Граф Тулузский принадлежал к тем счастливым людям, которые не ощущают своего поражения, когда разбиты. Он не огорчен вовсе не потому, что оценивал состояние это с точки зрения долговременной перспективы. Просто граф считал, что в жизни есть вещи поважнее, чем преодоление трудностей.

Он позволил оттеснить себя к западу, рассеять свою армию и унизить собственное достоинство в многочисленных стычках. Армия, как правило, не ввязывается в мелкие стычки. Любая другая – да, но только не его. Раймунд считал, что каждый человек, подобно ему самому, «больше готов к нежностям, чем к бою». Мне приходилось слышать и более соленые высказывания на сей счет.

Мы делали все, что только возможно при помощи стрел, – в основном убивали крестоносцев и увечили их лошадей. Вскоре я поняла, что на этом этапе войны победа не за нами.

Пастухи покинули меня, как только граф де Фуа потерпел поражение при Сен-Мартен-Лаланде. Дальние пастбища овладели теперь их мыслями. Своих женщин они оставили беременными. А сельские жители сверяются с календарями, заключенными в их чреслах и животах.

Вскоре я распустила своих женщин. Та война, которую мы вели, была народной войной, но, похоже, народ составляли исключительно мои женщины, а большинство людей оказалось в стороне. Во всяком случае, знатные люди определенно – они были мужами в доспехах.

Некоторым моим женщинам некуда было идти. Когда ты способна стрелой сбить рыцаря наземь, не очень-то хочется коротать век с мужланом, у которого нет ничего, кроме пики, приделанной к сажени тела. Большинство из них решили вернуться на высокогорные пастбища, где нет мужчин, да и воздух чище.

Я собиралась последовать за ними, то же желание возникло у Мамли и Девушки-Рыбы. Рукавичка пребывала в нерешительности. Она выросла в Белькере, и мужчин, способных найти ей применение, было здесь более чем достаточно.

Священники отговаривали меня идти с ними, и ля Мамлон тоже.

– Эти люди – еретики, – предупреждали они, – а потому источник всех наших бед. Они утверждают, будто в мире существует зло, созданное не Господом. По их мнению, плоть нечиста и Христос не мог разламывать хлеба и испражняться. Кроме того, они низкого мнения о женщинах, даже о своих собственных. Мы тоже невысоко ценим женщин, но при этом уверены, что ни один из этих вопросов не волнует папу Невинного, даже если он не на нашей стороне.

– А куда вы подевались во время сражения? – поинтересовалась я.

– Мы молились за ваши жизни и выводили обнаженных женщин с поля боя. Мы не можем отпустить ни тебя, Дева, ни эту пухлую потаскуху. Обе вы светловолосые, и одна из вас – Дева Гор, которая станет четвертой женой Раймунда VI Тулузского.

– Никогда! – вскричали мы дружно. – Вместо этого мы совершим паломничество к святому Доминику из Каларуэж. – Затем Мамли смолкла, возможно принявшись за работу, а я добавила: – Он сейчас поселился в Пруйе.

– Измена! – ответили они. – Он положил начало этому ужасному крестовому походу. Он сочиняет послания папе, он ежедневно бранит Симона де Монфора. Он считает, что монахини так же важны для Господа, как и монахи, хотя монахини в большинстве своем – женщины.

– Да вы сами не кто иные, как еретики, – возразила я. – Развращенные духовно и приверженные своей вере ровно настолько, чтобы предпочитать совокупление посту.

– Не стану лгать, – сказал их епископ, – среди нас действительно есть такие, кто с большей охотой разденет смазливую девицу, чем раскроет Священное Писание, как и те, кто предпочтет хорошенького мальчика любым четкам. Однако, будучи священниками, мы привыкли, что люди следуют нашим наставлениям, особенно молоденькие женщины.

Тут и поэты вышли из коровника, вместе с теми, среди кого они прятались.

