Ля Мамлон была вполне довольна, оставив «юного виконта» на попечение моей тетки Алазане. Как выразилась Мамли: «Ему досталась мать лунатичка, но в придачу замок, в котором ее легко потерять».

Сама же она, как и Девушка-Рыба, отправилась вместе с нами в Белькер, где, как я всегда полагала, им было самое место. Там они могли выучиться чесать шерсть, прясть, вязать и ткать вместе с остальными нашими женщинами, равно как и стрелять из лука. А если бы ля Мамлон вздумалось проводить время, лежа на спине, то она смогла бы проделывать это всего с пятью-шестью парнями, что показалось бы ей некоторым подобием моногамного брака и, несомненно, поспособствовало бы ее всестороннему исправлению.

Лишь к середине августа добрались мы до пастушьего селения, расположенного между Монтайу и Белькером. Пастухи уже увели стада на пастбища в Испании. Даже несмотря на это, женщины их нисколько не обрадовались нашему появлению, но я объяснила им, что, являясь в большинстве своем Совершенными, мы сами построим себе жилища, поможем им в работе и к тому же заплатим. Были в этом перечне и лживые посулы, а посему я молилась, чтобы на решение их повлияли те, что соответствовали истине.

За день Жиббю соорудил для меня навес, а за неделю – хижину. После этого мне осталось только сидеть в четырех стенах, изнывая от тоски. Фантом нередко наведывался ко мне в часы медитации, но стоило лишь заговорить о его нежелании действовать решительно, как он тут же ретировался с моей кровати, даже если я призывно распахивала одежду, и заводил разговор о высокой политике, словно я была второй папессой или по меньшей мере королевой.

Последние одиннадцать месяцев я пребывала в подавленном настроении. Неужели мои деяния в этой войне ограничатся тем, что я дала отпор силам зла в лачуге, а потом спасла от костра три сотни женщин и детей?

Лед, медленно сползающий с Верхних Пиренеев, уже прикасался к моему сердцу и проводил пальцами у меня между ног. Начались снегопады.

Женщины мои потихоньку стали роптать. Они освободились от поясов целомудрия, но поблизости не было ни одного мужчины, способного их за это отблагодарить. От пяти-шести оставшихся в поселке пастухов они не могли добиться ровным счетом ничего, потому что ля Мамлон сделала их непригодными для общественного использования, поддерживая в выжатом состоянии, словно вымя старой овцы или двух овец, владелец которых наделен математическим складом ума и хозяйской жилкой.

Видя, что Немого в таком количестве окружают неудовлетворенные женщины и при этом он не способен пошевелить даже пальцем, чтобы помочь им, я окончательно пришла к выводу, что он гермафродит. Вначале я заподозрила было, что он, возможно, и есть та Реальность, что стоит за Иллюзией моего Фантома, но он не любил никого, кроме Жиббю, и я находила эту привязанность довольно странной. Сам Горбун любил только себя.

Что же касается Железноликого, то он вел весьма вольный образ жизни. Я часто слышала хихиканье, доносящееся из его хижины, и, присмотревшись, различала внутри доспехи, висящие на гвозде или покоящиеся на полке в разобранном виде. Что же именно выползало из доспехов наружу, что это был за человек или что это было за дьявольское создание – каких очертаний, каких размеров? Лишь несколько посвященных в секрет дам могли рассказать об этом. Но они хранили молчание.

Я знала, что женщин этих не так уж много, вопреки его хвастливым рассказам. Я догадалась об этом, потому что, как бы ни уставали пальцы женщин от чесания шерсти и ткачества, все большее их число упрашивало Жиббю поучить их стрельбе из лука. И поскольку стреляли они все яростней и точнее, я пришла к убеждению, что именно мою персону они мысленно убивают и именно мои лицо и живот утыканы воображаемыми стрелами. Они уже достаточно обозлились, чтобы стать внушительной военной силой, которую надлежало выучить и экипировать, пока они не содрали с меня живьем кожу или не запекли в пироге.

