– Нам понадобится лошадь, – сказал Жиббю.

Два года назад, когда Безье перестал существовать, можно было отловить сколько угодно лошадей без всадников прямо в поле.

– Мы поступали так трижды, и каждый раз нам попадались крепкие животные.

– Теперь таких уже не найдешь.

Мы стояли в своем укромном пристанище, глядя, как в дождливом небе занимается заря, и дождь, просачиваясь сквозь листву, превращает покрывавшую ее пыль в жидкую грязь, стекающую на землю. Грязи к тому моменту набралось достаточно, потому что почву все еще сковывала твердая запекшаяся корка, порожденная засухой и зноем, и вода бежала поверх нее, образуя топь глубиной в дюйм, в которой бедняжка Немая вполне могла замерзнуть или утонуть, даже если бы ее миновала смерть от сильного кровотечения.

Жиббю натянул тетиву на лук и ощупал стрелы. Их оставалось три.

– Отделить человека от лошади и лошадь от человека – дело нехитрое, – вздохнул он. – Вся сложность в том, чтобы угадать: какого человека от какой лошади. Я ведь не Бог и даже не судья и, конечно же, менее справедлив, чем любой из известных мне экзекуторов. – Он снял плащ и завернул в него безгласное существо, до сих пор не очнувшееся. – Быть может, у меня уйдет на это четверть свечи. Может, целый день. Если потребуется целый день, то это существо умрет.

Он вышел из мокрой чащи, не сказав ни единого утешительного слова на прощание. Я же осталась стоять под ветвями, склонив дрожащее тело над костром и подкладывая в огонь куски сухого дерева, сложенные кучкой. На мне не было ни плаща, ни мантильи, ни верхней юбки – ничего, кроме легкой сорочки, в какой обычно спят в летнюю пору. Глядя на умирающую Немую, я думала, что обязательно укрыла бы ее потеплее, будь на мне хоть чуточку больше одежд.

Я соорудила нечто вроде очага, а возле него сложила в ряд мокрый валежник, непригодный для костра. Настелила сверху слой веток, укладывая их наискосок по отношению к нижним, затем набросала листьев, не разбираясь, мокрые они или сухие, свежие или прошлогодние, и перетащила Немую на это ложе. Потом улеглась рядом и крепко ее обняла, чувствуя, что тело мое жаждет ее тепла, в то время как она умирает без моего. Мы прильнули друг к другу, наподобие пастухов, спасающихся от снежного бурана, как будто хватаясь за последнюю надежду.

Иногда она лепетала что-то, тяжело вздыхая. Каждый раз, когда она начинала метаться во сне или облизывать губы, я тянулась за бочонком Жиббю и вливала ей в рот немного влаги, не задумываясь, что это: вода из ручья или роса. Рана убивает человека, если оставить ее без воды – я слышала об этом от воинов. Ну что же, в таком случае следует напоить новоиспеченную женщину.

Вы можете как угодно назвать надетую на мне вещь: юбкой, блио или рубашкой. Правда же состоит в том, что эта ночная сорочка свободно болталась на шее и была слишком коротка, чтобы приседать в ней на корточки. К моему удивлению, во время одного из самых сильных приступов горячки Немая прижалась губами к моему правому соску и стала его посасывать.

Она делала это, приходя в сознание, и я, чувствуя, как страстно приникла к моему телу едва живая бедняжка, подумала: «Это и вправду конец. Расставаясь с жизнью, она словно ребенок, ищет утешения у матери». Я ласкала ее, вбирая ее тепло, в то время как она впитывала лишь мои духовные силы, потому что у девушек не бывает в груди молока, и для меня всегда оставалось загадкой, почему молодые мужчины сгорают от желания прильнуть к ней губами.

Тут я услышала, как в лес въехали всадники. Я лежала едва одетая, обняв подругу, в которой чуть теплилась жизнь, а в это время где-то совсем рядом раздавался топот конских копыт.

Она приоткрыла один глаз и улыбнулась мне, но с каким-то отсутствующим выражением. Так улыбаются измученные болезнью люди.

