Ранили меня через одеяло Шуки из Капестана и куртку безымянного крестоносца. Одному Богу известно, сколько грязи попало в кровь с одежды. Он-то наверняка это знает и в состоянии объяснить, каким образом мне рассекли мечом спину, ведь Гийометт сидела позади меня – если только она не наклонилась несколько раз, чтобы перерезать сухожилия кому-то из врагов или отсечь яйца их жеребцам.

Жар, сваливший меня, был смехотворным недугом с ознобом и бредовыми галлюцинациями, но Капестан беспрестанно порождает подобную лихорадку, и мне еще месяц пришлось дышать его сырым воздухом. Согласно батюшкиной теории, у женщины жар случается лишь раз в семь лет, а мужчине это вообще не грозит, если только жена не испечет ему пирог со свинкой. От третьего семилетия меня отделяло целых двенадцать месяцев, и не похоже было, что оно наступит вообще, если только мои коленки и зубы не перестанут выстукивать дробь и дрожь в лопатках не стихнет.

Если бы не данные обстоятельства, этот улей, возведенный готами, стал бы достаточно приятным местом, чтобы находиться в нем во время болезни. Я жила среди аромата, источаемого лисьими самцами и самками, а также запаха моего ложа, устланного все еще живым утесником и листвой, которые собрал Горбун, и постепенно провоняла так, будто Нано съел полные ясли крапивы и не отказал затем в любезности помочиться на меня.

Жиббю охранял лачугу, Фантом отыскивал для меня пищу, Гийометт приносила мне воду для питья и старалась, как могла, охладить лоб. Иногда я приходила в сознание, иногда пребывала лишь в полудреме. Мне виделись Симон де Монфор в замке, Амори де Монфор в замке, все существующие на свете де Монфоры в замке, которых мы лишили воды и пищи. Они не собирались умирать от дизентерии. Северяне слишком осмотрительны, чтобы заболеть дизентерией, а потому они просто медленно усыхали, словно старый валежник. Затем мы резали им глотки и употребляли их в пищу.

То ли рассвет проник в лачугу, то ли лучи предзакатного солнца.

– Проснись, Перроннель. – окликнула меня Гийометт. – Тебе уже лучше. Щеки твои ввалились, и грудь спала, но зато зажила спина, а кости больше не гремят друг о друга.

Я приоткрыла глаза и закрыла их снова, но не отвернулась от нее.

– Правда, от тела твоего идет зловоние, а на щеках твоих легли синие тени, но у тебя не выпали ни зубы, ни волосы, ногти твои розовеют от нажима, так что нам пока не придется обмывать твой труп, а если и придется, то без тряпок, забитых в рот, и без жидкого поноса в другом отверстии.

– А где мои двое мужчин? – спросила я ее.

– Ну вот, сразу двое ей понадобились. Для большинства женщин и одного-то много. Жиббю отправился за подмогой, а помимо него мне попались на глаза лишь несколько лисов да еще очаровательный мишка. Ты не прочь обняться с мишкой? Уверена, он не замедлит оказать тебе эту услугу.

Она показала лук, объяснив, что Жиббю советует мне натягивать тетиву до тех пор, пока мышцы на спине не обретут прежнюю упругость. Он сделал нам по луку и показал Гийометт, как из него стрелять, потому что она оставила свой арбалет в Сен-Тибери.

У входа в улей кто-то засопел, вскапывая носом землю, принялся хрустеть костями, учуяв, наконец, оставленное нами угощение. Гийометт сидела наготове, выставив перед собой лук с заправленной стрелой, но старый ворчун так и не попытался войти внутрь и в конце концов убрался восвояси, бормоча что-то под нос.

– Не хотелось бы мне, чтобы твоих мужчин подстрелили, – произнесла она, а может быть, мне это послышалось.

Теперь я уже окончательно закрыла глаза и не открывала их вплоть до возвращения Жиббю.

Он отсутствовал три недели. И привел с собой Железноликого. Вот уже в который раз я бессильно повисла на Железноликом, вцепившись в его доспехи.