– Битва уже закончилась? – осведомились они. – Мы победили?

Я сказала им, что возвращаюсь домой, чтобы встретиться со своим исповедником, и позвала Нано, который, являясь почти что лошадью, был лучше всех их.

Железноликий испытывал потребность находиться среди священников и поэтов, и язык у него для этого был достаточно хорошо подвешен. Его томила жажда общения с великими. Я договорилась встретиться с ним в Пруйе; этот лжец утверждал, будто хорошо знает святого Доминика.

Я оставила ля Мамлон, Рукавичку и Девушку-Рыбу заниматься рукоделием или развлекаться – смотря что им больше придется по душе. Они обещали прислать мне весточку в Пруилль через месяц-другой, но идти туда отказались, опасаясь, что их постригут в монахини.

– Я не люблю иметь дела со священниками, – сказала ля Мамлон. – Они никогда не платят.

В последний раз я увидела ее удаляющейся в сторону Кастельнодари.

Жиббю и Немой предложили сопровождать меня в Сен-Тибери, чем до глубины души меня растрогали. Мы решили обращаться с лошадьми бережно, поскольку путь предстоял долгий, даже по старой дороге Чародеев, обещавшей проявить милосердие если не к их ногам, то по крайней мере к их легким.

В конце концов все обернулось четырехдневным переходом. Мы трогались в путь поздно, делали ранние привалы, ночуя под влажными осенними звездами, и сохраняли молчание, словно Немой, который, наоборот, держался по-своему довольно шумно. Как только он видел гадюку, застывшую в оцепенении на покрытой инеем тропинке, или кабана, выпасающего в зарослях свой молодняк, то сразу начинал вести себя так, как будто ему хотелось почесать языком.

Он улыбался. То и дело начинал высвистывать нежную мелодию на своей дудочке. И я догадалась, что для него эта дорога ведет домой, так же, как и для меня.

Жиббю же не изливал больше на нас потоки своего недавно обретенного красноречия. Чем дальше мы продвигались, тем угрюмей он становился, точно после каждого нашего привала горб его прибавлял в весе. Один лишь Бог ведал, откуда был родом Кривая Спина и что он за человек, однако он определенно отважен и стрелы его никогда не летят мимо цели, благодаря чему на ужин нам перепадали то кролик, то дикий кабан, то рыба. Невыносимые ночные кошмары продолжали мучить меня, особенно теперь, когда мы спали под открытым небом. Казалось бы, овраг достаточно укромное место, такое же труднодоступное, как замок, более безопасное, чем огромный donjon[42] на Керибю в те моменты, когда из облаков на него обрушиваются грозовые ливни. Я ошиблась. От призраков нигде не найти спасения.

Я не говорю о видениях, возникающих в звездном свете. Об утеснике, который пламенеет перед самым рассветом, весь облитый любовным нектаром улиток. В эти часы появляются крысы, самцы-олени и жуки, перекатывающие шарики кроличьего помета. Каждый из них шумит по-своему. Несноснее всех пауки. Они без устали шуршат листьями, теребя их с сухой стороны, и, что намного хуже, пучками травы, еще не смягченной росой. Паук, перебирающий лапками по кучке высохших листьев в сажени от вашего уха, может показаться вам Голиафом, колотящим по собственному щиту. Хотя, нет, я преувеличиваю – скорее ватагой охотников, ищущих вас в лесных зарослях. К этому времени лягушки перестали отрыгивать, так же как и повиальные жабы. Становилось все холодней для бескровных, и прежде всего для змей. Гадюки так и норовили улечься на наши ноги в поисках уюта, а теплой змеи всегда следует опасаться.

Железноликий рассказывал мне, что однажды, когда он задремал на куче листьев, к нему подполз уж и отложил в эту кучу свои яйца; клейкие вначале, они постепенно затвердели как камень. Попробуйте найти кого-то мудрее змеи, подкладывающей яйца старине Жестяные Ноги, чтобы он их высидел.