– Назови мне свое имя, – прошептала я. Не могли же мы хоронить неизвестно кого, а слово «Немая» не очень-то подходило, чтобы начертать его на дощечке или высечь на каменном надгробии.

– Гийометт, – выдохнула она еле слышно.

– Гийометт, а дальше?

– Митуш.

– Митуш? – переспросила я тоже приглушенным голосом, опасаясь всадников. – Это что, шутка?

– «Нитуш» звучало бы еще смешнее. – Она опять забылась сном у меня на руках.

Оставалось лишь радоваться, что она уже выпустила изо рта мою грудь к тому моменту, когда лошади наконец отыскали нас.

– Моя кобыла терпеть не может эту твою гладкую штуку, – пробурчал Жиббю за моей спиной. – Теперь у меня есть еще два скакуна, оба жеребцы. Немую положим на мою кобылу, а то эти двое слишком норовистые и править ими непросто.

Он пригнулся под ветками, роняющими на землю дождевые капли, оглаживая, успокоил Нано и свою кобылу, встревоженных появлением особ мужского пола, и стреножил новых лошадей. Затем бесцеремонно наклонился к моему чаду и стянул с него свой плащ.

– Я замерз, – пояснил он. Смерть – довольно холодная штука, если она случается под дождем.

Жиббю снова ушел куда-то, оставив меня в смятении, наедине с подопечной, к тому времени очнувшейся и не сводившей с меня тяжелого взгляда. Обратно он вернулся с двумя тюками, набитыми всякой всячиной: латами, кольчугами, онучами, рубахами.

– Встретил пару каких-то дурней с крестами, – пояснил он. – Лошади у них в красных попонах с золотыми львами.

– Люди де Монфора.

– Или его сына. – Он ногой разворошил сверток с амуницией. – Прожарь-ка хорошенько блох, что прячутся в швах. Нужно поскорее найти пристанище для нашей раненой, а я не собираюсь делить кров с женщинами, у которых зуд по всему телу.

Плащи покойников украшали воинский крест и герб де Монфора, и я без сожаления швырнула их в огонь, превратив в пепел добротную льняную ткань.

– А где прежние владельцы плащей? – спросила я.

– Там, где лишь Господь их отыщет, да и то не раньше Судного дня. И вид у них соответствующий – одному Богу под силу опознать их нагие тела.

Я подумала о Гийометт, нашедшей утешение на моей груди, и слезы жалости об умерших навернулись на глаза.

– Благодари Его за дождь, – сказал он. – Имея в руках меч вместо лопаты, я все-таки захоронил их достаточно глубоко.

Я догадалась, что зарыты они без стрел, потому что из колчана его по-прежнему торчало три древка, пропахших свежей кровью.

Мы не нашли, где приютиться, вплоть до самого Капестана, но Гийометт явно пошла на поправку – то ли вода стала тому причиной, то ли тепло, исходившее от лошади. Люди де Монфора исправно получали провиант, а потому мы втроем досыта наелись кашицей из недоваренной овсянки. Еще больше обрадовал нас с Жиббю найденный у крестоносцев хлеб. Зачерствевший, явно выпеченный не женщиной, он тем не менее показался нам вкусным, особенно если запивать его водой.

– Вода замечательная, – отметила Гийометт. Она медленно выговаривала слова и упорно продолжала замечать лишь Жиббю. И теперь, когда открылось, что она женщина, делала это еще более демонстративно.

– Еще бы – я зачерпнул ее из оврага с лягушками и головой падшей лошади.

Больше она не пробовала заговорить, даже когда ее привязывали к лошадиной спине.

Дождь уже стих, но Капестан и без того постоянно окутан туманом. Мы с Гийометт, низко пригнувшись к лошадям, скакали мимо низко склоненных веток, словно обсыпанных солью. При виде белой травы Нано фыркнул и мечтательно посмотрел на далекий горизонт.