– Нужно уйти отсюда, – простонала я. – Вокруг полно медведей, а они слишком уж напоминают мне о тюрьме Собачьей Шкуры на Аларихе.

Он уложил меня обратно на ложе.

– Ты должна оставаться здесь до тех пор, пока не поправишься, Перроннель. Другого столь же безопасного места не найти. Мы пробрались путем пилигримов, поскольку мне рассказали, что есть места, где любой человек найдет за деньги пищу и кров, не привлекая к себе внимания. Через это место путь пилигримов не проходит. А поскольку я люблю тебя, Перроннель…

– Любишь меня? – Случалось, Фантом мой являлся ко мне в те моменты, когда даже духу Железноликого не было в пределах сотни лиг, так что это точно был не он.

– Да, я люблю тебя. А может быть, мне ответить «сик» или «ок»? Ты находишь это странным? Но иначе я не служил бы тебе. Ведь ты южанка. Воспитывал тебя глупец, а мать твоя путалась с мужчиной своего круга и была еретичкой. И после этого ты сомневаешься, что я люблю тебя?

– Объясни мне, что же это за любовь такая.

– Я увидел голую девчонку, над которой измываются эти мерзавцы после учиненной ими резни. И влюбился. Тебе это кажется странным? Был такой древнейший танец. Назывался Смерть и Дева.

– Мне ничто не кажется странным. – В этом мы с ним были схожи. После того как сон разжег во мне похоть, удовлетворенную затем женщиной, меня уже трудно было чем-либо удивить.

– В моих доспехах сидит карлик, – пояснил он. – Оболочка содержит лишь полчеловека.

– Не люблю ни доспехов, ни карлика, – сказала я. – Хотя я видела и то и другое и испытываю к ним глубочайшее почтение. Я люблю, но не знаю кого.

Железноликий снял свою голову, словно мантикора[43], совокупляющаяся с подругой. Оказалось – внутри шлема и маски скрывается еще одна голова, живая, усеянная крапинками, с более широкими глазницами и щелочкой рта. Он слушал меня, понуро склонив эту потайную голову. Или притворялся, что слушал. Разговаривать с ним было все равно что общаться с тем ароматным шариком, которым пользуются франтоватые воины, когда ленятся засовывать в щит гвоздики. Это был любопытный опыт, но совершенно бесполезный.

– Я не отвечаю поклонникам, не открывшим себя.

– И все-таки ответь мне.

– Я не могу предложить ни одного ответа, потому что у меня их просто нет.

– Так придумай один для меня.

– Попробуй прибегнуть к молитве. Ты молишься?

– Да. Вот только какому Богу? Папский Бог не допускает существования подобных чувств в женщине. Южный же Бог…

– Тссс…

– Бог Совершенных признает существование этих чувств, но говорит, что плоть – творение дьявола, а в женщине таится больше зла, чем в лошади.

– Бог – прародитель всего сущего и единственный Создатель.

– Похоже, ты в этом совершенно уверен.

– Так учит нас Христос.

– Откуда ты знаешь об этом?

– Любое другое мнение будоражит людские умы. Ты должна осуществить свое давнее намерение и побеседовать со святым Домиником. Я устрою вашу встречу.

Еще одна ложь Железноликого? Послушать его, так он знаком буквально со всеми.

– Доминик – человек папы.

– Он не принадлежит даже себе. Одному только Богу. Доминик понимает суть учения Совершенных и прибыл сюда специально, чтобы указать на допущенную ими ошибку. Но я назову тебе еще один повод для встречи с Домиником, более значительный, нежели твоя любовь. Армии уже выступили в поход, а вы с Домиником могли бы их остановить.

– На этот раз де Монфор проиграет.

– Кто-то обязательно проиграет. Должен же я наконец увидеть поражение этих северян, да и ты, Перроннель, разве не должна? Ты права – кто-то проиграет.

Итак, я пришла в Пруйе, как и собиралась сделать еще два года назад. В тот раз за голову мою еще не назначили цену, и я не считала Доминика своим врагом. Тогда я слушала Железноликого и верила, что святой скиталец поможет мне спасти кузена. Но вместе с ним был Ублюдок, и это остановило меня, так же как и крестоносцы, вставшие лагерем неподалеку от церкви Святой Магдалины, встреченные мною по дороге.

