Мы покинули замок так быстро, как только могли передвигаться наши прихрамывающие женщины. Теперь я поняла, что война ведется совсем по иным законам, нежели те, что определяют нашу жизнь. Если на войне вас убили или выкололи вам зрачки, нельзя винить в этом ни людей, ни Бога, ни даже себя самого.

Мы удручающе медленно ковыляли по землям, носящим название Кабардэ. Я не упускала из виду крестоносцев, находящихся в Каркассоне, на юге от нас. Днем я видела цитадель, а ночью – ее факелы, так же как гарнизон де Монфора в Пенотье и людей Бушара в Сессаке. Когда эти северяне засядут в замках, окружив вас со всех сторон, то путь ваш всегда небезопасен, особенно если вы передвигаетесь на ногах, покрытых мозолями.

Железноликий послал вперед тех из нас, кто ехал на лошадях. Я спросила, в какую сторону ехать, но он так и не дал ответа, предпочитая, чтобы я предоставила моим женщинам и пастухам полагаться на собственную смекалку.

В конце концов я нашла пристанище в небольшой обнесенной оградой деревушке Фрэсс-Кабардэ. Местные жители не очень-то нуждались в нас, потому что незадолго перед тем здесь прошли крестоносцы. Однако у меня были деньги, сделавшие нас желанными гостями. Достаточно выиграть сражение, и вы завладеете всем, что найдете на убитых.

Во Фрэссе наши люди залечивали ноги, я же предавалась размышлениям о войне. Ситуация, насколько мы могли судить из новостей, приносимых мужчинами, была такова: крестоносцы удерживали все самые мощные укрепления Лангедока. Или, если выражаться точнее, их удерживали члены семьи Симона де Монфора, его друзья и вассалы. Мы же – я имею в виду местных жителей – сохраняли в своих руках земли вокруг них. Таким образом возникала интересная военная ситуация, которая никак не шла у меня из головы, настойчиво требуя разрешения.

В последнее время Жиббю стал меняться на глазах. Для начала он увлекся юной потаскушкой Рукавичкой. Она не стала ни его любовницей, ни тем более возлюбленной, но он совершенно очевидно предпочитал ее болтливой ля Мамлон и щебечущей Девушке-Рыбе.

Немой же, как я заметила, не выказывал даже тени ревности.

Вместо обычного ворчания и бурканья, Жиббю изрекал длинные сентенции, речь его отличалась теперь необычным построением фраз и изяществом. Видимо, он открыл в себе склонность к риторике в течение года, без устали обучая женщин стрельбе из лука. Беседа с женщиной, безусловно, способна благотворно повлиять даже на такого неотесанного мужлана, коим являлся Жиббю. Впрочем, со мною он держался с прежней грубостью.

Железноликий пытался поставить его на место, поскольку считал, что у каждого мужчины есть таковое, мне же приходилось считаться с тем обстоятельством, что и Горбун и Немой – люди лорда Ферблана, а не мои собственные.

Во Фрэсс-Кабардэ выращивали превосходный виноград. Мы оказались там на исходе лета, когда пора сбора винограда еще не наступила, но вино прошлогоднего урожая стало для меня благородным нектаром, вдохновляя на стратегические решения, имеющие целью разгромить де Монфора и вернуть Транкавелей из Арагона. В тот самый момент, когда я потягивала вино, думаю, из тех запасов, что сделал Железноликий в своей левой ноге, Жиббю внезапно взорвался гневной тирадой, не в силах смириться с высокомерным обращением Железноликого.

– Не смей называть меня «мой хороший человек»! – заорал он. – Ты сам – не человек, и не нужно отвешивать другим подобные комплименты.

– Я человек, и хороший человек, – возразил Железноликий, – а деревня эта полна женщин, способных подтвердить сей факт.

– Если ты человек, а не призрак, заключенный в доспехи, – продолжал Жиббю, своим красноречием заставив меня навострить уши, – то как тебе удалось ни разу не сходить ни по большой, ни по малой нужде? Или ты какое-то неземное существо, закованное в латы?

Вопрос этот не давал покоя и мне вот уже два года с четвертью, и, должна признаться, я с нетерпением ожидала ответа.

