Получив обратно лошадей, я повела мой маленький отряд женщин на запад, к зловещему месту с узким ущельем и ландами, известному как Черная Гора, где водились только медведи, канюки да еще драконы редкой породы, которые, несмотря на их небольшие размеры, чрезвычайно свирепы, особенно в жаркую пору или во время женских месячных.

В первую ночь, проведенную нами под открытым небом, Жиббю подстрелил парочку диких свиней, а через день, наутро – целую дюжину всадников-крестоносцев. Это оказались люди Бушара де Марли, как поведал нам один из них, но выяснить, были ли они посланы, чтобы разыскать нас, или просто возвращались в замок Бушара в Сессаке, мы так и не успели. Жиббю, раздосадованный, что не убил парня наповал, несмотря на то, что стрела длиною в ярд проткнула тому глотку, собрался было прикончить его кинжалом, но бедолага тихо испустил дух, когда три наших женщины уселись на него.

Тем временем мы собирали мечи, лошадей и доспехи, или, как говорят англичане, боевых коней и снаряжение, обозначая столь неуклюжими словами эти громоздкие предметы.

Потом на протяжении недели мы двигалась на юг, надеясь покинуть земли Транкавелей и графа Тулузского и попасть на спорные территории, на которые претендовали Англия и Педро, король Арагонский, держа путь в сторону Верхних Пиренеев, хотя и не собирался забираться так далеко. Это путешествие показалось долгим всем, кроме детей, которые проскакали на одной ноге большую часть пути, а остальную пробежали вприпрыжку, под звуки дудочки Немого.

Движение наше замедлялось тем обстоятельством, что несколько десятков женщин были заключены в пояса целомудрия Соломона из Героны. Не предназначенные для ходьбы, да и почти ни для чего другого, они обрекали жертву на постоянные мучения, оставляя ссадины на ляжках и других местах, о которых порядочной женщине по причине того, что она носит одежду, обычно не приходится думать. Некоторые из этих женщин были брошены мужьями, законные супруги других просто-напросто сбежали, едва крестоносцы вошли в Минерву, не забыв, однако, защелкнуть на своих женах арабский браслет.

Думаю, я оставила бы все как есть, сочтя эту проблему неразрешимой, и женщины по-прежнему испытывали бы массу неудобств при ходьбе и отправлении некоторых других физиологических потребностей, если бы одна из них, Матильда де Азинель и Олонзак, не поведала мне, что она беременна, и хотя до родов было еще далеко, но изделие задних дел мастеров из Толедо так туго стягивает ее, что ей кажется – она вот-вот лопнет. «Это все равно что ходить с затычкой в заднице и мочиться через проволочную сетку», – жаловалась она.

– Только не пытайтесь разжалобить меня рассказами о мучениях человека, закованного в железо, – ехидно заметил Железноликий. – Даже если меня нет внутри этих лат, я тем не менее знаю, насколько малоприятно там находиться.

– А я бы предложил… – вступил было в беседу Жиббю.

– Не обращайте на него внимания. Он мужчина, и к тому же слуга. Почаще прислушивайтесь к Немому.

Я с некоторым удивлением посмотрела на маленького гладколицего монстра, потому что он отложил дудку в сторону, оставив в покое скачущих ребятишек, прикрыл рукой глаза и изобразил, как он стучит по чему-то, зажатому между ног.

– Кастрация? – гадала я. – Собирание грибов? Починка деревянных башмаков? – Я не очень сильна в рождественских головоломках, о чем и не преминула сообщить ему в довольно резких выражениях.

Жиббю же достаточно часто приходилось истолковывать жесты Немого, и он перевел мне, что в Шалябре живет слепой кузнец. По большей части он подковывает лошадей, но прославился благодаря той осторожности, с которой освобождает детей из мышеловок и помогает женщинам выбраться из усохших жакетов или из-под обвалившихся комодов (так назывался мамин сундук), потому что, хотя он и не видит всех этих предметов, ему приходится прикасаться к ним довольно часто.

Лишь разделив свой отряд, я решилась отправиться к Слепому из Шалябра. Я не могла появиться в таком населенном месте, как Шалябр, во главе нескольких сотен женщин, не начав при этом военных действий. Оставив тех, на ком не было пояса, в сосновой рощице под охраной Жиббю, я вместе с Железноликим и Немым повела в город женщин, томящихся в оковах.

У меня сохранилось несколько монет, и поскольку Мамли рассказывала мне, что мужчина не нуждается в особо щедром поощрении, чтобы схватиться за выпуклости, расположенные у женщины ниже пояса, и зачастую сам готов выложить немалые деньги, чтобы запустить туда руки, я нисколько не сомневалась – нам удастся убедить кузнеца хотя бы взяться за работу, другое дело, справится ли он с ней.

В кузнице всегда жарко, а летом особенно, но есть у нее и свои преимущества, такие, как темнота. А потому мои дамы даже не увидят, что с ними станут делать.