То, что я узнала от них, поставило под сомнение достоверность сведений, приносимых мне Фантомом. В свое время в лачуге Собачьей Шкуры он, лаская мое сознание и согревая тело, сообщил, что в осенние месяцы де Монфор захватил около пятидесяти замков и сеньоров.

Так оно и было. Однако, судя по всему, как только его рыцари-«сорокадневники» и великая армия пилигримов вернулись к своим женам, большинство замков без всякого шума перешло к прежним владельцам. Лишь нескольким близким друзьям де Монфора и лейтенантам, таким, скажем, как Бушар де Марли в Сессаке, удалось сохранить с помощью гарнизона дарованные им замки. Некоторые не спешили ими воспользоваться, ожидая, пока смогут доставить сюда своих женщин и гобелены, а в результате крысы, голуби и крестьяне снова вселились в них и пригласили своих хозяев, чтобы те восстановили прежние порядки. Иные же храбрецы заперлись внутри замков, дожидаясь, пока их удушат в одинокой постели или отрежут яйца на дворе. Де Монфор провел всю зиму и большую часть весны, разъезжая по землям Лангедока, выкалывая глаза и отрезая языки местным жителям, с тем чтобы они не видели и не могли рассказать об унижениях, выпавших на его долю. Лишь к лету жена его, Алиса, набрала ему многочисленную армию, позволяющую предпринять нечто значительное в военном отношении, нечто сопоставимое с сожжением женщин и детей в Минерве. К этой армии также присоединились «сорокадневники» и пилигримы.

Когда мне встречаются простодушные люди, не понимающие крестоносцев, они часто задают вопрос: как эта война могла вызвать столько смертей и причинить столько страданий? И я рассказываю им правду. Я объясняю: это случилось потому, что граф Тулузский был глуп, а северные бароны – непомерно жадны. Достаточно понять, что этот старый дурак Раймунд Тулузский владел половиной Франции, а Симону де Монфору не принадлежало ничего, кроме лошади и английского титула, и все становится ясно как божий день даже самым простодушным. Умные же люди сочиняют баллады и объемистые исторические опусы, а потому не способны воспринимать простые объяснения. Вместо этого войну сводят к некоему колдовству. Я же скажу им, что достаточно понаблюдать за крысой, ворующей зерно, и вы увидите ровно столько колдовского, сколько требуется, чтобы постичь суть этого крестового похода, а быть может, и всех остальных крестовых походов.

Тем временем – и я не делала из этого секрета – зуд в моих бедрах все усиливался. И это в сочетании со свербящими бедрами всех моих женщин неминуемо должно было оказать значительное влияние на ход войны, хотя мне не доводилось прочесть или услышать, чтобы кто-то учитывал этот фактор.

А все потому, что мужчины лжецы. Женщины, если брать в целом, более склонны говорить правду. Точнее, мы высказываем множество маленьких истин, которые мужчинам удобнее не понимать, вроде той, что большинство пьяниц храпят во сне или что рожать гораздо тяжелее, чем бежать за своим соколом или скакать верхом за собаками. Война – весьма разорительное занятие, и это еще одна из маленьких истин. А маленькой она считается только потому, что ее изрекают женщины.

До наших лачуг, расположенных недалеко от Белькера, докатилась весть о том, что случилось с одной девчушкой из Пезана, высказавшей эту истину вслух, прыгая на одной ножке вместе с братьями. Эта маленькая истина, так же как и другие, имела настолько серьезную подоплеку, что высказывать такое для любой женщины было просто безумием. Окружающие так перепугались, что рассказали о случившемся Роже де Сервиану, а тот передал Симону де Монфору, приказавшему экзекутору из Лиму немедленно отправиться туда и отрезать девочке все конечности, включая голову. И все-таки война разорительна. Женщины мои часто повторяли это изречение, сидя в своих лачугах, но вокруг не было мужчин, чтобы пренебрегать их мнением, а потому им оставалось лишь шить кожаные жакеты, вырезать стрелы и изготавливать из кусков черепиц и тряпок некоторое подобие кольчуг, способных защитить их от холодных предметов, будь то наконечник копья или сосулька.