– Одну нужду я справляю в левую ногу, а другую – в правую, – невозмутимо заявил Железноликий, снова наполняя чаши. – А теперь спроси, почему от моих трубок никогда не пахнет. Да потому, что я промываю их вином. – Он лязгнул доспехами и снова захихикал. – А лучшее доказательство тому – вино, которое я ежедневно давал вам пить. Приходилось вам пробовать что-нибудь слаще?

При этих словах Рукавичка вскрикнула, а ля Мамлон взглянула на него с понимающим видом. Я решила, что самое время проверить ноги у моих женщин. Мне говорили, что римские чародеи осматривали ноги друг у друга, а порой это делали их полководцы. Потому им и удалось пройти через весь Лангедок, прежде чем вестготы додумались оседлать лошадей.

В тот день я так и не увидела их ног, у меня не было времени заняться даже своими собственными ногами. Мне помешала целая компания священников, профессиональных солдат и поэтов, которые поселились во Фрэссе в надежде оказаться поближе ко мне. Священники и поэты прибыли сюда, привлеченные знаменитой моей репутацией девственницы, а профессиональные солдаты – громкой славой девы-воительницы. Профессиональные солдаты не посягали на мою девственность, чтя во мне воительницу, в отличие от священников же и поэтов. Священники и поэты просто не в состоянии оставить девственность в покое.

Поэты испытывают потребность находиться в эпицентре происходящего, потому что только здесь они способны увидеть вещи такими, каковы они есть. Тот факт, что столько поэтов, трубадуров и сочинителей истории сочло Фрэсс центром событий, свидетельствовал о том, что я стала чрезвычайно знаменита. В подобной ситуации у любой девушки голова пошла бы кругом, но после года, проведенного в хибаре Собачьей Шкуры, меня трудно было чем-либо пронять.

Больше всего меня в тот момент заботило не то, является ли Железноликий сверхъестественным существом или, подобно Безье, оснащен системой канализации, уходящей под землю, а совсем другое: если эти люди готовы были искать меня по всему Лангедоку, то почему в таком случае Симон Бушар не может найти меня, находясь на другом конце дороги? Правда, должно быть, заключалась в том, что у него нашлись дела более важные.

Согласно слухам, циркулирующим в среде профессиональных солдат, на нынешней стадии война обрела политический характер, а значит, де Монфору и ему подобным оставалось лишь вынашивать хитроумные стратегические планы, точить мечи и выжидать.

Чего он ждал? Он ждал графа Тулузского. Дражайший старина Раймунд VI Тулузский был снова отлучен от церкви, на сей раз за то, что недостаточно ублажал короля Парижского и папу Иннокентия после своего предыдущего отлучения.

Очередное отлучение означало, что граф Раймунд вновь переметнулся на нашу сторону. Не потому, что он горел желанием сражаться (будучи человеком артистических наклонностей, граф предпочитал перебирать струны в обществе хорошеньких женщин и слушать хмельные речи придворных льстецов), но в случае его неучастия в войне Симон мог попытаться захватить его земли от имени короля Парижского. А захват земель от имени короля всегда вызывает у монарха такой прилив благодарности, что он осыпает милостями оказавшего ему услугу человека и его отпрысков до тех пор, пока обе стороны помнят об этой услуге. Симон уже держал в своих руках четверть Франции – ту четверть, что прежде принадлежала моей семье, – от имени герцогов и баронов, которым был обязан король Парижский. Если Симон подвергнет изгнанию графа Тулузского либо заключит его в темницу и станет поить и кормить до тех пор, пока тот не потонет в собственных нечистотах, тогда король Парижский окажется обязан непосредственно ему. Тогда де Монфор сможет предъявить претензии на положенный ему кусочек Англии, и они с королем Парижским станут счастливейшими людьми на всем белом свете. Правда, из них двоих Симон все-таки будет счастливее, потому что получит награду в замках, в то время как король Парижский достигнет лишь морального удовлетворения от географической карты, хранящейся на Небесах.

– Беседы с вами чрезвычайно интересны для меня, – признавалась я профессиональным военным. И действительно, я предпочитала их лепету поэтов и проповедников, старающихся возвысить меня в своих балладах и молитвах, чтобы в качестве ответной услуги я позволила им сорвать с меня одежды или на худой конец хорошенько потискать. – У меня к вам только один вопрос: чего ждет де Монфор?