В Капестане, далеко в стороне от здешнего замка, на границе обжитых земель и дикого пространства с непроходимыми болотными топями, стоит сарай. Попав сюда, Жиббю повел себе еще осторожнее. Прежде чем зайти внутрь, он какое-то время топтался на месте, потягивая себя за бороду, словно опасаясь, что здесь его помнят совсем в другом обличье.

Вышел Жиббю уже через другую дверь.

– Я оставил хозяину в залог жеребца и продал свой меч, – рассказал он, – а также заручился обещанием, что за мечом последует нож. В нашем распоряжении чердак с лазом, столоваться будем у хозяина, но кормить лошадей придется самим. Вполне приличные условия. – Он взглянул на Гийометт безо всякого интереса, без малейшего чувства. – В том случае, если силы ее не восстановятся, у нас останется еще один жеребец для хозяина. Достаточно отдать Галке лошадь, и он решит, что его произвели в рыцари.

– За лошадь надо требовать жилье на целый год, – проворчала я. – Да еще одежду в придачу. А этот Галка – какого он звания, и вообще, кто он такой?

– Падаль. – Видимо, Жиббю решил, что и так в последнее время тратит на меня слишком много слов. Ничего не добавив к сказанному, он повел нас в дом.

Живописное зрелище, должно быть, являли мы собой – две женщины в коротких рубахах, едва прикрывающих задницы, и в кольчугах поверх них, к тому же одна поддерживала другую, словно ребенок – тряпичную куклу. Если Галка-Щука из Капестана и нашел в нашем облике некоторую странность, он не стал высказываться об этом вслух, а просто подал нам в одном горшке на всех похлебку, настолько густую, что ложка в ней просто бы застряла. И это оказалось к лучшему, потому что ложек нам не предложили вовсе. Промерзшими руками, только что вылавливавшими моллюсков из соленой трясины, Шука отломил нам хлеба, и, надо отдать ему должное, отломил довольно щедро. В супе было полно соли, синего цвета вино тоже оказалось соленым. Существует несколько причин, по которым вино может иметь соленый привкус. В данном случае такой причиной являлась соль.

Есть Гийометт не могла, но воду пила с удовольствием. Именно воду Капестана воспевали многочисленные мини-стрели, которые, попробовав ее, спешно трогались в путь. Но Гийометт пила эту воду, а я радовалась за нее.

Шука какое-то время беспокойно наблюдал за нами. Комнату освещал очаг, но тем не менее он взял с собой пахнущую гусиным жиром свечку, довольно быстро тающую.

Это был высокий, сухопарый человек лет тридцати пяти, у которого не осталось зубов, разделяющих нос и подбородок, что действительно придавало ему сходство с Галкой. Оставалось надеяться, что он не решится таскать у нас мелкие вещи.

Сам он занимал комнату с обстановкой, состоящей из стола, за которым прошла наша трапеза, двумя скамьями и чем-то отдаленно напоминающим место для ночлега в углу. Очаг в стене, казалось, сам не рад убогому жилью, которое ему приходится освещать.

– Много сейчас постояльцев? – спросил Жиббю, закончив ужин.

Шука не ответил ему, он лишь устало повернулся, чтобы проводить нас на чердак. Я поняла, что означает его безмолвный жест: никаких постояльцев больше нет и в помине, есть только он, хозяин, который прежде сдавал свой сарай и в придачу кормил всех похлебкой, человек, который жил ради других людей, а теперь никак не возьмет в толк, куда они все делись и почему.

– Это хорошо, – сказал ему Жиббю. – Я не люблю людей. Итак, ты разбогател на один меч, а если будешь вести себя с нами осмотрительно, то сможешь оставить у себя и жеребца.

– Если только вам не захочется другой похлебки, – уточнил Шука. – В которой еще что-нибудь плавает.

Вести такой разговор на лестнице – дело нелегкое.

Чердак оказался достаточно чистым. Мы не нашли там ни кур, ни четвероногих животных, ибо возле дома отсутствовал холм или иная возвышенность, позволившая бы впускать их через лаз.