Вы, конечно, спросите, как до нас доходили вести о событиях в Пезане, Лиму и Лангедоке, помимо того, что их приносил мой Фантом или кто-то из возвращающихся домой пастухов?

Происходило это – и я должна без обиняков признать сей факт – по той причине, что у одной из женщин бедра вовсе не зудели. И это несмотря на мои самые благие намерения по отношению к ним. На протяжении всей осени, и еще долго после наступления ужасной зимы, мужчины совершали паломничество к священным паперти, порталу и отверстию Мамли ля Мамлон. Ее прекрасная грудь, колоколоподобные бедра, многообразие ее проемов и богатство воображения, сокровища, щедро расточаемые ее языком, оставались для них недоступными, пока она была беременной, всходя подобно тесту на дрожжах, в кощунственных руках де Брусса Собачьей Шкуры.

Паломники эти, помимо мозолей на ногах и похоти в чреслах, приносили с собой столь благословенные дары, как бекон и пшеничная мука, словно замаливая свои грехи перед голодной потаскушкой. И, конечно же, они приносили нам новости.

К несчастью, возвращаясь обратно, они уносили с собой наши новости, то есть новости о нас. Они утверждали, что ослепительные перси сказочной ля Мамлон затмевают своим сиянием Южные горы, в то время как величественный собор ее бедер почти опустел, мало того, ее якобы видели скачущей на белом коне, с луком в руке, призывающей к всеобщей и беспощадной войне.

Мамли никогда не призывала к войне, равно как и к чему-либо другому, но ее непроизнесенный клич тут же подхватила людская молва, так же как и мой. Даже покупая любовные утехи у самой неутомимой женщины в мире, сладострастные паломники бросали взгляды на Деву Гор, Перроннель Непорочную, то есть на меня саму, мрачную и вспыльчивую, на ту, чьи развевающиеся волосы были длиннее и светлее, на меня, скачущую обнаженной на еще большей белизны лошади, накликая бедствия на крестоносцев.

Как мы узнали обо всем этом? Все дело в том, что последующие пилигримы, совершающие паломничество к ля Мамлон, в свою очередь рассказывали об услышанном от тех, кто уже побывал у нас ранее. Все эти россказни были сплошной выдумкой, за исключением того, что я действительно желала бедствий для крестоносцев. Я никогда не скакала на лошади обнаженной, Нано вовсе не был белым, и если я когда-либо и отваживалась появиться среди ледников, то лишь завернувшись в плащ и покрыв своего мерина попоной. Все дело в том, что мужчине, проделавшему нелегкий путь в горах в поисках любовных наслаждений, любые женские одежды начинают казаться прозрачными, по крайней мере до тех пор, пока он не найдет под ними удовлетворения.

Едва получив это известие, я хлопнула в ладоши, созывая своих женщин. Я заговорила с ними о женщине в военное время, о женщине, сильной духом, о женщине духовной. Я объяснила им, что есть два вида духовности. Одни исповедуют духовное начало, другие отворачиваются от плотского. Матушке виделось, что она принадлежит к первым, по крайней мере по воскресеньям. На самом же деле она относилась ко вторым, отчего и страдала непомерной гордыней. Волосатая ладонь, просунутая у нее между ног, страшно огорчала ее, особенно если эта ладонь росла из батюшкиной руки. Несмотря на это, она очень сильно любила его. Она любила его с той собачьей преданностью, которую женщина может позволить выказать перед мужчиной сильного характера, во всем следующим ее указаниям. Когда дело касалось матушки, батюшка становился игривым, но послушным, словно охотничья собака. Он сравнивал жизнь женатого мужчины с положением собаки на охоте. Ей разрешено лаять на дичь, бегать за ней, нести ее в зубах, но не закрывая пасть до конца. Матушка бы лишь пренебрежительно хмыкнула, услышав от него подобные рассуждения. Она была в высшей степени духовная женщина. А потому отсутствовала какая-либо необходимость защелкивать у нее между ног пояс целомудрия. Скорее ей бы пригодился пояс между зубов, как и некоторым дамам из нашей компании. Тем не менее батюшка продолжал высказываться в подобном духе, особенно по воскресеньям. Он делал это, чтобы напомнить самому себе, что он человек сильный духом; точно так же, как я разговаривала сейчас, чтобы доказать: я особа решительная и хладнокровная.