Стояла кузница, как и положено, на самой окраине города, посреди моря разливанного лошадиного помета, что тоже было вполне естественно. Кузнеца мы застали на улице, он в это время подковывал кобылу. Зажав между колен заднюю ногу лошади, кузнец взирал на нее и на весь белый свет широко раскрытыми голубыми глазами, казалось, давно привыкшими, что в них испытующе заглядывают.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Пьер ле Борнь, – ответил он, продолжая при этом, искоса посматривая на копыто, наносить по нему аккуратные удары, не причиняя вреда ни себе, ни лошади.

– Ты слепой?

– Если вам угодно, да.

– Ле Борнь ведь означает «одноглазый».

Как вы понимаете, отвечал он с гвоздями во рту, но, кажется, из его объяснений следовало, что ле Борнь – имя, передающееся в их семье по наследству, что отец его слепнул то на один, то на другой глаз; при этом кузнец обещал, что будет настолько незрячим, насколько это необходимо.

– Я ведь кузнец, – втолковывал он мне, – а не доктор.

Я долго мучилась сомнениями, не лучше ли нам обратиться к врачевателю, городской повитухе или даже к обряжающим покойников, но в конце концов решилась и привела к кузнецу Матильду де Азинель и Олонзак, и он без труда пробрался наверх у нее под юбками.

Она воспротивилась было тому, что ее ощупывали прямо на улице, на том самом месте, где только что стояла кобыла, но кузнец сказал, что здесь светлее, а какой-то случайный зевака пояснил: на местном диалекте это означает – есть где развернуться.

– Ты женат? – спросила я сурово.

– На ощупь это вовсе не то, что подкова, – оценил кузнец. Он замер: рука засунута под юбки бедняжки, голова склонена набок, словно мастер прислушивался к кончикам своих пальцев.

Госпожа де Азинель и Олонзак ойкнула, взвизгнула, снова ойкнула. Голова ле Борня накренилась еще ниже к плечу, мускулы на шее его напряглись, а вслед за этим что-то с шумом натянулось и лопнуло.

Чудовищное приспособление из двух железных колец, размером и зловещим видом напоминающих капкан на человека, упало на землю между ног госпожи Олонзак. «Оставить мне кобылку или подкову?» – спросил кузнец. Шутка, видимо, была неновой, потому что он повторил ее несколько раз, как для нее, так и для следующих девятнадцати женщин.

Все шло замечательно, пока его устраивала работа вслепую, хотя некоторым моим дамам дорога казалась слишком уж открытым местом. Но, приступая к последней дюжине, он вдруг решил, что гораздо удобнее засунуть голову под юбки, а там, если судить по привычкам большинства женщин того времени, не было надето ровным счетом ничего.

Женщины воспротивились, и теперь уже весь город потешался над парочкой, развлекающейся самым бесстыдным образом у всех на глазах, поскольку к тому времени здесь собралось все население Шалябра – все, кто был жив, а также по меньшей мере один покойник: какой-то старый коробейник скоропостижно скончался от смеха прямо на месте.

Все это действо становилось просто невыносимым, хотя Немому и удалось собрать немного денег игрой на дудочке. Но в конце концов, как это всегда случается, терпение наше было щедро вознаграждено. Засунув голову и обожженные руки под юбку последней из женщин, Пьер ле Борнь вдруг воскликнул:

– Хвала тебе, о святой Петр! Свершилось чудо! Мой глаз вновь стал зрячим! – Потом он показался на свет божий, и, окинув его своими голубыми глазами, показал нам пояс целомудрия, зажатый в грязных руках.

– Какой глаз? – поинтересовался Железноликий.

– Тот, которым я прежде не видел, – ответил ле Борнь.

Оставалось только поколотить Немого, снабдившего меня ложными сведениями, но у меня так и не поднялась на него рука, уж очень я любила это существо.

Улюлюканье толпы сопровождало нас в самом городе и даже в нескольких близлежащих деревушках, но мы старались, насколько это было возможно, сохранять достоинство. Железноликий и я – сидя на лошадях, а наши женщины – ковыляя на покрытых нарывами ногах.

Ярость наша вспыхнула с новой силой, когда мы встретили Соломона из Тероны. Главный виновник мучений, испытываемых этими бедняжками, шагал по дороге с беззаботным видом и отсутствие лошади или осла нисколько его не удручало.

– Крестоносцы собрали вещички и ушли из Минервы, – крикнул он, едва завидев нас, по обычаю всех путников. – Они отправилась на поиски лошадей, в которых, благодаря вам, испытывают теперь сильную нужду. Поэтому я не вижу смысла в ожидании следующей партии поясов. Вряд ли человеку, обеспокоенному за своего боевого коня, есть дело до жены. – Он набрал воздуха в легкие и подошел ближе. – Среди крестоносцев поднялась такая паника, что мне удалось даже сбыть шестерых ослов рыцарям, попавшим в столь затруднительные обстоятельства. Конечно, на осле воевать не с руки, но не пойдет же человек благородного происхождения пешком.

Я протянула ему один из сломанных поясов целомудрия – больше нам нечего было показать этому болвану.

– И как только вам не стыдно обращаться с ними подобным образом! – запричитал он. – Да я бы продал вам связку ключей!