Помимо открытого лаза, существовали еще смотровые отверстия в крыше, сквозь которые нас обдувало легким ветерком. В подобном месте приятно находиться в жару, мучительно – в холодную и сырую погоду, зато безопасно здесь круглый год. Жиббю знал, что он ищет.

Здесь стояли две деревянные лежанки, на одной из них вполне уместились бы несколько человек, а на другой – приземистой кровати на колесиках – едва хватало места одному.

Шука обвел свечой чердак, пытаясь сообразить, как мы собираемся тут разместиться, но Жиббю посоветовал ему спуститься вниз и снова ступить ногами на землю Капестана. Иногда меня поражала мудрость Горбуна, иногда ее отсутствие, но при этом я каждый раз убеждалась, что человек с шишкой на спине не может вести себя подобно простому смертному.

Я уложила Гийометт в постель и осторожно устроилась рядом с ней. Жиббю же взял лук, с которым никогда не расставался, и скрылся в проеме лаза. Земля зачавкала под его подошвами, когда он спрыгнул вниз. Таков уж он, этот Капестан. Живя здесь, вам не обойтись без деревянных башмаков, а то и без лодки. Воины же, одежда которых перешла к нам, подобно большинству всадников носили на ногах суконные туфли.

Я не очень-то доверяла Капестану, хотя он выглядел вполне безопасным местом. Сдавшийся де Монфору замок отделяли от нас лишь тополя, однако он представлял для нас ничуть не большую опасность, чем любой другой замок, захваченный крестоносцами, а к таковым сейчас можно было причислить все замки без исключения. Кроме того, будучи завоеван, он вскоре оказался покинутым победителем и впоследствии не раз переходил из рук в руки, как всегда происходит с домами всех знатных господ. В некоторых случаях причиной тому служит нехватка мужества, в большинстве же – недостаточная уверенность в том, что Господь поддерживает крестовый поход.

Про похлебку Шуки и насыщенный солью воздух я скажу лишь одно. Они быстро поставили Гийометт на ноги, можно даже сказать сразу, как только она отведала соленой пищи. Помимо всего прочего, соль делает человека развязным, от нее начинается брожение в крови, а с языка нередко срывается соленое словцо.

Именно это и произошло с Жиббю. В тот вечер он, прежде чуравшийся женского общества, присел к нам на кровать и, обстругивая стрелы, изрек довольно любопытные вещи.

– Жиббю, – спросила я его, – когда закончится крестовый поход…

– Да он протянется еще полвека…

– И все-таки, когда он подойдет к концу, кем ты станешь?

– Я стану таким же, как Раймунд де Брусе, – заявил он. – Буду наслаждаться чертовой дюжиной женщин.

– Так покажи нам, как ты собираешься это делать, – подначила его Гийометт, что было довольно глупо с ее стороны, поскольку Горбун сидел на нашей кровати. – Не так-то это просто для одного мужчины – ублажить тринадцать женщин, особенно в морозную ночь.

– Я буду не мужчиной. Я буду воплощением дьявола. И пусть дьявол поможет мне в дьявольской работе.

– Эту работу он предпочитает оставлять для себя, – возразила маленькая кокетка.

– Можно опоить их дурманом, – сказал Жиббю, взяв ее за лодыжку, – можно учинить над ними скорую расправу: войти, выйти и тут же взяться за следующую, сберегая свое семя для лошади, можно так же изготовить себе подпорку, колышек, – продолжал он, поигрывая приглянувшейся лодыжкой, – или даже такое приспособление, которое сделает за тебя все, от начала до конца, пока твои причиндалы…

– Ну, говори, говори! – настаивала она.

– Пока твои причиндалы висят в полной сохранности внутри твоего горба, – завопил он, выпрыгивая во тьму через лаз.

– Гийометт Митуш, – начала я, – ты позволила себе некоторую вольность. – Хотя, в сущности, она сказала не больше, чем Мари-Биз говорила батюшке, Колючке и всем остальным, когда матушки не было поблизости.

– Да, я распущенная, – согласилась она. – В Пезане у меня была толпа любовников.

– И как же ты решилась покинуть этот рай для сладострастных?