По мере того как я рассказывала все это, глаза моих женщин становились все более тусклыми, подбородки склонялись все ниже, а кто-то уже начал клевать носом, погружаясь в обычное для зимы дремотное состояние. И я поняла, сколь тщетны были попытки воздействовать на их воображение своими воспоминаниями и ораторским искусством.

Я продолжала бы свою речь и дальше, не будь собрание наше прервано появлением очередной стайки поклонников Мамли, со сверкающими глазами, туго набитыми мешками и целым лесом сосен, растущих из бедер. По словам паломников, они торопились совокупиться с предметом мечтаний, потому что слава ля Мамлон и брошенный мною вызов разозлили одного из де Монфоров.

Они так и не припомнили, которого из них, настолько торопились распахнуть свои одежды. Мы узнали лишь, что этот человек угрожает долинам в верховьях Ода, имея под своим началом пять сотен всадников.

Соломон из Героны пребывал в спячке с тех пор, как добрался сюда вместе с нами, возможно, из уважения к отсутствующей жене. Теперь же он поспешил со своими предложениями, выразив готовность доставить для нас из Толедо двести арабских щитов, причем с тем расчетом, чтобы мы получили их в течение трех месяцев после отправки гонца. Или, если это окажется предпочтительнее для нас, заказать сотню крепких саней и шесть сотен веревочных лестниц. С их помощью нам удастся улизнуть в Испанию и попросить убежища у короля Педро Арагонского, обожающего хорошенькие личики, увенчивающие собой ярд или около того женской плоти.

Боевые действия всегда заставляют торгаша думать о своей выгоде. Мне пришлось постоять за себя и, проявив твердость, поставить Соломона на место. Я еще раз созвала своих женщин, приказав им одеться в юбки из овчины, и по возможности в тряпки с кусками черепицы.

– Мы не знаем, к какому ответвлению своего проклятого рода принадлежит этот де Монфор, – сказала я. – Великий ли это Симон, или его сын Амори, а может быть, это его брат Дерьмолицый из Медона, что возле Парижа, известный нам просто как бастард Мерден. Не знаем мы также, для чего ведет он сюда своих людей: чтобы сжечь нас, чтобы трахнуть или за тем и другим сразу. – Заметив, что теперь всеобщее внимание приковано ко мне, я продолжила: – Мы можем быть уверены только в одном – у него ничего не выйдет. Мы хорошо знаем эти горы, с их тропами, ущельями и прочими коварными местами. У нас есть лучники, – сказала я им, – у нас есть воля, и мы засели на горной вершине, уходящей в небеса. – Заметив, что некоторые продолжают испуганно озираться по сторонам, ведь никому из них не доводилось сражаться, или хотя бы видеть, какое побоище я учинила испанским мечом в Ле-Буре или в Ле-Кастелляре, – я добавила, уже смягчив тон: – Женщина быстрее взбежит на гору, чем всадник в доспехах въедет на коне или взойдет на своих ногах.

– А что, если ты начнешь задыхаться, – поинтересовался Соломон, – или вывихнешь лодыжку? Разве не пригодится тебе в этом случае пояс целомудрия?

Две уроженки предместьев Минервы приподняли его и швырнули в снег, хотя я уверена, что вопрос был задан им исключительно из коварства. С тех пор о возможном поражении никто и не помышлял. Подбросьте в воздух одного, и вы сможете обращаться так же с целой сотней.

