались слишком горды, чтобы показывать врагу спины, а подчас излишне учтивы, поэтому северяне во время своей яростной атаки частично сбросили их в сточные канавы, а частично прижали к стволам деревьев и оградам садов и раздавили с хрустом, словно спелые яблоки.

Такое распыление сил короля Педро явно не пошло им на пользу. На этом поле битвы короля постигло сразу много смертей. Отчасти это произошло потому, что де Руси галопом мчал его голову в одном направлении, в то время как де Виль уносил корону в совершенно противоположном, а ведь король лежит там, где он пал в бою, и там, где он пал, начинается его история. Этого не случилось также и потому, что первоначально существовало три короля Педро, ведь он также был известен как Питер и Пьер – смотря на каком диалекте произносили это имя, – и умер среди людей, о существовании которых даже не подозревал. Он побуждал своих рыцарей экипироваться так же хорошо, как он сам, а сам экипировался все лучше и лучше, и потому неудивительно, что он лежал повсюду, а баллады о нем произрастали из-под каждого камня.

О чем можно утверждать с уверенностью, так это о разбросанных по полю нескольких тысячах великолепных щитов, и каждый из них – украшенный собственным золотым гербом короля с алыми полосами. Многие местные крестьяне подбирали щиты, чтобы повесить один на стене, в другом замешивать глину или известь, а третий отдать жене, которая смотрелась в него, как в зеркало, поправляя прическу, или подавала на нем рыбу.

Железноликий стремглав помчался к этому многократно умирающему королю, что он и намеревался сделать с самого начала. Как мы уже знаем, его сперва приняли за Педро, а затем смели в сторону, но теперь он прискакал вновь, чтобы оказать помощь тем частям монаршего тела, которые в ней еще нуждались.

К сожалению, из-за отсутствия ног Железноликий сидел на лошади так же неуверенно, как гном на муравейнике или кукла на взбитой подушке, и, натолкнувшись на частокол из пик, быстро оказался на земле. В тот момент, когда его разбирали на части, он с ужасом заметил, что противостоят ему три юных сквайра из Монтади, Капестана и Ансрюна, которые столь доблестно сражались на стороне моего кузена в самом Каркассоне и в его окрестностях, а теперь облачились в накидки с крестом и украсили одежду гербом де Монфора.

– О, Сант-Яго де Компостела, – пророкотал он, – и Дева Флоримелла из Фонтарабии! – после чего оказался под лошадиными копытами и рассыпался на части, перемолотый подковами, мечами и алебардами.

Граф де Фуа находился в ничуть не лучшем состоянии, нежели король Арагонский. Застигнутый атакой Гийома де Бара, он сохранил себя в целости и орудовал мечом столь отважно, что вскоре почувствовал, как кровь хлещет у него под мышками, и не только его собственная. Но, как и в случае с королем Испанским, его всадники гибли вокруг толпами, причем многие падали у него за спиной, поскольку крестоносцы прорвали его оборонительную линию. Он привел на поле боя две тысячи своих лучших воинов, но на исходе дня их оказалось недостаточно, чтобы усадить за четыре шашечные доски, и, закончив подсчет своих потерь, граф понял, насколько жестокое поражение он потерпел.

А что же Раймунд Тулузский? Следует отметить, что граф Коварный контролировал стратегическую ситуацию в гораздо большей степени, чем его порывистые союзники. Увидев надвигающийся на него эскадрон Симона де Монфора, граф тут же смекнул, что занимает неблагоприятную для боя позицию. В этот момент он постиг главную военную мудрость – лучшее место для сражения то, где нас нет. А еще он увидел то, чего его товарищи по оружию, не столь сильные в математике, высокомерно предпочитали не замечать: силы, находящиеся под его командованием, численно превосходили неприятеля лишь в три-четыре раза, в то время как раньше их восьми тысячам противостояли каких-то несколько сотен противников, что и придавало особый вкус сардинке, съедаемой им за завтраком.