Поэтам и священникам никогда не ответить на подобный вопрос.

– Он ждет, пока Раймунд Тулузский нападет на него, – сказал мне профессиональный военный.

– А почему он этого ждет?

– Потому что Раймунд Тулузский сильнее, чем он.

– Я – женщина, – сказала я, – хотя люди, в обществе которых я нахожусь, оказались достаточно учтивы, чтобы не заметить данного обстоятельства. Я упоминаю об этом лишь потому, что все эти соображения стратегии, связанные с вопросами большой политики, которые вы любезно излагали мне в течение нескольких дней, становится все сложнее привести в соответствие друг с другом, вследствие ограниченности моего женского ума.

– О! – воскликнул один из них. – О! Вот это да! Говорил я вам, что она превосходный тактик!

– Мы все это говорили, – напомнили его товарищи.

– И оказались правы. К тому же она еще и стратег. А вот причина, по которой у вас одно с другим не вяжется… – Он на мгновение запнулся.

– Кроется в том, что в настоящий момент мозг ваш так же затуманен, как и у всех нас, – закончил мысль другой мой собеседник.

– Да, я и в самом деле гляжу на один конец буханки, – согласилась я, – потом на другой, но, сказать по правде, так и не вижу самого хлеба.

– Однако он существует, – убеждали они меня, – хотя и довольно черствый для наших зубов.

– Дело усложняется тем, что Симон де Монфор действует, или притворяется, что действует, во всяком случае так все считают, – согласно стратегии, предложенной Ирландцем.

Это либо было правдой, либо сильно походило на правду, во всяком случае все полагали, что это правда. К этому моменту у меня разболелась голова, и тело мое унесло ее, чтобы дать возможность мозгу осмыслить свое положение. Железноликий поведал мне о том, что узнал, переспав с несколькими деревенскими женщинами, которым, в свою очередь новость эту принесла на хвосте сорока. Ирландский барон по имени Хьюс де Лейси посоветовал Симону де Монфору «подступить к праздному Раймунду так близко, чтобы тот посчитал трусостью не двинуться навстречу».

Жиббю же, следуя за своей любопытной стрелой и найдя наколотым на нее одного из людей графа де Фуа, выведал, что Симон в данное время укрылся за стенами замка в окрестностях Кастельнодари, а в самом Кастельнодари расположился граф Тулузский, вместе с графом де Фуа и двумястами тысячами человек.

Я всегда распускала такие большие отряды. Соберите вместе столько народу, и все они либо окажутся ни на что не годны, либо провалятся сквозь землю, словно камень, продавивший корку пирога. Как они могли рассчитывать, что для всех них хватит места в Кастельнодари: ведь даже встань они на головы друг другу, образовав пирамиды высотой в десять человек, они просто-напросто захлестнут город.

Люди военные все до одного были со мной, чего нельзя сказать о женщинах, у которых достаточно здравого смысла, чтобы не искать сражения, а ждать, пока оно само их найдет.

От предводителя требуется храбрость и решительность. Чародей Цезарь непреклонен в этом своем суждении.

– Хорошо, хорошо, хорошо! – твердила я. – Мы должны поразмыслить о Симоне де Монфоре, засевшем в замке, и ответить самим себе, кто он: крыса или сыр?

– Клянусь Богом, – сказал кто-то, – мы пойдем за ней хоть на край света.

Некоторые считали иначе:

– Клянемся Богом, мы будем идти за ней до тех пор, пока известно, куда она направляется.

Я поблагодарила радушных жителей Фрэсс-Кабардэ, приказала моим людям наточить оружие и снять с него ржавчину, швырнув разок в грязь, а потом построила конных и пеших в походную колонну.

Железноликий ехал на лошади подле меня.

– Кастельнодари… – задумчиво произнес он. – Мы должны решить для себя, кто же такой граф Тулузский: кошка или мышь.

– Я уже сформулировала вопрос.

– У меня он звучит яснее.

– Великий полководец старается оставаться непонятым.