Я подумала о Железноликом в связи с имеющими широкое хождение слухами о том, что меня якобы посещают видения, что я слышу голоса и теряю разум во сне. Только он мог распространять подобные небылицы. Немой был не в состоянии этого делать, а Жиббю не стал бы говорить ничего подобного. Так же как и ля Мамлон, потому что хотя шлюхи и любят посплетничать, но она всегда говорила исключительно о себе.

Мои размышления о Железноликом перетекли в сновидения, едва я погрузилась в сон. Мне снилось, как он занимается любовью. В отличие от моего Фантома он любил, ничем себя не ограничивая, и черенок его был здоровенный, вроде тех шестов, которыми буйноголовые рыцари дерутся на турнирах. Член Железноголового не уступал им по длине, и, в отличие от его ног, был сделан не из жести. Эту единственную часть его плоти, помимо пальцев, мне довелось видеть, да и то только во сне, в том сне, что заполнял пустоту, длящуюся с начала моего ночного бодрствования до того момента, когда ко мне являлся Фантом, и все остальные сны забывались.

Это сновидение превратилось в ночной кошмар, потому что в нем Железноликий, лежа возле меня, хватал не Мамли или Девушку-Рыбу, а Немого. Они занимались любовью, лежа лицом к лицу, и Немой как будто принимал женское обличье, словно богиня-чудовище, виденная мною на Аларихе, а не предоставлял свой зад для звериных утех, для которых, по рассказам папы, используют маленьких мальчиков римские чародеи и англичане. Я потерла глаза, но так и не проснулась, потому что Немой застонал и заохал, как самая настоящая женщина, в то время как Железноликий, лежа на нем, гремел доспехами, словно совокупляющаяся черепаха или парочка лошадей в кольчугах из войска двух великих графов.

Мой Фантом не желал погружаться в этот кошмар, и я просыпалась в едва забрезжившем рассвете, обнаруживая, что Жиббю уже поймал кролика и аккуратно вычищает из него внутренности. В то время и подобные сновидения, и Фантом были мне ни к чему. Мы спали в лесистой низине, окружавшей владения Сериана, тянущейся почти до самого Сен-Тибери. Я уже была дома.

Мы пришли туда не со стороны города, не через мост и заливные луга. Я провела их домашними пастбищами, откуда мы сразу попали на овощные грядки, которые я оставила девять сезонов назад, не успев даже бросить последний взгляд на них.

Нано радостно фыркал, почуяв под ногами намытый рекой торф. Его лишь несколько смутило, что никто из женщин не выбежал нам навстречу, что куда-то подевались все гуси и не слышно поскрипывания колеса.

Я опустилась на колени перед членами моей семьи.

Могилы их находились в довольно заброшенном состоянии, это были маленькие холмики, сквозь которые проглядывали очертания скелетов; одни лежали на боку, другие на спине с расставленными ногами, едва присыпанными землей. Через каждый из скелетов пышно проросла крапива и сорная трава, обычно появляющаяся там, где земля достаточно сырая. Женщины, принадлежавшие к моей семье, лежали мертвые так, как их расшвыряла жизнь.

Батюшкин холмик отличался от остальных. Батюшкин холмик был похож на могильный курган, это было нечто вроде Алариха в миниатюре. Именно его лицо вспоминалось мне, заставляя комок подступать к горлу, именно лицо этого великана, который хотя и не зачал меня, но был мне настоящим отцом. С тех пор как умер батюшка, я видела смерти многих мужчин и готова свидетельствовать: никому не удалось умереть так же достойно. Да и в жизни ему тоже не было равных.

Жиббю с угрюмым видом околачивался возле захоронения, а рядом так же мрачно прохаживался Немой. Я ненавидела Горбуна за его хмурый вид, и еще сильнее за то, что он строил из себя могильщика шести самых дорогих мне людей. Впрочем, это было не более чем вспышкой безумия, порожденной горем.