Проявив необычайную живость ума при сопоставлении всех этих фактов, он вывел с поля боя всех, кого был в состоянии вывести. Хотя он и подал зычным голосом команду ко всеобщему отступлению, не все его рыцари проявили такую же мудрость, как он сам, к тому же де Монфор без промедления повел свой эскадрон в атаку и вклинился в их ряды столь решительно, что лишь немногим из них удалось спастись.

Вот так блистательно провели сражение три наших полководца, сидящие верхом на лошадях. Две армии погибли, встретив смерть лицом к лицу. Ни один из рыцарей не обесчестил себя, не спешился, чтобы грабить или совокупляться, как это имело место при Сен-Мартен-Лаленде. Множество их сложило головы, не прося о пощаде и не получив ее, но большинство с готовностью согласилось на эту участь, воспринимая ее как естественное продолжение пронизанной духом рыцарства жизни, которой они без остатка посвящали себя в охотничьих угодьях, на турнирах и в постели. Вот как галантно преподносит нам эту мысль шансон: «Когда Долг зовет Воина/Любовник должен спешиться/И позволить более юному наезднику/Обнажить перед Господом спину». В такие моменты Смерть многих женщин оставляет вдовами, но все они могут испытывать чувство гордости, и, несомненно, большинство из них, после неустанных молитв, находят себе более юного наездника.

Это кровопролитие происходило совершенно независимо от другого, гораздо более важного противоборства, развернувшегося из-за оборонительных сооружений самого Мюре. Там пешеходы Раймунда Тулузского, да позволят мне назвать так его пехоту, и его осадные инженеры, имея в резерве примерно десять тысяч ополченцев, готовились штурмовать крепостные бастионы под прикрытием шквала камней, который обрушил на противника собственный осадный обоз графа, состоящий из требюше, баллист и старомодных катапульт. Убеленный сединами инженер возглавлял эту операцию, но солидный возраст – ему было тридцать семь лет – настолько ограничивал его активность, что я усмотрела необходимость принять командование на себя.

Эта битва должна была стать для меня последней, что радовало меня, хотя, будучи всего двадцати лет от роду, я за четыре года войны в немалой степени овладела многими секретами ратного искусства, и теперь мне предоставился удачный случай применить их на практике.

К примеру, на данном этапе сражения нам удалось приставить с полдюжины осадных лестниц к стенам старого города, и пару из них к бастионам самой крепости. Я не стала взбираться ни по одной из них. Не для меня то отчаянное безрассудство, с каким множество дворян, принадлежащих к нескольким народам, устроили позади меня столь ужасную свалку. Я не стала взбираться ни по одной из лестниц с мечом в руке или с кинжалом, зажатым в зубах, по той простой причине, что не слезала с лошади. Лидер никогда не спешивается – я цепко ухватилась за эту мудрость, побуждая Жиббю и Гийометт, в которых я нуждалась, хотя они и не являлись лидерами, поступать таким же образом.

Ля Мамлон также оставалась в седле, а вместе с нею Рукавичка и Девушка-Рыба, хотя последняя могла с легкостью обскакать лошадь, даже в танце. Шлюхам всегда нравилось сидеть на лошадиной спине. И в самом деле, ля Мамлон не раз говорила: она настолько ненавидит уховерток, что согласилась бы даже заниматься своим ремеслом на лошадиной спине, поскольку ни разу не видела уховерток на лошади. Остается только удивляться, что в самый разгар сражения мне лезла в голову подобная чепуха.

Я не покинула седла, когда командир гарнизона пробрался вдоль крепостных бойниц и с размаху огрел по зубам железной рукавицей предводителя нашего штурмового отряда.

И даже когда он той же надменной рукой с грохотом обрушил лестницы на наши головы.

– Ставьте лестницы обратно, – приказала я тулузским ополченцам, – и карабкайтесь наверх, как подобает мужчинам! Не позволяйте этой старой развалине расшвыривать вас, словно детей.

И вот эти храбрецы вернулись к штурмовой лестнице, не бросив ни единого бранного слова в мой адрес.