Итак, если брать в расчет пастухов, поэтов и священников, я скакала во главе по меньшей мере тысячной армии и, возможно, сравнимой по мощи с любой армией из стоящих лагерем в тот день. И в то самое время, когда Нано гордо нес меня впереди этого полчища, мне вдруг пришло в голову, что в моей армии, как и в других, находилось ничтожно мало людей, пришедших с намерением воевать. Священники и поэты предпочитают наблюдать за боем, укрывшись под сводами монастыря или в плодоносящих садах, даже профессиональных воинов, возможно, хватит лишь на то, чтобы давать указания стратегического характера из-за изгороди. Я чувствовала себя гораздо уверенней с моими пятьюдесятью женщинами, способными натянуть тетиву на луке, не говоря уже о раздевальщицах трупов, знавших, как заставить покойников скинуть одежду, и конечно же с Жиббю, Немым и болтливым лордом Жестянкой. Никто из нас не обладал особой храбростью, но ни один не повернул бы назад, позови нас Господь.

Ля Мамлон ехала вместе со мной, так же как Девушка-Рыба и Рукавичка. Я не предполагала, что в этом походе найдется место для шлюх. И ошиблась.

Кастельнадари находился в пределах однодневного марша. Правда, мы добирались туда два дня, поскольку, храбро двинувшись через Монтольё, а затем поднявшись на холм, возвышающийся над Альзонной, мы обнаружили, что старая мощеная дорога Чародеев запружена впереди многочисленными обозами и даже повозками с провиантом, движущимися навстречу нашей колонне.

Колонны эти охраняли всадники, за которыми наблюдали другие всадники, находящиеся в отдалении, те, в свою очередь, тоже находились под наблюдением, о чем говорил шелест вороньих крыльев в небе и тому подобные ангельские звуки.

– Погляди-ка на этих птичек, – сказал Железноликий.

– Вряд ли хоть одна из них побрезгует взять зернышко из рук де Монфора и поделиться с ним новостями, если ей предложат в обмен полакомиться зрачками.

– Хорошо бы не из наших глазниц, – проворчал Жиббю.

– Тогда я дам ему накормить Господа, как он пожелает!

Видя птиц и всадников под ними, я отправилась в невеселый путь по каменистым холмам и долинам, покрытым густой сетью рек. Я переправилась через реки Ружанна, Вернасонна, Лампи, Эзо, Риплу, Требуль и Фрескель. Каменистые холмы были твердыми, а реки – мокрыми, особенно Требуль и Фрескель. Мне никогда не доводилось видеть, чтобы маленькие речки были такими мокрыми.

Переправьтесь через водный поток верхом на лошади, и вы освежите ей копыта. Проведите через него женщин, и ноги их начнут гнить. Заставьте воина-профессионала пройти по той же изобилующей рыбой воде, по тому же усыпанному жемчугом дну, и у него по вашей милости появится такая же плесень между пальцами, но воин всегда слишком ленив и беспечен, чтобы рассказать вам об этом. Проявляйте заботу о ногах, на которых шагает ваша армия, – гласит мудрость чародеев Цезаря. Иногда я задумываюсь: а были ли в его армии женщины? Большинство мужчин Лангедока даже отказывается признать, что у них имеются ноги или вообще какие-либо конечности, не говоря уже о том, чтобы натирать их снадобьями и содержать в сухости.

В таком скверном расположении духа я находилась, когда мы добрались до Кастельнодари, обнаружив там две огромные армии, готовящиеся к битве. Эскадроны графа Тулузского упражнялись с мечами, булавами и круглыми щитами, отрабатывали смену направлений на марше по приказу, отданному сигналом трубы, барабана или при помощи почтового голубя, а также весь набор отвлекающих и защитных маневров, от prime до ceptime и octave, только в другой последовательности, потому что мало кто из них умел считать.

Глядя на воинов, я удивлялась, как мне до сих пор удалось уцелеть в стольких стычках, не владея искусством подобных перемещений, но затем вспомнила о двух ранах на руке и о вреде, причиненном ногам моих женщин. А кроме того, я потеряла лошадей, которых сожрали медведи. Так что мне не стоило предаваться тщеславию.