– Могу я что-то сделать для них, Перроннель? Может быть, поднять их и перенести к святому храму?

Бедняга Жиббю. Я ответила ему так, как отвечают звери, – ощерившись.

Оскорбленный моими плохими манерами, он отвернулся.

Вернуться к застарелой скорби – это все равно что еще раз погрузиться в то же самое сновидение. Не успела я остаться одна, обойдясь с Жиббю столь недостойным образом, как подверглась нападению огромного кабана, секача с белоснежными бивнями, который до того рыл носом землю в диких зарослях фасоли, вьюнка и мимозы и наверняка вскоре учуял бы моих родителей, не потревожь мы его во время трапезы. Он двинулся на меня, яростно ощетинясь, рослый, как полугодовалый жеребенок, лоснящийся от жира и неистовый, словно племенной жеребец.

Кабаны с бивнями встречаются довольно редко, но если один из них укусит вас за бедро, зубы его проделают в вас дыру, достаточную, чтобы через нее вывалилось сердце.

У этого кабана, как я уже сказала, были бивни, изогнутые, точно у слона, а кроме того, из паха его тоже торчал шип, такой же гладкий и твердый, как все, что мне доводилось видеть на рыцарских турнирах.

Он подошел ко мне, раздувая ноздри, порозовевший как-то по-особенному – так розовеют животные, имеющие в спокойном состоянии светлую окраску, когда чуют запах крови. Клянусь, в тот момент, когда мы стояли друг против друга, я увидела Раймунда де Брусса у него за спиной. А потом, поскольку девушке следует опасаться подобных самцов, я отпрянула в сторону прежде, чем он успел вырвать из меня кусок мяса.

Он повернулся, но не так, как поворачиваются быки, а скорее как кошка, забавляющаяся с мышью, и плюхнулся на спину, точно хотел придавить меня своим весом. Конечно, я снова отскочила, но зубы его сделали решето из моей юбки, оставив меня с такой же прорехой, как у Валентина, в то время как один из его клыков полоснул меня по бедру.

Я лежала, не столько истекающая кровью, сколько покрытая синяками, в ожидании, что это чудовище вот-вот сожрет меня. Вряд ли можно изображать из себя ковер для свиньи и выжить, чтобы затем рассказать об этом.

И когда он уже положил голову на мой бок, я почувствовала, как чья-то тень накрывает меня. Это был Жиббю.

Горбун имел при себе меч, но протянул кабану руку, словно предлагая ее съесть. Однако, набросившись на нее, чудовище обнаружило, что заглотило не левую руку Жиббю, а клинок, почти не уступающий ей по длине. Я сразу вспомнила батюшкины слова: «Когда медведь хватает тебя зубами за руку, не пытайся ее вырвать. Протолкни ее дальше… Протолкни по самый локоть и ухвати его за язык!» Жиббю был мужчина того же склада, что и батюшка. Он мог нанести удар, оставаясь при этом спокойным. Правда, он носил здоровенную шишку на спине. И я скорее согласилась бы поцеловаться с попугаем.

Он, залитый спереди кровью, поднял меня с земли и какое-то время держал на руках. А потом показал мне язык чудовища и другие части его тела, которые отсек ему мечом через рот.

Сам зверь лежал напротив батюшки, и я не знаю, кто из них был внушительней в размерах.

– Славная голова для жаркого! – сказал мой спаситель. – Славные голова, зубы и бивни. Но мы его лучше запечем.

Кабан этот слишком стар, чтобы готовить его на открытом огне.

Жиббю никак не мог унять дрожь. Он был ранен. Мы, не теряя времени, наложили себе повязки. Я говорю себе, потому что у меня кровоточило место, к которому не позволялось прикасаться ни одному мужчине, и, хотя женщина часто промывает мужчине раны, полученные в бою, Горбун тоже не подпустил меня к своей.

Затем мы вошли в дом.