Правда, по одной из лестниц штурмующие поднимались довольно вяло, но я дотянулась до нее из седла и уколола мечом несколько задниц. Таким образом лидер убеждает в насущности стоящей перед его подчиненными задачи и поднимает боевой дух, хотя капли крови, брызнувшие в мои глаза из тулузских задниц, не доставили мне ни малейшего удовольствия.

Вот так мы ведем наши личные войны. Впрочем, каким бы ястребиным ни был наш взор и как бы высоко мы ни взбирались, Марс и другие царственные божества, сопутствующие нам в распрях, порой все равно обладают более широким кругозором.

Пока я завоевывала Мюре, Симон де Монфор развернул свой малочисленный эскадрон и теперь гнал остатки трех конных армий в нашу сторону.

Большинство этих людей не пожелали стать преследуемыми, а потому они либо пали смертью храбрых по дороге, либо исчезли – кто перемахнув через стены, а кто укрывшись в кронах деревьев, как поступают умудренные жизнью воины, когда Смерть уже щелкает зубами возле задниц их лошадей и раздувает ноздри, почуяв их собственные задницы.

Итак, теперь де Монфору ничто не мешало скакать галопом среди тысяч тулузских ополченцев, столь неосмотрительно насмехавшихся над ним, когда он стоял возле церкви Святого Сирнана в расстегнувшейся на левой ноге кольчуге. Всем нам пошло бы на пользу, если бы этот холодный англонорманнский лорд обладал большим чувством юмора.

Лишь немногие всадники из кавалерии моего дядюшки оказались в достаточной степени храбры и глупы, чтобы попытаться помешать избиению тысяч перепуганных пехотинцев и инженеров, которые суетились вокруг меня в надежде воодушевиться и получить какие-либо указания.

Все произошло слишком неожиданно. Тем не менее я ясно видела, что следует сделать. Крестоносцы истекали кровью после своей мощной атаки, и в их рядах образовались бреши при попытке повернуть в сомкнутом строю, что, как я давно уяснила, невозможно, если только не вывести новую породу лошадей, передвигающихся на колесиках. Я знала, что должна храбро вклиниться на лошади в этот рыхлый строй, воткнуть меч в глотку де Монфору и выпотрошить его одним-единственным сильным и точным внезапным ударом.

Таким образом, великое наступление лишилось бы своего вдохновителя, за чем непременно последовала бы победа.

К несчастью для хода истории, Жиббю не так быстро и четко ориентировался в тактической ситуации, как я. Он схватил Нано под уздцы и уверенно повел меня в обратном направлении. А Гийометт, ля Мамлон и Рукавичка припустились вслед за нами необычайно резвым галопом. Тщетно пыталась я разжать его пальцы – этот невежа Горбун обладал мертвой хваткой хорька, и освободиться теперь можно было лишь одним способом – отрубив ему руку, но это глубоко мне претило.

Большинству ополченцев пришлось отступать пешими, многих из них затоптали лошади крестоносцев или изрубили их седоки, в обоих случаях вопреки тем четким правилам ведения войны, которые я постигала годами. Эти бессердечные северяне искрошили мечами не только лучников, пикинеров и прочий служивый люд, не причинивший им никакого вреда, за исключением того, что совсем недавно превосходил их численно в тридцать – сорок раз, но вдобавок вырезали и городских жителей, прибывших сюда на плетеных лодках и плоскодонных яликах с невинной целью – поглазеть, как умирает неприятель. Хотя некоторые из вышеупомянутых людей и прискакали на лошадях, они, не будучи лидерами, не видели причины оставаться в седлах, и пострадали соответственно.

Мое собственное вынужденное отступление в сопровождении беспорядочной толпы тулузцев воссоединило меня с основным потоком истории, в данном случае текущим по руслу реки Гаронны. Мои товарищи по малодушию, приплывшие вниз по реке на баркасе, теперь спешили подняться по ней.