Я отправилась на поиски графа Тулузского в таверну. И нашла его, как и перед событиями в Каркассоне, в уютном гнездышке, полном женщин и музыкантов с дудками.

– Моя племянница! – расплылся он в улыбке, не поднимаясь с подушек. – Думаю, я могу называть тебя племянницей, моя маленькая Транкавель из Сен-Тибери. Наслышан, наслышан о твоих подвигах!

– Должна заявить вам прямо, сир…

– Прежде всего позволь сказать тебе кое-что. У меня возникло ощущение, будто наш друг граф де Фуа испытывает всевозрастающую потребность в твоем обществе.

Воины графа де Фуа оттачивали свое искусство в поединках, а также обрушивая удары на столбы и протыкая чучела. Они брали то пику, то алебарду, наносили удары то правой рукой, то левой, а то и обеими сразу, учились выхватывать меч, сидя в седле, затем снова и снова сходились в поединках. Я должна отметить, что эта армия выглядела более воинственной и боеспособной, чем эскадроны графа Тулузского, особенно во время поединков, в которых они сражались так яростно, что десятка три лучших всадников уже получили увечья, а некоторые даже погибли. Хотя не исключено, что, когда тебе приходится прокормить двести тысяч ртов, лишиться нескольких из них в поединках – только к лучшему, и пика, застрявшая в кишках – самое эффективное средство для уменьшения расхода провианта.

Я решительно направилась к графу де Фуа, который в этот момент восседал на лошади – да и где это видано, чтобы мы, полководцы, стояли на своих ногах? – пытаясь осмыслить изображение, начерченное у его ног на гравии одним из придворных. Я подумала было, что сей доблестный муж составляет план будущего сражения. Но вместо этого безошибочно распознала изображение моего приемного дядюшки Тулузского, повалившего русалку, пытаясь пригвоздить ее членом, не уступающим размерами жеребячьему, который выскочил из-под его нижней рубахи, но никак не мог попасть в цель. Я не берусь судить, насколько достоверно был изображен последний из упомянутых мною предметов, а те из нас, кому посчастливилось слышать рассказы ля Мамлон на данную тему, звучавшие с крепостных стен Каркассона, в большинстве своем уже полегли замертво, поэтому я без промедления перешла к делу.

– Сир, – начала я.

Граф бросил на меня короткий взгляд, даже не удосужившись привести в порядок свое платье.

– Ваше место вон там, – сказал он. – И прихватите с собой ваших женщин. Мой брат граф Тулузский оказал мне кое-какие услуги во время подготовки к сражению, и я благодарю за это всех вас. Помните: вы должны до последнего сохранять на себе одежды и обнажить себя полностью только в том случае, если неудачное стечение обстоятельств этого потребует.

Я сосредоточила своих женщин на одном фланге и обнаружила, что мой дядюшка граф Тулузский похитил часть славы с моих скрижалей. Он создал отряд из женщин и теперь готов был пожертвовать ими ради свободы и Лангедока.

Тулузские шлюхи, как правило, не занимались своим ремеслом в публичных домах. Подобные заведения предполагают некую упорядоченность, а ее в землях графства не часто встретишь. Тем не менее стоит только мужчине откупорить бутылку вина или расстегнуть одежды, чтобы помочиться, как к нему тут же спешит парочка этих дам на тот случай, если данное занятие подтолкнет его к мысли о чем-то большем. И конечно же, в тех случаях, когда деньги переходят из рук в руки, как то бывает при покупке лошадей или сыра, женщины эти собираются целыми стайками.

Так или иначе, графу удалось собрать примерно две тысячи подобных женщин на левом фланге основного войска, возглавляемого графом де Фуа, спрятав их в винограднике.

Граф де Фуа столь поспешно отогнал меня от своей русалки, потому что напротив него расположилась шеренга норманнских пехотинцев, по всем признакам намеренных перейти в наступление. Им не было придано никакой поддержки, и сами они не являлись поддержкой для всадников. Это было довольно необычно, но я мало смыслю в тактике ведения боя в пешем строю.