– Выступаем завтра, с рассветом, – сказала я женщинам. – Возьмите с собой стрелы, немного хлеба, наденьте теплые башмаки. Мне не нужны ни девочки, ни старухи, ни женщины с детьми и беременные. – При последних словах отпало еще с полдюжины женщин, которые отстегивали ноги своему другу Железноликому, чтобы выяснить, куда станет удирать его ящерица. Таким образом, у меня осталось около сотни здоровых женщин, способных метко стрелять и наносить сильные удары.

Селение мы покинули на заре, как я и намеревалась сделать. Это был по-настоящему морозный зимний день. Вместе со мной ехали верхом Железноликий, Жиббю и Немой, но Девушку-Рыбу и ля Мамлон мы с собою не взяли. Я возложила на них слишком важную задачу, чтобы рисковать ими в бою.

Ля Мамлон надлежало удерживать на себе всех, кто пожалует к нам в гости, но не разом, а по очереди, сохраняя постоянный круговорот. Что касалось Девушки-Рыбы, то ей вменялось в обязанность пуститься вдогонку за любым мужчиной, решившим пойти на попятную, с тем, чтобы заманить его обратно. Нельзя было допустить, чтобы эти бабники, так любящие почесать языки, спустились с высокогорных пастбищ и выболтали неприятелю наши намерения.

Ущелье Пьер-Лис – ужасное место. Однако нашим врагам оставалось либо пройти по нему, либо карабкаться на неприступные вершины, где обитают лишь черные вихри да еще, говорят, драконы. Покрытые льдом вершины громоздятся здесь под облаками, напоминая монолит, упирающийся в небеса.

Мы добрались туда в середине следующего дня, продвигаясь по ущельям Ребенти. Едва оказавшись на месте, мы услышали всадников, скачущих где-то под нами. Они уже преодолели большую часть спуска, ступая с предельной осторожностью. Чародей Цезарь в своей «Книге о войне» предостерегает об опасностях, которые ждут полководцев, продвигающихся вперед плотным строем. Вспомнив его слова, я признала их правоту. Оставалось лишь радоваться, что Господь отпустил нам лишний час, дав возможность опередить всадников.

– Уже смеркается, – посетовал Железноликий.

– «Отступай в темноте и ни в коем случае не наступай», – процитировала я, вероятно, тот же самый источник. – Солнце уже находится у нас за спиной, облака довольно густые. Они не увидят нас, когда войдут в ущелье, зато их белые лица будут отчетливо видны нам с близкого расстояния. А если они настолько глупы, что оставили на себе кресты, то животы у них тоже будут белыми.

Если на ком-то из нас и были полушубки из овчины, то все равно засаленная овечья шерсть их давно потемнела. Остальные же были одеты и того чернее.

– Нет никакой необходимости рассредоточиваться, – предупредила я. – Нам нужно лишь пространство для стрельбы. Мы стоим по одну сторону ущелья, удобно по отношению к склону. Жиббю займет правый фланг, Немой и Железноликий лорд Ферблан – левый. Я встану посередине.

Жиббю одобрительно кивнул, женщины же выглядели обрадованными тому, что их не разделили, поскольку я теперь знала, что разделять их не следует.

– Когда они приблизятся, стреляйте в лица, – отдавала я распоряжения, – а те, кто долго целится, – в грудь. Если вас не заметят сразу, подпустите их как можно ближе.

И снова Жиббю кивнул.

– Не тратьте стрел на лошадей, – предупредила я. – Если лошади повалятся, то седоки станут неразличимыми.

Предводитель всегда разглагольствует в таком духе, чтобы подбодрить малодушных. Я быстро выучилась подобным хитростям, поскольку мужчины тоже не отрицали, что в них заложен смысл. Уловки эти довольно скучны, но зато использовать их так же просто, как плести кружева или готовить пироги на пару.