– Женщины хотели сжечь меня, как ведьму. Они утверждали, будто невозможно соблазнить столько мужчин, не будучи ведьмой. А когда я попыталась втолковать епископу, что для этого требуется знать всего лишь две вещи: когда раздвинуть ноги, а когда держать язык за зубами, он объявил меня даже уже не ведьмой, а колдуньей, хотя сам частенько пользовался мною. И собственноручно развел костер.

– Но ведь ты сейчас здесь. Я могу дотронуться до тебя. Неужели меня всегда будут преследовать миражи?

– Железноликий умеет вытаскивать людей прямо из пекла, ты ведь сама знаешь.

– А потом ты стала Немым и гермафродитом?

– Он уверял, что это не такая уж высокая цена. Что все бросятся искать женщину, а гермафродит станет для них невидимкой. Кто поверит, что женщина способна держать язык за зубами?

– Расскажи мне про Жиббю.

– Горбун пристал к нам чуть позднее. Я и не заметила, как это случилось. Он никогда не позволяет мне любить его, даже если я готовлю ему пищу или поглаживаю по бедру. Ты же сама видела, как он сейчас выскочил под звезды.

Гийометт поведала мне немало полезного об отношениях между мужчиной и женщиной. Она не обладала ни роскошными ягодицами, ни волшебным искусством ля Мамлон, но знала, как лечь под мужчину и в какой момент кончить. Она рассказала мне про разные примочки и зелья, про то, какую ногу закидывать вверх, а какую опускать вниз.

Довелись в свое время батюшке повстречаться с такой опытной наставницей, у меня наверняка появились бы братья да еще и с десяток сестер. Всех удивляло, что такой страстный мужчина, как мой батюшка, женившись на такой красавице, как моя матушка, да еще столь знатного происхождения, зачал ей только одного ребенка. Все думали, что он обладал ею только однажды, потому что был слишком толст и раздавил бы ее в постели. Так же считала и я, пока не узнала, что даже того пресловутого одного раза не было и в помине. Люди часто вспоминали о Большом Быке из Мюре. Одно время каждый крестьянин, живущий в окрестностях Кастельнодари, мечтал заполучить его для случки. Но стоило привести корову, как бык, взгромоздившись сверху, ломал ей хребет. Коровы исправно беременели от него, но родить теленка уже были не в состоянии, поскольку у них отваливался зад. Но матушке некому было ломать хребет, тут уж вы мне поверьте. Ах, если бы только она познакомилась с Гийометт и научилась у нее положению сверху или решилась на подробный разговор с батюшкиной подружкой Мари-Биз!

Уверена, не повстречайся на моем пути Гийометт, я никогда не стала бы вдаваться в подобные тонкости. Прежде я разбиралась лишь в повадках диких зверей. Не знаю, доводилось ли вам наблюдать за ними. У всех у них – от коз до коров, включая даже таких существ, как куры, – самец всегда располагается сверху.

Не то все эти разговоры, не то соль и поздние появления Фантома навевали на меня ужаснейшие сны. В один из таких вечеров, когда Жиббю не то охотился за кроликами, не то просто охранял нас снаружи, я громко застонала и, проснувшись, обнаружила, что тесно прижимаюсь к своей соседке по ложу, речь которой лилась теперь легко и свободно, совершенно без запинки.

– Вообще-то женщины меня не интересуют, – пояснила она, – но поскольку ты моя подруга и в ближайшее время я не очень надеюсь найти себе парня, то, если хочешь, могу тебе помочь. – Губы ее были такими же мягкими, как прежде, когда она, еще в качестве Немого, целовала меня, утешая, но теперь, когда я знала, что передо мной вовсе не безбородый мужчина, поцелуи эти стали гораздо приятнее. У нее оказались чуткие губы и пальцы настолько чуткие, что я даже радовалась ночной прохладе, но, по правде говоря, она учила меня тому, что я давно открыла для себя с помощью Констанс де Кулобр: женщины в своих шалостях вполне могут обходиться друг другом, если только им на ум не придет нечто большее, как Мари-Виз.