Когда пешие крестоносцы двинулись в атаку, – шли они довольно медленно, и всадники, расположившиеся у них за спиной, имели вид скорее созерцательный, – один из герольдов графа Тулузского протрубил сигнал к выступлению. Это противоречило намерениям графа де Фуа, но я рассудила, что моему дяде не очень понравилось собственное изображение в грязи, на котором он потерпел полное фиаско с русалкой.

Повинуясь этому сигналу, шлюхи выстроились перед наступающим противником в шеренгу, собираясь встретить его в чем мать родила. Я никогда не видела ничего подобного, во всяком случае в таких масштабах, пусть даже и сзади. Равно как и крестоносцы, которым пришлось созерцать шеренгу спереди. Видимо, для лошадей, идущих за ними, зрелище тоже оказалось в диковинку, потому что они стали вдруг невероятно игривыми и заметались в разные стороны. Эффект, оказываемый обнаженной женщиной на мужчину в доспехах, может быть неожиданным, что мне уже доводилось наблюдать в Каркассоне, и я нисколько не сомневалась, что если у всех этих дам есть луки, пращи или что-то другое, помимо их голых задниц, то победа не за горами.

Если мой дядя полагал, будто среди крестоносцев подобное зрелище вызовет впечатление большее, нежели минутное изумление, то он просчитался. Мысль учинить насилие над этими женщинами даже не пришла им в голову. Будучи северянами, они постарались бы не заметить даже одну нагую женщину, а уж две тысячи и подавно.

Монахини из монастыря Сен-Афродиз устроили демонстрацию на противоположном фланге и достигли гораздо большего успеха. Насчитывалось их почти на две тысячи меньше, но они обладали тем преимуществом, что были полностью одеты, и потому выглядели как женщины – даже мальчики, затесавшиеся между ними, – а в результате случилась обычная в таких случаях ерунда.

Подошедший отряд крестоносцев состоял исключительно из «сорокадневников» и пилигримов. Когда люди, придерживающиеся столь крайних религиозных воззрений, видят женщину и ее одежду вместе, у них тут же возникает желание разделить эту пару. Иногда они швыряют в костер женщину, иногда ее одежду, но в обоих случаях делают это чрезвычайно энергично.

Не располагая достаточным временем, чтобы сжечь монахинь, они, в отличие от своих более дисциплинированных соратников, могли позволить себе пронзить потаскух. Прозвучал приказ к отступлению. Таким образом, еще прежде, чем разгорелась битва, прежде, чем кто-либо, кроме наших женщин, успел предпринять ответные действия, крестоносцы организованно отошли на прежние позиции.

Из скромности замечу, что численно мы превосходили этих северян в соотношении десять к одному, и это не считая наших монахинь и шлюх. Называлось также число двести тысяч, и если оно хотя бы отдаленно приближалось к истинному, то соотношение было двести к одному. И тем не менее они решились двинуться на нас. Казалось, с нашей стороны должна была последовать пауза.

Однако вместо этого командиры приказали играть сигнал отступления.

– Ха! – воскликнул один из придворных графа де Фуа. – Они приблизились к неприятелю на расстояние выстрела из лука и тут вспомнили, что не напоили лошадей!

– Граф Тулузский показал им свой маленький… – засмеялся другой.

Не очень-то красиво упоминать об этой выступающей части тела своего родственника, тем более подчеркивать ее миниатюрность. Кроме того, мне приходилось видеть не так уж много этих штук, и я готова поскакать куда глаза глядят, лишь бы не смотреть на них.

Значение и цель этого обходного маневра вскоре стала очевидной.

Отступающими воинами или, по крайней мере, конным эскадроном, следующим позади них, командовал один из де Марли или, возможно, Ги де Леви. Эти люди знали об обозах, движущихся в направлении Кастельнодари по старой мощеной дороге Чародеев. Знали, потому что сами и отправили эти обозы, чтобы оказать поддержку де Монфору. Они также послали еще и другие обозы в обход, через Ревель.

Что им не удалось привести в движение, так это войска, предназначенные, чтобы прижать сторонников графов из Фуа и Тулузы к оборонительным сооружениям де Монфора. Снова значительное число «сорокадневников» разбрелось по домам, вместо того чтобы остаться в ожидании описываемой битвы. Южные же бароны, входившие в войско крестоносцев, такие как Гийом Кэт, предпочли дезертирство перспективе иметь дело с противником столь многочисленным, каким, судя по слухам, являлись армии графов Тулузского и де Фуа.