Теперь, когда Ублюдок был мертв, никто не мог сбить меня с пути. Однако Доминик являлся человеком папы. Невинный провозгласил крестовый поход, который Доминик благословил.

Мы встретились в монастырском саду. Повел он себя странно, хоть я и была наслышана о подобных вещах, но видела такое впервые. Он оставил свои туфли на тропинке и, пройдя босиком по грязи, опустился возле меня на колени.

– Что это значит? – спросила я. Мне еще не приходилось встречать проповедника, не выкидывающего каких-либо фокусов, о чем я и сказала ему.

– Это значит, что я встал перед тобой на колени в надежде, что ты присоединишься ко мне, и мы оба предстанем в таком виде пред Господом.

Я опустилась на колени, а он остался стоять в том же положении.

– Помолимся вместе, – предложил Доминик.

Я огляделась, словно стараясь отыскать глазами храм.

– Склони колени на булыжниках Господних, – сказал он, – а не на гладких плитах, обтесанных человеком. Для кого-то молитва – обтесывание камней. А для меня – преклонение колен на булыжниках Господних.

– Вы благословляете этого червяка? – спросила я язвительно.

– Благословляю, потому что Бог создал его. И червь Его всегда распластан ниц перед Ним. Равно как и оса Его, и долгоносик Его. И муха на Его нечистотах.

– Вы хитростью склоняете меня к богохульству, – сказала я, поднимаясь с земли.

– Нет, Перроннель. Это вовсе не богохульство. Указывать на один из атомов в Небесах или на Земле, отрицая, что Бог сотворил его, – значит изрекать ересь. Утверждать, что атом этот создал дьявол – вот что такое ересь. Я босым пришел сюда из Испании, чтобы в спорах одолеть эту ересь. – Голос его, хрипловатый, с чужеземными интонациями, но мелодичный, напоминал голос Железноликого.

– Но вы благословили этот крестовый подход, – воскликнула я, – а он – средоточие зла.

– Я должен был благословить этот поход, – сказал он. – Когда плохие люди взывают к Христу, я должен благословить их деяния, не ради них самих, а ради Христа, к которому они обращаются. – Он медленно поднялся, точно от стояния на коленях ноги его затекли. – Поскольку поход был объявлен, мне не оставалось ничего как благословить его. – Он взял меня за руку – не так, как прежде брали все священники, а как человек, нуждающийся в моей помощи. – Я задам тебе один вопрос, Перроннель из рода Транкавелей. Будь Раймунд Тулузский приверженцем крестового похода после его объявления или еще раньше, разве нашла бы себе оправдание жадность тех, кто хочет отнять у него земли?

– Жадность сама по себе является достаточным оправданием, – хмыкнула я.

– Только для людей незначительных. Великие мира сего нуждаются в законном обосновании своих действий. Взять, к примеру, твоего несчастного кузена Транкавеля. Прими он Крест, как рекомендовал ему Педро Арагонский, разве пострадали бы так его города? От чьего имени тогда совершались бы все эти бесчинства?

– Вы и вправду в это верите?

– Я только знаю, что в настоящее время Педро Арагонский стоит здесь со стотысячным войском, и ему не терпится воевать с тем самым Крестом, который он отстаивал три года назад. Ты могла бы отговорить его, Перроннель. Ты – кузина его вассала. И, как я слышал, пользуешься влиянием среди людей, привлеченных им в свой стан, таких как Раймунд Тулузский, Раймон-Роже де Фуа, Пьер-Роже де Кабаре и многие другие.

Я не видела возможности дать подобное обещание, равно как и сохранить жизнь, не дав его.

– Мне нужно идти, – сказала я.

– Здесь ты будешь в безопасности, моя Перроннель. Бесспорно, я смог бы возвести еще один монастырь, продав тебя твоим врагам, но враги твои не доводятся мне друзьями, а ты – моя единственная надежда, поверь мне.