Я выбрала самое большое из всех судно, решительно взошла на него со своими приближенными и немногочисленными пехотинцами, а затем твердым голосом приказала матросу отчаливать, поскольку за головы некоторых из нас уже давно назначили цену.

Он воспротивился было, однако меч мой был длинен и остр, а стрелы Жиббю могли достать на гораздо большем расстоянии и проникнуть еще глубже в тело, потому матрос подал команды на нос и корму, как эти люди называют два конца лодки, после чего несколько дюжих речников оттолкнулись шестом от берега.

Я велела вести судно вверх по течению. У нас был верный шанс пристать к берегу где-либо повыше города, вернуться и как следует огорошить крестоносцев – не вызывало сомнений, что лошади их к этому моменту выбьются из сил, да и у них самих пересохнет во рту. Когда де Монфор пронесся мимо меня, я заметила, что он потерял стремя и сломал шпору, так что не все еще было потеряно.

К несчастью, я не приняла в расчет черствость людей, живущих на воде. Я тоже прожила на воде семнадцать лет, но в данном случае предлог «на» обретает совсем иное значение. Как говорил батюшка: «Мы живем на воде, но функционируем на вине». А между тем черствость тех, кто живет на воде, хорошо известна.

– Мы никого не высадим на берег до тех пор, пока не окажемся в безопасности, в тулузской бухте, – заявил матрос.

– Веди лодку к берегу, – настаивала я. – И дай нам сойти.

– Ну-ка, слезай с этой… лошади, – сказал он, пользуясь морским языком, который в ходу у всех матросов, даже речных. – Слезь с этой… лошади и выбрось эту… за борт. Она гадит на мою палубу.

– Лидер никогда не слезает с лошади, – произнесла я твердо, прежде чем напомнить ему, что он отклонился от темы.

– Ты потопишь… корабль. (Я воспроизвела бы его слова с большей точностью, но многие из них уносил ветер, дующий по течению реки Гаронны.) Ты потопишь… корабль.

Как оказалось, он лгал, поскольку в тот же момент я почувствовала, что корабль наш прочно сел на мель у каменистого берега, напротив маленькой деревушки Ле Гран-Жофрери.

То, что мы остались сидеть на прежних местах, оказалось весьма кстати, потому что все остальные пришли в неописуемую панику, особенно когда пехота крестоносцев, до тех пор томящаяся без дела, проследовала за нами вниз по реке и принялась осыпать лодку дождем дротиков из своих арбалетов.

– Плывем! – закричала я и, не колеблясь, пришпорила Нано, направив его в воду. Большинство тулузцев не умело плавать, им это было совершенно ни к чему, но утонуть в сточной канаве родного города – гораздо более спокойная смерть, нежели корчиться в агонии с зазубренной стрелой в толстой кишке. Это я и пыталась втолковать тем из них, кто намеревался спастись, вцепившись в стремена и седло Нано.

Для моих друзей оказалось огромной удачей иметь при себе лошадей, поскольку лошадь никогда не тонет, даже наполненная завтраком и речной водой, даже мертвая, в отличие от седоков, о которых я веду речь. Вода – любопытный элемент природы и весьма коварная стихия для тех, кто оказывается в ней в момент потрясения, например, во время бегства с поля боя. Жаль, что мне не пришлось познакомиться с ней поближе в Сен-Тибери – если бы я родилась мальчиком, то непременно бы это сделала.

Взять, к примеру, свойство всех рек куда-нибудь течь. В данном случае мы устремили баркас вверх по течению, к тулузской гавани. Суда флотилии в полном составе также двинулись в этом направлении, перемещаясь при помощи весел, шестов и парусов, наполненных знаменитым гароннским ветром, который всегда дует вдоль реки с юго-западной стороны. Но, как я уже говорила, все реки текут и независимо от того, подчеркиваю ли я сей факт, упоминаю ли о нем вообще, течение с непреодолимой силой увлекало нас обратно, навстречу ветру и врагам, засевшим в Мюре и теперь жадно простирающим к нам руки.