Женщины терпеть не могут, когда им приходится с кем-то делить кухню, но дайте нам собраться вдесятером на соседском дворе и договориться приготовить свинью, тогда одна перережет ей глотку, другая выпотрошит внутренности, третья отправится за можжевельником, а четвертая – за чесноком. Мы вовсе не возражаем против предводительницы, если в таковой появляется необходимость, особенно если эта предводительница предложит собственноручно выпотрошить свинью и вытащить через ноздри мозг.

– Когда появится этот де Монфор, – пообещала я, – выпотрошу его и вытащу через ноздри мозг.

Где-то под нами перекликались всадники, но приглушенные голоса их звучали спокойно. Так вели себя люди, не столько опасающиеся засады, сколько утомленные неровным ландшафтом. Всадники уже приблизились настолько, что мы слышали все до последнего слова – клятвы, не отличающиеся, как и у большинства мужчин, особой оригинальностью.

Мы подняли луки, сохраняя в неподвижности пальцы, натягивающие тетиву, как нас учил Жиббю.

– Двадцать шагов – самое подходящее расстояние, – сказала я. – Пора! – Выпустив стрелу, я тут же распустила волосы.

Раздался глухой стук по металлу, и двадцать седел разом опустели. Слышно было, как чьи-то тела шмякнулись о камни или плюхнулись в воду. Одни лошади бросились к нам, другие отпрянули. У одной из них болталась между копыт голова седока, что вызвало неописуемый ужас ее сородичей, оказавшихся поблизости.

Похоже, мы выстрелили недостаточно метко либо просто бестолково, потратив целую сотню стрел с таким незначительным результатом. Мне следовало бы поделить вражескую колонну, указав каждой из женщин ее собственную цель, но что сделано, то сделано. Мы дали еще один залп, но уже по тем всадникам, которые вертелись на месте волчком. И в лучшем случае убили дюжину.

– Теперь стреляйте как хотите, – сказала я.

Жиббю, как обычно, устроил бойню, а мои женщины стали целиться медленно и тщательно.

– Уже почти стемнело, – пробормотал Железноликий. – Не лучше ли нам забросать их камнями?

Не думаю, что кто-то из женщин поднял хоть один булыжник. Мимо нас пронеслась лошадь без седока, потом еще одна. Мы стреляли в темноту, не видя ни крестов, ни лиц, до тех пор, пока не произошло чудо. До нас донеслись крики, стоны, слышно было, как осыпается гравий, скользят копыта по камням, хлюпает вода, лошадиные подковы давят что-то мягкое, не то человеческое тело, не то снег. Потом словно гора стала съезжать вниз – вначале по ней пробежали мелкие камушки, а потом древесные пни и валуны покатились на дно ущелья, образуя сметающую все на своем пути лавину. Заржали лошади, как будто у них только сейчас прорезался голос. Мы слышали, как трещат кости, стучат друг о друга камни, надрывно кричат люди, а после закаркал ворон – единственное живое существо здесь, помимо нас. Несмолкаемым показался нам этот крик.

Жиббю не то смеялся, не то рыдал. Я думала, Горбун смеется, но, подойдя поближе, увидела, что он плачет.

– Крестоносцы, едущие впереди, попадали вниз, а лошади их покатились назад, сшибая все больше всадников, – объяснил он. – А потом обрушилась гора.

Если обрушивается гора или хотя бы даже кусок горы, после того как уляжется эхо, вы не услышите ничего, кроме тишины.

Стемнело, и мы уже не могли отправиться куда-либо по обледенелым холмам, поэтому попытались развести костер из прошлогоднего валежника и листвы, собранных у водопада. Чуть ли не час ушел на то, чтобы добыть огонь трением, но в конце концов несколько кусков дерева стали тлеть, а от красных раскаленных угольков занялась пламенем куча сучьев, лежащих под ними.

Мы развели костер, чтобы согреться и поджарить хлеб, но кроме того свет пламени дал нам возможность созерцать своих врагов. Не все они скатились на дно ущелья. Те, кого сразили первые из наших стрел, лежали неподалеку. Несколько моих женщин принялись рассматривать их, думаю, не столько из любопытства, сколько из сострадания, на тот случай, если кто-то остался в живых.