Мы не раз во время пребывания в Капестане позволяли себе перед сном эти проказы, и они ничуть не стали помехой Фантому, навещавшему меня после полуночи, и теперь, познакомившись с бывшим Немым поближе, я поняла, что не может быть моим Фантомом это существо, увещевающее меня все более рьяно по мере того, как разгорается его пыл. Большинство снов покоится на поверхности нашего разума, но эти выплывали из самых его глубин.

– За твою голову назначили столь высокую цену, что тебя предаст даже барон, – сообщил он мне.

– Но я ведь ничего не предпринимала с тех пор, как меня оценили в прошлый раз.

– Ты бездействуешь, но твоя слава всегда остается с тобой. Собьются с пути два крестоносца – они винят тебя, Перроннель. Наткнется северянин на воров – так потом выясняется, что все воры на одно лицо и все похожи на тебя. Потеряет лошадь де Монфора подкову – значит, кто-то обязательно видел тебя в конюшне, выглядывающей из-за яслей.

Словом, в обществе Фантома и Гийометт скучать не приходилось.

Мы не покидали сарая, я – потому что пряталась, а Гийометт – ожидая, пока затянется рана на плече. В один из тех дней, ближе к вечеру, когда мы лежали на кровати, бодрствуя, но сохраняя молчание, я увидела меч, поднимающийся в проеме над лестницей, – сначала меч, затем руку, его держащую, а следом голову, белую, как у привидения. Это был Шука, с клювом, еще ниже сползшим к подбородку, по сравнению с обычным его положением.

– Я беру у вас жеребца, – заявил он, – а меч скорее пригодится кому-либо из вас. По дороге движется флаг де Монфора, а под ним – четыре десятка всадников.

Жиббю тут же прошмыгнул внутрь через лаз. Какое-то время он всматривался в даль сквозь дыру в крыше, после чего произнес:

– Их слишком много, чтобы остановить стрелами.

– И направляться им больше некуда, кроме как к нам, – добавил Галка.

Мы с Гийометт торопливо набросили одежду и сделали некоторые другие приготовления.

– Лучше всего мне сдаться, – сказала я. – Иначе они подожгут дом Галки. Лошадь причитается ему, Жиббю. А мечи давай прибережем для другого случая. – Я обняла Шуку. Поцеловать его было непросто – за неимением рта. Но, по крайней мере, в пространстве между носом и подбородком сохранилась честность.

Он оказался прав. Куда еще скакать всадникам по этой дороге? Они остановили лошадей возле самого сарая.

– Очень скоро я предоставлю вам шанс спастись, – пообещал Жиббю. – Так что держитесь.

Я уже привыкла к тому, что крестоносцы чисто одеваются. Но эти были самыми опрятными из всех, кого мне доводилось видеть. Я стояла на грязном полу сарая Шуки из Капестана, не сводя глаз с примерно сорока всадников, впереди которых восседал на лошади молодой дворянин без меча и шлема.

– Перроннель из Сен-Тибери, – выкрикнул он, – выродок и дегенератка из рода Транкавелей!

– Кто тут предлагает мне руку и сердце? – спросила я, выходя из сарая Галки, стараясь вложить в эти слова как можно больше твердости.

– Я – Амори де Монфор. У меня с собой грамота, позволяющая сжечь тебя как ведьму, и еще одна, по которой я могу живьем содрать с тебя кожу за колдовские деяния, слишком многочисленные, чтобы о них рассказывать.

– Сначала сожги меня, – посоветовала я, – а потом сдери кожу.

– Я руководствуюсь собственным мнением…

– Так же, как и все мужчины.

– …согласно которому тебя можно четвертовать как женщину знатной фамилии, совершившую измену, или повесить как шлюху, которая осмелилась сделать то же самое.

– Значит, «повесить как шлюху», – процитировала я. – Ну что ж, это звучит более утешительно – быть повешенной в качестве шлюхи.