Поскольку одни суда тулузской армады сели на мель, а другим, с менее низкой осадкой, преградили путь уходящие глубоко под воду кили, застрявшие среди камней, согласно некоторым подсчетам почти десяти тысячам воинов и праздных зевак пришлось барахтаться в воде вместе со мной.

Многих из них вынесло на берег в месте слияния Гаронны с Лужем, у самых крепостных стен. Другие сумели остановиться возле фруктовых садов, расположенных ниже города. Этих крестоносцы с готовностью вытаскивали из воды, а затем угощали мечом в живот или просто распинали на деревьях. В Мюре они нашли здоровенную бочку, полную гвоздей, что же касается деревьев, то их в садах, раскинувшихся ниже города и начинающихся за ними рощах, росло превеликое множество.

Поражение – вот что способно озлобить большинство людей. Казалось бы, крестоносцы наслаждались своей победой. На самом же деле они распинали моего дядю за резню, учиненную над их товарищами.

Самого графа Тулузского, к счастью для него, так и не нашли. А не то он попал бы в весьма щекотливую ситуацию.

Послушайся меня все эти короли и горожане, ни одного из этих бедствий ни за что бы не случилось. Лангедоком сейчас управляли бы не из туманного, глубоко чуждого нам Парижа, а из Сарагосы – это благозвучное название так и просится на язык, даже несмотря на то, что его невозможно выговорить после стакана вина.

Им следовало обнести Мюре траншеями и повести осаду по всем правилам. Впоследствии выяснилось, что запасов пищи и воды в старом городе оставалось лишь на один день и одну ночь, а воды внутри цитадели – лишь на одну ночь. Но даже если бы осада длилась целый сезон, наши люди провели бы это время в свое удовольствие. Для воинов, сидящих в траншее, существует множество развлечений. К примеру, жены, наведываясь к ним из Тулузы, научили бы их вязать. А вскоре, с наступлением осени, зарядили бы дожди, превратив выкопанное ими укрепление в ров с водой, и тогда пошла бы рыбная ловля.

Таковы стратегические соображения. С точки зрения тактики совершенно очевидно, что встань мы лагерем в удачно выбранном месте, вместо того чтобы сосредоточивать силы для массированного удара, совершенно не нужного, де Монфор не попал бы в Мюре или, попав туда, не выбрался бы обратно.

Я оказалась права и испытывала определенное удовольствие, говоря об этом тем из немногих оставшихся со мной людей, живых в достаточной степени, чтобы размышлять на сей счет. Согласна, таковых насчитывалось не слишком много, поскольку мы оставили поле битвы сплошь усеянное мертвецами – по моим подсчетам, их там лежало тысяч пятнадцать, в том числе примерно четыре тысячи наших рыцарей. Несколько сот всадников не в состоянии истребить за какие-то пять минут такое огромное число людей, так что наверняка некоторые из героев погибли, споткнувшись о собственные шпоры или сбитые наземь своими же товарищами.

Я не встречала письменных свидетельств о количестве людей, утонувших в Гаронне или унесенных на несколько лиг вниз по течению и оказавшихся в могучем океане, чтобы затем, достигнув края Мироздания, низвергнуться в бездну. Чаще всего упоминается число десять тысяч, но я не берусь комментировать. Скажу лишь одно: Гаронна прежде была весьма небогата рыбой, но в наши дни она просто кишит форелью, лососем, а угрей и пресноводных креветок из нее хоть корзиной вычерпывай. Русалок там тоже водится вдоволь. А о них, как правило, бывает не слышно до тех пор, пока нет утопленников, – русалки играют с их мертвыми телами, надругавшись над их душами.

Я не удостоилась ни малейшей благодарности за мой дельный совет. Более того, смысл его подвергли искажению.

– Ха! – воскликнули мои оппоненты. – Мы слушали тебя, и вот посмотри, что из этого вышло.

– Вы слушали меня, – возразила я, – но так ничего для себя и не уяснили.

– Ха! – лишь повторили они.

Вот так я впала в немилость, попытавшись стать советчиком по стратегическим вопросам.