– Мы совсем не молились, – напомнила я, в надежде направить разговор в божественное русло.

– Мы молились, – возразил он. – Нам не требуются слова, чтобы молиться. Слова хороши лишь для споров. Я пришел к твоим катарам из Испании. Явился к ним босиком, проделав значительную часть пути на коленях. Колени мои совершали молитву, болячки на них стали моим покаянием. Слова мои уничтожили ересь безо всякого меча.

Мы оставалась в Пруйе, я – с раной на шее, а Гийометт со своими тревогами. Мои встречи со святым Домиником были частыми, но недолгими, поскольку он участвовал в различных обрядах и службах. Встречались мы в храме, в библиотеке, в садах и других монастырских угодьях.

Иногда мне казалось, что он пытается соблазнить меня, иногда – что ему нужно изменить мои взгляды, убедив в необходимости этого крестового похода. Конечно же, своим поведением Доминик подпитывал мою гордыню.

Однажды, когда я уселась рядом, он сказал мне:

– Ты счастливая, Перроннель. Тебе не нужно становиться кем-то. От тебя требуется лишь одно – верить в самое себя так же, как в тебя верят мужчины.

– А потому вы ищете дружбы с моей славой, а не со мною.

– Я хочу быть твоим другом тогда, когда ты станешь в ладах с собой.

– Я не могу. В голове моей звучит голос, а в снах ко мне является чье-то лицо.

– Так же, как и всем нам, – сказал он. – Мы называем это душой.

– Голос этот проповедует войну. И изрекает пророчества. Лицо целует меня во сне и будоражит мою плоть.

– Все люди видят сны. Все люди сотворены из плоти. Даже когда поблизости нет другой плоти, мы сознаем себя плотью. Так что давай вначале побеседуем о твоих снах. – Он поднялся с таким видом, как будто мог сделать это быстро и без помех, хотя его то и дело звали на какое-нибудь из богослужений, как всегда бывает с такими людьми. – Голос предлагает тебе огонь, а лицо всегда показывается в воде. И то и другое – божественные элементы. Ты должна выбрать, Перроннель из Сен-Тибери, между Огнем и Водой, противоборством и любовью. Это разные звери, отличные друг от друга, как медведь и лошадь. Они не могут утолять жажду из одного источника.

– Любовь моя кажется воздухом. – На самом деле мне запомнилась Колючка, сгорающая в матушкином очаге, и лицо Ублюдка, накрывающее в воде мое собственное.

– Это любовь монахини, Перроннель, а не мирская любовь. Бог любит через воздух.

– Если моя любовь принадлежит этому миру, так почему я не могу подобрать ей лица?

– Никто не сможет распознать лик своей любви, пока не придет в согласие с самим собой. Ты бы проще достигла этого согласия, будь кто-либо из твоих спутников настолько же верным тебе, насколько они таковыми кажутся.

– Одна из них – женщина, выдающая себя за мужчину.

– И это все? – спросил он нетерпеливо, уже собираясь уходить. – Это все, Перроннель из Сен-Тибери? Слишком просто. Возле тебя есть некто, спрятавший свою любовь в землю, и еще один, с огненным ликом. Женщина, выдающая себя за мужчину, – слишком простой трюк.

Он заинтересовал меня, но не больше чем шут. Вот так же шуты сбрасывают шляпы и сыплют загадками, а потом, хлопнув в ладоши, уходят.

Жиббю не нравилось в Пруйе и не хотелось, чтобы я оставалась здесь. Каждый день он уводил Гийометт к реке и учил стрелять по стеблям камыша, колышущимся в воде. У нее не получалось стрелять по камышу, а из него не получалось учителя. И стрелять в Пруйе тоже не получалось.

– Тетиву нужно оттягивать спокойно, – объяснял он. – Если лучник злится, он обязательно промажет.

Когда я спросила, что он имеет в виду, Жиббю лишь постучал хлебом о стол. Монахи не выпекают обычных буханок, они скатывают тесто в шарики, не крупнее лошадиного помета, и на них образуется твердая корка, доходящая едва ли не до сердцевины. Стучать ими было сподручнее, чем их есть, и Жиббю уже сбил одним таким шариком сороку, засевшую в ветвях.