– Вот их предводитель, – сказала одна. – Он ехал одним из первых и разговаривал громче остальных.

Я отправилась взглянуть на него.

Тело его сразу бросалось в глаза благодаря щиту, хотя в изгибе его герба не было ничего зловещего. Да и почему, собственно, он должен быть таковым? Я не видела никакой необходимости для нас, побочных отпрысков, украшать себя как представителей самостоятельной фамилии. На этом мое сходство с этим человеком и заканчивалось. Я прикоснулась к нему башмаком и обнаружила, что тело уже схвачено морозом. Мерден де Монфор был мертв.

Шлем Ублюдка с трудом вмещал все стрелы, попавшие ему в голову. И весьма странным мне показалось то, что, изуродовав его, смерть все-таки сохранила черты его лица. Забрало удерживало в целостности все, что стрелы разорвали на части, и потому лицо де Монфора напоминало портрет на гобелене, утыканный иголками, подпорченный, но вполне узнаваемый. Я оглядела его и негодяев, лежащих вокруг. И вспомнила матушку, Констанс де Кулобр, Мари-Биз, Одноглазку и Колючку. Миновали долгие месяцы, больше чем год, и все-таки они отмщены. Пусть их останки лежат на чесночных грядках, но они отмщены.

В ту ночь я никак не могла заснуть. Наверное, воздух был слишком холодным для моих легких. Наверное, слишком много картинок сшивала я в своей памяти. Иголок под рукой было достаточно. Ими служили мои замерзшие слезы.

Фантом не явился ко мне, и Жиббю никак не мог выдавить из себя хоть слово. Казалось, он потрясен этим зрелищем смерти, настолько масштабным, что оно не поддавалось осмыслению, потрясен видом горы, съехавшей вниз, уничтожив пять сотен человек. И смерть Мердена, эта маленькая частная смерть, служила ему слабым утешением, хотя его стрела, также как и моя, торчала из головы Ублюдка. Железноликий вверил себя заботам женщин. Наверное, они уже запустили руки в его замерзшие доспехи. Дудочка Немого безмолвствовала.

Рассвет наступил поздно, едва пробившись сквозь плотные тучи, из которых валил снег. Если не брать в расчет, что за ночь мы едва не околели от холода, рассвет для меня оказался слишком скорым.

Среди нас было несколько обмороженных, а одна из женщин изуродовала ноги. Когда она, собираясь растереть ступни, стащила с себя башмаки, то обнаружила, что пальцы так и остались в них. Боли она не чувствовала, и уверяла, что нисколько не сожалеет о потерянном.

– Пальцы на ногах – самая уродливая часть женского тела, – сказал Железноликий. Сам он не страдал этим уродством.

Мне приходилось бывать в ущелье Пьер-Лис летом, когда оно не выглядит слишком крутым. Стены спускаются отвесно лишь на некоторых участках, а не по всей его протяженности.

Действительно, я выбрала для сражения хребет, омываемый водой, который зимой покрывается слоем льда. И все-таки я не понимаю, каким образом попадали те пять сотен мужчин, откуда и куда они летели. И потому действительно верю, что Господь накренил ущелье, подобно тому, как клоун наклоняет лестницу.

Только Господь мог совершить такое. Ущелье это слишком тяжело для человека, даже такого, как батюшка. Я вглядывалась в лица наших врагов, в их остекленевшие глаза, почти не выделяющиеся среди покрытых инеем камешков. Конечности трупов переплелись, и они лежали беспорядочной грудой, покрывая склон ущелья почти до самого дна. Не переставая падал снег, пожирали свою добычу вороны. Гора постепенно принимала тела в свои недра.

– Сходите туда и вытащите свои стрелы, – посоветовал женщинам Жиббю. – Плохая примета – оставлять на враге свои следы.

Он соскользнул вниз, чтобы забрать собственные стрелы. Мы не последовали его примеру. Мы оставили древки торчащими из ран.