– У меня не было времени натягивать тетиву на лук, – сказал он.

Немой проследовал за ним с таким кротким видом, словно шел за самим Господом.

Я вступила во владение своим королевством на ночь, на день, на несколько месяцев. Мы съели того кабана и нескольких свиней в придачу. Питались мы лучше, чем во дворце моего кузена или в замке Кабаре в Ластуре, потому что еду для нас добывали два лучника, а Жиббю был к тому же и отменным рыболовом. Кроме того, у нас была вода – то, чего недоставало в Каркассоне, и не требовалось очищать ее вином, поэтому мы пили и то и другое по отдельности, как задумал Господь.

Когда бедро мое зажило, я начала бродить по окрестностям. Но соблюдала при этом осторожность. Мы не стали возвещать во всеуслышание о своем присутствии. Соседи наши знали, что мы здесь, так же как и горожане. Но мы не трубили об этом и не пели баллад, прославляющих мое имя. Де Сервиан объявил о своей поддержке крестового похода и сохранял преданность де Монфору, а помимо него поблизости находились и менее именитые враги.

Водоток по-прежнему действовал, но заслонка стояла открытой. Соседям приходилось молоть зерно, и я сомневалась, что они проявляли такую же рачительность, как некогда батюшка. Мне было приятно ощутить запах недавно запускавшейся мельницы.

Я не обнаружила костяной пыли между зубьями колес. Пол в комнатке наверху кто-то дочиста выскреб – друзья, как я полагаю, но, конечно же, он не был ни отполирован, ни выстлан тростником. Я не услышала цыплячьего писка из-за балок и поняла, что птиц погубила прошлая зима.

Одно обстоятельство подействовало на меня угнетающе, напомнив, что мне есть чего опасаться, помимо огня и пики.

Когда я вышла к батюшкиному пруду, наслаждаясь совершенством Эро, Королева Бланш бросилась на меня, зашипев, словно змея.

Она была безумной в большей степени, чем дозволено лебедям, но девушки способны превращаться в лебедей, и лебедь порой может оказаться богом. Чуть позже я поняла, что она не настолько уж безумна. Королева Бланш не просто отдыхала в камышах, она высиживала яйца. Все самки огрызаются в такие моменты, и тот, кто разбирается в повадках диких животных, признает за ними это право.

Она все не возвращалась к своим яйцам, продолжая стоять возле меня, угрожающе размахивая крыльями, и, изгибая огромную шею, делала выпады в мою сторону. Я видела, как позади нее треснуло первое яйцо и из него вылупился птенец. Не успел он просохнуть, как скорлупу второго яйца тоже пробил клювик.

Он был черным. Оба птенца были чернее угля или чистейшего гагата. И третий тоже. Я бросилась искать Фределона, который должен был оберегать свою подругу, высиживающую яйца. И пока искала, вспомнила слова Раймона де Брусса, вспомнила бахвальство Собачьей Шкуры.

Его хвастовство, обещание и пророчество. Фределон был мертв, уже год как мертв. Я нашла его таким же, каким он был прежде, потому что склеившиеся после смерти перья не скоро рассыпаются, а грудина и клюв способны пережить королевский катафалк, ибо и в смерти благороден лебедь, равно как в жизни.

Фределон лежал, распластанный на земле, как, должно быть, лежал Икар, прибитый морской волной к берегу. Трава проросла сквозь его тело, камышовые стебли пронзили его, словно частокол шипов и пик. Он был убит черным, как эбонит, лебедем, зачавшим птенцов Королевы Бланш. Я посмотрела на его оголенные ребра и вспомнила о храме Монстров. Бахвальство Собачьей Шкуры оказалось правдой. Даже камыш был черным.

Сновидения приходили ко мне в родительской постели. Мой Фантом являлся ко мне еженощно, но не предлагал никакого утешения. Он не осмеливался сделать этого в месте, столь святом для матушки, где батюшка, должно быть, лишь робко дышал, ничем больше не напоминая о своем присутствии.