Таким образом, ложь о двухстах тысячах воинов, якобы имевшихся в нашем распоряжении, оказалась действенной.

Так вот, упомянутые обозы были уже на подходе. Маневр потребовался, чтобы отвлечь от них наше внимание. А теперь оставалось лишь защитить их на подступах к замку.

Атаковать их в данный момент означало бы лишь понапрасну тратить силы. Если за день вы предпримете хоть одну конную атаку, всадникам придется отдыхать до самого заката солнца. Следовало выбрать для атаки более подходящие время и место. Я поспешила к графу де Фуа. На сей раз на гравии у его ног было начертано нечто более достойное, нежели русалка. Это была карта с выдавленными на ней лужайками, позициями эскадронов и небольшими рощицами. Изображение местности, простирающейся прямо перед нашим носом.

Я направилась к нему, полная решимости дать понять, кто я такая – Транкавель из Сен-Тибери, а не бандерша, поставленная старшей над толпой шлюх.

Граф, как мне показалось, обрадовался моему появлению.

– Давайте не будем нападать на них здесь, – предложила я, когда обмен любезностями закончился. – Подпустим их поближе к замку, чтобы взять затем в клещи. А еще лучше перебить их, когда они станут проходить через ворота. Если правильно выбрать момент и застигнуть, когда ворота будут открыты нараспашку, мы даже с небольшим числом воинов одним ударом прихлопнем и де Монфора, и всех его крестоносцев.

– Ну что же, действуйте, – сказал де Фуа.

– Я молю лишь об одном: чтобы вы внимательнее посмотрели себе под ноги и постарались как следует вникнуть в мой план.

– Это самый лучший ваш совет? – Граф де Фуа просунул пальцы под сбрую моего Нано, как будто он вел его в задорном танце. – Так атакуйте!

Так решительно и бездумно он подтолкнул меня к действиям, повлекшим за собой великую битву при Сен-Мартен-Лаланде или в лугах Сен-Мизери.

Два вражеских обоза с боеприпасами в этому времени уже соединились. Заметив наше появление, они выставили впереди повозок заслон из всадников и вьючных животных, расположив их плотно, шпора к шпоре, и теперь выжидали, пока мы приблизимся, подняв пики и все прочее оружие, которым они располагали. Среди людей благородного происхождения, сражающихся верхом, бытует следующее высказывание: если вам суждено расколоть наколенник, то лучше о друга, чем о врага. Придерживаясь этого мнения, северяне уплотняли свой строй до тех пор, пока не наслоились друг на друга, словно чешуйки на спине у гороховой тли.

Вначале наш атакующий строй разбился о них, как волна о камень, но поскольку волна была слишком огромна для этого камня, она засосала его в себя. В схватках один на один мы, безусловно, проигрывали им, но сейчас толпа хлынула на толпу. И так много было нас в слепо накатившей следом второй волне, а также в третьей и в последующих тридцати, что нам удалось воплотить в жизнь все хвастливые обещания доблестного графа де Фуа и вытеснить врага с поля боя. Так дети с ведром воды гонят паука. Пауку остается или уползти, или утонуть. Я никогда не считала трусом паука, спасающегося бегством от ведра воды. Точно так же я не считала трусами наших врагов.

Возницы обоза тоже оказались не робкого десятка. Они вскочили на телеги с луками и мечами или оперлись коленями о своих мулов и лошаков, схватившись за пращи и за все, что им только попалось под руку. Я видела даже, как люди оборонялись, швыряя в неприятеля луковицы и яблоки. Один из них вышиб из седла рыцаря из войска графа де Фуа, ударив его окороком, – очевидно, этот парень не питал ни малейшего уважения к свинине.