Я, так же как и Немая, смастерила себе юбку из одеяла и куска бечевки, поскольку не желала сносить насмешки из-за короткой сорочки или объяснять, что под моей домотканой одеждой скрывается настоящая броня. И все-таки они захохотали. Такие уж одеяла были у Шуки. Теперь нам, облаченным в рубища, недоставало только пепла.

– Ты прискакала сюда на лошади или на метле?

– Я прискакала сюда на мерине. – Я ожидала, пока Шука подведет ко мне Нано, в надежде, что Жиббю уже сделал в стреле прорезь для тетивы. – У моей служанки тоже есть лошадь.

– Посадим обеих шлюх верхом на одну лошадь. Отвезем их в деревню и вздернем на одном дереве.

– Вы нанесете мне оскорбление, посадив верхом. Я не привыкла так ездить.

– Не бойся, висеть ты будешь со сдвинутыми ногами.

«Все-таки это лучше, чем быть сожженной», – подумала я, с притворной неуклюжестью взбираясь на Нано и ожидая, пока Гийометт усядется у меня за спиной.

Амори де Монфор двинулся впереди всех, за ним поскакала четверка всадников, потом следовали мы, по бокам от нас еще двое крестоносцев, державших Нано под уздцы.

Нано забеспокоился, когда его повели, и у меня в голове пронеслась мысль, что момент был бы вполне подходящим для побега, если бы не толпа всадников у нас за спиной. Данное обстоятельство затрудняло задачу Горбуна и ставило под сомнение успех нашего предприятия.

– Давай! – крикнул в этот момент Жиббю.

Я не знаю, кто выделывает в танце более замысловатые движения – человек со стрелой в шее или кобыла с древком, торчащим из зада. Одному из воинов, поскакавшему рядом с Нано, Жиббю взбодрил лошадь, а другой, едва успев взобраться в седло, получил то же самое взбадривающее в шею.

Я пришпорила Нано и, направив его между этими двумя мясными тушами, поскакала вперед, подгоняя его коленками.

Сын Симона де Монфора, без сомнения, прекрасно выступавший на турнирах, оказался совершенно беспомощным, когда лошадь его толкнули в зад. Пока мы проносились мимо него, кто-то, похоже он сам, успел нанести мне мощный удар по шее, от чего спина моя тут же взмокла, вслед за этим раздался чей-то вопль – вероятно, тоже принадлежащий де Монфору. Гийометт полоснула его клинком пониже колена. Лошадь с двумя седоками не может скакать галопом. Однако и лошади крестоносцев, сгибающиеся под тяжестью их щитов, тоже не могли скакать быстрее. У нас же не было при себе подобной чепухи. Кроме того, вовлеченные в драку, далеко не все они успели сесть верхом.

До меня доносились крики и проклятия. Уверена, что Жиббю сбил на землю еще нескольких из них, а может быть, изменил своим обычным принципам и покалечил лошадей. Он был способен обрушить на противника такую тучу стрел, что даже отъявленному храбрецу казалось, будто его обстреливает целая армия.

Затем Горбун промчался мимо нас, на сей раз на своей кобыле, увлекая за собой жеребца, того из двух, что получше. Гийометт перескочила на него, и Нано сразу пошел резвее.

Мы направились в сторону деревни; я чувствовала, как кровь бежит у меня по спине. Не знаю, как долго мы скакали. Я с трудом держалась в седле, тело мое выше лопаток онемело. Мы уже миновали равнину и теперь взбирались вверх по ландам. Там, у сада, растущего во впадине, стоял древний улей готов, выгодно отличавшийся от подобных сооружений Собачьей Шкуры тем, что не был заколдован.

Место это провоняло лисьей мочой и было усеяно всеми видами испражнений. Жиббю вымел нечистоты веткой и соорудил для меня гнездышко из листьев.

В ту ночь мы ели не то оленину с привкусом кабана, не то кабана с привкусом оленины. Я полагаю, что более вероятно последнее. Шея и спина мои горели, голова кружилась от потери крови. Мясо не задержалось во мне надолго, а сама я вскоре слегла с горячкой.