– Я об них все зубы поломал, – сказал он, – а теперь вот избавляюсь с их помощью от дурных примет.

– Чем тебе не нравится здесь? – настаивала я.

– Что-то стало неладно с твоей головой, Перроннель. Такие места пагубно на тебя влияют. Когда разговариваешь с проповедником, который чист душой, либо, как этот, свят, что встречается еще реже, то слышишь от него лишь разглагольствования о снах и голосах. А голова твоя и без того забита подобной чепухой. Мне приходилось, лежа возле тебя по ночам, слышать твое бормотание.

– Жиббю, – недовольно спросила я, – и откуда в последнее время у тебя берется столько слов? Ты нравился мне гораздо больше, когда помалкивал.

– Я три года странствовал вместе с женщинами. И каждую ночь лежал рядом с тобой.

– Ферблан, объясни ему, почему мы здесь.

До сих пор Железноликий молчал. Теперь же он, хмыкнув, произнес:

– Мы остаемся здесь, потому что я истосковался по молитвам.

– Карлики и жестянки не молятся, – раздраженно огрызнулся Жиббю и увел Гийометт не то ловить копьем рыбу, не то швыряться хлебом в луну.

– В твоей вере, может быть, и нет, – бросил ему вдогонку Железноликий. – А в моей – молятся, – пробормотал он.

– И что же это за вера? – поинтересовалась я. Уже не раз я расспрашивала его об этом, но никогда не могла добиться однозначного ответа.

Вот и в этот раз у меня так ничего и не вышло.

– Да вы просто места себе не находите, леди Перроннель, ваши слова и поступки порывисты, взбалмошны, неловки. Я смутно догадываюсь, что могло бы вас успокоить, и все-таки уверен, что лучшее средство – молитва. Что же касается меня… – Он заерзал на покрытых вмятинами металлических подпорках, заменяющих ему ноги. – Ну, если я, например, скажу вам…

– Ты уже наговорил мне множество разных вещей, и довольно противоречивых.

– Совершенно верно. А потому тебе разрешается разузнать обо мне у святого Доминика.

К тому моменту я исчерпала время, отпущенное на беседы с Домиником, и он прекрасно знал об этом.

– Если Железноликий посылает тебя к нему, Доминик согласится встретиться еще раз.

Неужели очередная ложь? Он снова сделал вид, будто молится.

Доминик выглядел грустным, когда я окликнула его. Вначале грустным, а потом иронично-удивленным.

– Итак, – заключил он, – ты не хочешь спасти Лангедок для меня. Ты предпочитаешь сохранить частицу себя самой.

– Ваши священники спасут Лангедок. Спасут тем способом, что предлагаете вы. Они не спасут его во плоти и крови, но крови прольется предостаточно, прежде чем они спасут его.

– Ты так думаешь? Посмотри на местных епископов. Один из них – крупный теолог, но содержит конкубинок[44]. Другой, несомненно благочестивый, проявляет терпимость к еретикам в своем ближайшем окружении. Далее следует Арнольд Альмарик, ныне – архиепископ Нарбонны, сжигающий людей, чтобы удовлетворить жадность де Монфора, а также собственную мстительность и гордыню, но при этом не повинуется указаниям папы Иннокентия. Если бы только твои графы и короли, – а я считаю Арагонского наполовину твоим королем, – если бы все эти влиятельные особы стали друзьями папы, они вполне смогли бы очиститься от подобных людей.

– А заодно очиститься от ереси?

– Ересь есть зло. Ты думаешь, что она невинна. Я же утверждал, что это зло. Какая польза женщине от того, что она считает свою плоть и производное от этой плоти творениями дьявола?

– То же самое ересь утверждает и о мужчине.

– Мужчины всегда найдут способ уйти от ответа, ты еще не заметила этого, Перроннель?

– Они находят спасение в любой вере, кроме одной, известной мне как вера пастухов. Я никогда не видела, чтобы пастух клал женщину в очаг.