Многие обозники управлялись с пращой ловче, чем Давид, сражавшийся с Голиафом, или могли бы управляться, успей они набрать в рубахи камней. Когда всадники отступили, рыцари графа де Фуа действительно напоминали Голиафа. Они дружно взялись за пики и копья и принялись ездить кругами, отчаянно стараясь наколоть на острие кого-нибудь из обозников. Началась отвратительная бойня, которая не стала хоть сколько-нибудь привлекательней от того, что ее устроили наши люди. Я даже, признаться, испытала удовлетворение, увидев, как нескольким из рыцарей, поскакавших убивать людей с такой же легкостью, с какой отправляются закалывать свинью, пришлось вместо этого жевать кремень, выпущенный из пращи намеченной жертвы.

Увидев мои светлые волосы, эти обреченные на смерть люди, с их пращами и луками, решили, что голова моя – превосходная цель, достойная гораздо большего внимания, чем соломенная мишень на ярмарке. А потому граф снова ухватил мою лошадь за уздечку и увел меня с поля боя, как будто я была заложником или флагом. Из воина я превратилась в штандарт, с которым ходят в бой. Сама же я предпочла бы стать орлом для легионеров старого чародея. При наступлении его несли в авангарде и всегда поднимали там, где разгоралась особенно жаркая сеча.

Люди недалекие полагают, будто стоимость любого человека может быть измерена в том низкопробном металле, из которого отлиты они сами. Они ничуть не переживают, что сами далеко не золото, не ведая, что именно золото собой представляет. К подобным людям относился и коварный граф Тулузский. Он попытался отвлечь внимание крестоносцев с помощью шлюх, заплатив им за то, что они разделись.

Крестоносцы пренебрегли шлюхами. На уме у них было совершенно другое, да и в руках они держали совсем не то оружие.

Нет, граф Тулузский не был глупцом, просто он судил о жизни на основании собственных наблюдений. Ему и в голову не приходило, что заграждение из проституток не подействует на крестоносцев, ибо его собственные люди с охотой бы ответили на подобный призыв. Именно таких людей он знал. А еще людей графа де Фуа, которые вряд ли отличались большими достоинствами.

Их пешие солдаты и простолюдины прекратили убивать крестоносцев, обнаружив, что в схватке один на один это не так просто делать, и наконец-то заметили тысячу шлюх, в этот момент одевающихся.

Хотя я и плачу, вспоминая Сен-Тибери, но есть только одна вещь, более привлекательная, чем женское нижнее белье: то, что женщина скрывает под ним.

– Если крестоносцы воспользуются этим моментом, – заметил Железноликий, – то при контратаке наши всадники останутся без поддержки.

Мужчины поступают так, как поступают лучшие из них. Пока вилланы[40] гонялись за шлюхами, их господа прекратили избиение возничих и принялись грабить повозки и выпрягать вьючный скот. Воистину это был бы полный триумф – доставить в Кастельнодари обоз с богатыми трофеями, с тем чтобы каждый мог получить свою долю, будь то кусок говяжьей туши или яблоки.

Эти рыцари и прочие благородные господа, сидящие в седлах, разграбили обоз прямо на месте, повозку за повозкой. Говяжьи туши оказались ни к чему, а яблоки и подавно. Зато им не терпелось утолить жажду вином из Минервы и разлитой по небольшим флягам aqua-vitae[41], очевидно изготовленной на небесах.

Пока одни воины великой армии графа де Фуа наполняли чаши, а другие ссорились в кустах из-за шлюх, Симон де Монфор наконец осознал, что началось сражение. Он отважно выехал из замка в сопровождении нескольких дюжин своих людей, подобрал по пути тех, кто упорядоченно отступал, и атаковал пьяные полчища неприятеля.

Есть мужчины, которые прекращают ковыряться в носу только в тот момент, когда враг уже на подходе. Сказать по правде, я никогда не видела, чтобы северяне пытались уклониться от боя. Они достаточно ненавидели войну, чтобы понимать: лучший выход – это побыстрее довести ее до конца.

Так случилось и на сей раз. Всадники ринулись в наступление, а за ними их копейщики. Де Монфор лично вел их, находясь в центре строя и показывая, как надо убивать.

Мой маленький отряд обстрелял наступавших из луков, а потом улизнул от них через фруктовый сад. Что касается остальных, то они либо погибли от мечей, либо их растоптали лошади при отступлении. Казалось, чем большим числом людей мы располагаем, тем больше их убивает де Монфор, и каждый раз не без нашей помощи.