Он беседовал со мной о том, как можно разгромить крестоносцев, под которыми подразумевал де Монфора: заморив их голодом, заманив в засаду или отравив их колодцы. Когда я напомнила ему, что де Кабаре и граф де Фуа отвергнут подобную тактику, как нерыцарскую и жульническую, он посоветовал мне подбить на это крестьян.

– Такая миссия потребует времени, Перроннель. Тебе следует без промедления браться за дело. Торопись! Торопись!

Я очнулась от последнего сновидения в полночь – о чем догадалась чуть позже по свече и звездам. Пока я ворочалась в своей кровати, двери большого зала распахнулись настежь. Комната озарилась красным светом, исходящим от факела, словно несущим мне дары от солнца. Тут я окончательно проснулась и увидела, как в комнату вошли люди в доспехах, с мечами в руках и стрелами, пронзившими их лица.

Думаю, Жиббю убил не менее чем троих.

– Беги через задний ход, – прошипел он мне, когда еще одно тело рухнуло у двери поверх остальных.

Я кубарем скатилась с родительской кровати и обнаружила, что дверь, ведущая к огороду, уже открыта. В тот момент, когда я выскакивала через нее, в памяти моей успел запечатлеться образ дворянина на лошади, со смутно знакомым мне лицом, который остановился за дверью, среди полдюжины других всадников.

Немой, ожидающий меня за грядками, держа под уздцы Нано и остальных лошадей, приглушенно свистнул из зарослей, в которых недавно прятался кабан. Очевидно, его прислал Жиббю, как только заметил на лугу что-то неладное.

У меня не оставалось времени задаваться вопросами вроде: а умеет ли Немой свистеть? – потому что в этот момент несколько человек с мечами бросились на нас из темноты.

Жиббю ударил одного из них луком с ненатянутой тетивой, потом сбил с ног другого, наехав на него лошадью. Примерно то же самое я заставила сделать Нано, пустив его по кругу сумасшедшими скачками, как может позволить себе даже среди мелькающих палок мерин, не опасающийся за свои яйца.

Немому не повезло. Он громко вскрикнул, – именно вскрикнул, я запомнила этот звук, – когда нападавший обрушил на него меч, прежде чем он успел пригнуться к шее лошади. После этого он уже не мог править так же уверенно, поскольку рука его скользила по вытекающей из раны крови, и получил еще один удар. Затем Жиббю раскидал своих противников и рывком усадил его к себе в седло. И мы, в синяках, задыхаясь от усталости, а один из нас и истекая кровью, пустились в бега.

У меня не было времени размышлять над свистом, изданным Немым, или вдаваться в философские рассуждения о том, являются ли безгласые по-настоящему немыми.

– Эдак он будет истекать кровью, пока не умрет, – пробурчал Жиббю, – даже если пока еще жив. Нужно бы сделать остановку.

Наша скачка привела нас, вполне естественно, на дорогу Чародеев. Мы свернули с нее на юг и оказались в лесу, в котором два года назад повстречались с конными крестоносцами.

– Дальше, – подстегивал нас Жиббю. – Еще дальше.

Мы стали продираться сквозь густую чащу, сквозь ветви, оставляющие на наших телах синяки, сквозь листья, хлещущие нас своими черенками. Место было совершенно диким. Этот лес не вырубался столетиями, если его вообще когда-либо рубили. Здесь Жиббю опустил Немого на землю. И едва он сделал это, как с неба, совершенно безоблачного в тот момент, когда я в последний раз смотрела на него, полился дождь.

– До рассвета осталось два часа, – сказал Жиббю. – Примерно столько времени у меня и уйдет, чтобы развести огонь.

Я потрогала рану Немого. Она проходила вдоль правого предплечья и глубоко рассекала мякоть плеча. Рана кровоточила, но, как я полагала, не из главной артерии, иначе бы у нашего друга давно бы вытекла вся кровь до последней капли.