– Тебе, Перроннель из Сен-Тибери, свойственно заблуждение, присущее всем в Лангедоке: ты не еретичка и тем не менее защищаешь ересь.

– Вы сказали, будто я предпочла сохранить частицу себя самой. Что же это за частица?

– Твое любопытство. Ну что ж, я расскажу о человеке, известном тебе как Железноликий и отчасти как Ферблан, хотя и не открою тебе его имени, потому что еще очень давно он просил меня предать это имя забвению. Так вот, Железноликий был когда-то монахом, подкидышем, принятым монастырем. Будучи завзятым остряком, он, когда вырос, стремительно взлетел вверх. Но вместо того чтобы преследовать какие-то собственные интересы, он присоединился к моей миссии и пришел сюда босым из Испании.

– Босиком и в доспехах?

– Тогда он еще не нуждался в подобной оболочке, поскольку был человеком. Шесть лет назад группа заговорщиков – одни говорят, это были еретики, другие – слуги графа Раймунда, – закололи папского легата в Тулузе. Ты наверняка знаешь эту историю. Человек, о котором мы ведем речь, пытался предотвратить покушение. Это был видящий себя монахом-воином, отважный мужчина, который, прежде чем пришел ко мне, не расставался с мечом. В тот день меча при нем не было. Лошади заговорщиков сбили его с ног и страшно изуродовали лицо и конечности. Ноги ему пришлось отпилить, одну по самое бедро, другую – по колено.

Мы помолчали – казалось, к сказанному добавить было нечего. Но святой Доминик испытывал потребность поведать о всех ужасах до конца.

– Когда лицо у человека съезжает на макушку, появляется искушение оставить его там. Но достаточно смелый друг может натянуть его лицо обратно. У него нашелся такой друг. – Доминик со скромным видом простер руки перед собой. – Он не уродлив, он, если угодно, просто не такой, как мы. – И снова святой Доминик прервал свой рассказ, как будто заменял паузами молитву. – Случившееся тогда несчастье лишило его черт лица, ног и, как говорят некоторые, интимных частей тела. Казалось, просто невозможно, чтобы человек, потерявший столь многое, выжил. Я принялся молиться за него, потому что просто не знал, чем еще ему можно помочь.

– Значит, произошло чудо?

– Чудо? А что это такое? Иногда мне кажется, что утро – уже чудо. – Тяжело вздохнув, святой Доминик продолжил: – Раненый не очень-то благодарил Бога, а тем более себя самого за то, что остался жив. Лекари отказывались резать его, и живущий поблизости мясник тоже. Даже цирюльник не захотел пустить ему кровь. Залатать его взялись кузнец и забойщик скота с ярмарки.

После того как я услышала перечень ран Ферблана, так и не приблизившись к разгадке его имени, у меня появилось непреодолимое желание крепко обхватить его и, сжимая в объятиях, целовать – да, больше всего хотелось целовать. Но ведь нельзя же подарить свою любовь жестяному блюдцу. При мысли об уродстве и боли, скрытой за его маской, у меня наворачивались слезы на глаза, а особенно при воспоминании о том, как он, выскочив из промежности ля Мамлон, того места, которое ранее ни один мужчина не покидал по собственной воле, отважно бросил свои доспехи богине Мальполоне, герцогине-дьяволице, и поковылял навстречу врагам в своем собственном обличье карлика.

Итак, Железноликого заново собрали по частям кузнецы и жестянщики. Он отказался от любви и облачился в огонь. Потом это новое существо, вновь обретшее воинственный дух, которым обладало до встречи с Домиником, пыталось заглушить свою боль, спасая Гийометт и Девушку-Рыбу, вступая в поединок ради меня и оберегая Жиббю, да притом каким-то непостижимым для меня образом, потому что порой мне казалось, что это Жиббю оберегает всех нас.

Если Железноликий принял огненное обличье после того, как сжег продукт жизни, то каким образом Жиббю обрядился в землю?

И когда суждено Перроннель сорвать маску со своей любви или увидеть лицо любимого в чистой воде?