Мне больше не было нужды ощупывать рану, потому что этот дьявол Жиббю сумел добыть трением огонь буквально из ничего, и теперь у нас появился свет на то время, пока дерево оставалось сухим.

При свете занимающегося костра рука моя нащупала, а глаза увидели то, о чем разум мой уже начинал догадываться, когда я обхватила Немого достаточно крепко. Гладкая кожа, подбородок без признаков растительности не стали для меня открытием. Маленькая, но, без сомнения, женская грудь означала, что если я обхаживаю гермафродита, значит, Немой и в самом деле гермафродит. Я не раз видела Немого в своих снах и теперь знала, как их истолковать. Женская грудь не может быть ночным кошмаром, даже если она находится на теле мужчины. Но тогда Немой не мужчина, и я могла бы в этом убедиться, стоило только пойти дальше в своих изысках, однако подобное любопытство граничило бы с похотливостью.

Жиббю подержал конец меча в огне, раскаляя его докрасна. Затем он повернулся, чтобы прижечь плечо Немому, очистить рану и остановить кровь.

Немой истошно вопил, рыдал, и, казалось, напрягался, стараясь вспомнить слова, забытые им еще с колыбели.

– Нет… не жги меня! – вырвалось вдруг у него. – Не жги! – повторил он некогда утраченным женским голосом, постепенно возвращавшимся к нему. – Пожалуйста, не дотрагивайся до меня этой штукой, – молила теперь уже она.

Жиббю выругался.

– Я молю Христа, – сказал он. – Молю дважды. – Сначала вот о чем. – Горбун указал на мерцающее лезвие меча. – У нас нет воды и не во что ее набрать, но я не позволю, чтобы рана твоя загнила. – Он задрал свои одежды и помочился на меч, как будто забыв, что перед ним две женщины. – Некоторые считают, что кровь размывается водой. Но я говорю, что понадобится целое ведро крови, чтобы восстановить в твоем теле должную температуру. – Он вылил на металл вполне достаточно, чтобы охладить его. Покажите мне мужчину из Лангедока, который не способен на это. Затем Жиббю убрал и то, и другое оружие и продолжил: – А вот о чем была вторая моя молитва. – Он провел рукой по шерсти на животе своей лошади и достал оттуда седельный бочонок. – Слава богу, если лошадь моя нагружена живой водой, а не котелками.

В этот раз Немая закричала еще надрывнее, потому что Жиббю плеснул спирт на раненую руку, плечо и молодую грудь. Она тут же лишилась чувств да так и не пришла в себя, даже когда он влил немного спирта ей в рот, и мы, поделив на двоих, допили остатки.

– Ты мог бы не допустить всего этого, – сказала я.

– Я не знал, что это женщина, – проворчал он. – Я женился бы на ней уже за то, что она умеет так держать язык за зубами.

– Я имела в виду совершенно другое, – запротестовала я, обрадовавшись, однако, что с его стороны не было обмана. – То, что случилось на мельнице. Ты мог бы подстрелить остальных, пока они проходили в дверь.

– Я заметил среди них аббата Беранже и остановился в нерешительности. А при виде Этьена де Сервиана вообще снял тетиву с лука.

– Один из них осенял крестным знамением другого, побуждая присоединиться к крестовому походу. Оба – друзья де Монфора. Так стоит ли их щадить?

– Есть люди, в которых я никогда не стреляю. – Жиббю встал, не выпуская из рук бочонок. – Ей понадобится вода, – сказал он, показывая на Немую. – Я сейчас наберу.

Вот единственный ответ, которого я от него добилась. Какие чувства должна была я испытывать в этот момент? Мало того, что Сервиан направил по моему следу крестоносцев. Беранже, местный аббат, тоже хотел меня схватить. Неужели за тем, чтобы сжечь как ведьму?

А ведь мой отец когда-то молол для него зерно.