– А на собственную жену ты надел бы эту адскую штуку? – гневно спросила я.

– На Ребекку? Конечно нет.

– Значит, ты веришь ей? – спросил Железноликий. – Веришь на протяжении всех тех лет, что она провела без тебя в Героне?

– Я верю, что она не позволит мне делать из себя дуру.

На этом он не остановился. Повернув за нами как ни в чем не бывало, Соломон сказал:

– А все-таки пояса мои – вещь замечательная. Толедская сталь, арабская выделка, каталонские замки. Всю свою хитрость и мастерство вложили в них мастера из Феса и Дамаска. Когда жители Минервы ворошили угли костра, разведенного де Монфором, в поисках всяких безделушек…

– О Боже милосердный! – вскрикнула я.

– А почему бы и нет, собственно говоря? – спросил он. – Эти люди в большинстве своем всегда оставались для них чужаками. Так вот, когда они разворошили костер де Монфора, оказалось: единственное, что не погибло в огне, – это дюжины и дюжины моих поясов. Конечно, почерневшие, ни на что теперь не пригодные, словно уцелевшие при пожаре дверные молоточки и кольца для привязи лошадей, но все-таки пламя оказалось бессильно их уничтожить. Это ли не лучшее доказательство их отменного качества? Вот увидите, благодаря этой истории я продам еще не меньше тысячи штук.

Вернувшись в сосновую рощу, мы застали там Жиббю, обучающего стрельбе из лука кое-кого из моих женщин, тех, что помоложе. Он смастерил для них короткие луки, что объяснялось исключительно их невысоким ростом, а вовсе не недостатком силы.

– Женщина, способная замесить пудинг в тазу, оттянет что угодно, – заверил он меня, – будь то тетива лука или петушиная шея.

Они уже превзошли в стрельбе троих-четверых мужчин из отряда Жиббю, и, вопреки известной выдумке, я не видела, чтобы грудь мешала им натягивать тетиву. Таким образом, по крайней мере одна Книга чародеев содержит ложь.

– Изготовление луков – величайшее волшебство, – пробурчал Жиббю, как всегда, лишь отчасти приветствующий мое появление, – но я не испытываю ни малейшей необходимости делиться с кем бы то ни было этим искусством. Вырезание же стрел едва ли таит в себе секреты. Уверен, твои женщины научатся у меня этому ремеслу в два счета, так что пусть сами делают себе стрелы, за исключением бесшумного оперения и волшебных наконечников.

– Мастер по стрелам и мастер по лукам в одном лице, – насмешливо заметил Железноликий.

– Да, и они нуждаются друг в друге. Это два разных искусства, а есть еще и третье – стрельба из лука. – Жиббю горько усмехнулся. – Почему я владею всеми этими искусствами? Потому что Горбуну если и суждено жениться, то только на себе самом. – И, оглядев наших женщин и детей, он печально добавил: – Так же как и твоим женщинам, Перроннель. Они станут жить спокойнее, если хоть чему-то у меня научатся.

– А разве ты не мог сделать им арбалеты? – спросила я, не отводя глаз от седла Немого. – Самое подходящее для женщины оружие.

– Арбалет! Баллиста! Нет, это не женское оружие, это все итальянские штучки. Смерть – простая наука, и лучше всего ее преподает тот, кто стремится к простоте.

Путь наш пролегал мимо Ревеля, где находился замок, он же пристанище для второй из матушкиных старших сестер, моей безумной тетки Алазане.

Перспектива провести целую ночь в постели, после того как я почти год ночевала в лачуге или под открытым небом, была в высшей степени заманчивой, но я сомневалась, что постель будет чистой, потому что тетя держала у себя не только прислугу, но и знаменитую коллекцию кошек, ящериц и тех убогих странников, которые могли оставаться в жилище, представляющем, по словам матушки, не более чем продуваемую сквозняками корзину со змеями.

День уже близился к закату, когда мы добрались до замка. Я знала, что моим женщинам все равно придется спать на улице, а моим друзьям-мужчинам тем более, но, по крайней мере, здесь их защищали высокие стены, к тому же неподалеку находился колодец.

Вновь я поручила женщин заботам Жиббю, поскольку знала, что он не станет посягать на их тела и сам не станет объектом домогательств.

Оставив своих подопечных вместе с детьми греться возле лошадей, я провела Железноликого и Немого в главный зал замка, где нас ожидал бурлящий котел и роняющий в огонь капли жира кабан, с поджаристой корочкой на спине, весело потрескивающей, несмотря на зловоние, исходящее от его клыков.

Говорят, что безумие зажигает кривые свечи, но зато у очага его всегда тепло. Служанка подала нам посеет, а затем подогретое вино с пряностями и вынесла похлебку во двор, наверное выполняя указания хозяйки, хотя прошло не менее часа, прежде чем появилась моя тетя собственной персоной.

Она предстала перед нами в ночной рубашке или в том, что я сочла за ночную рубашку, с распущенными волосами, с вывалившимся наружу соском старой груди. Я говорю «старой», хотя она выглядела лучше большинства виденных мной, потому что никогда не использовалась.

Тетя тепло поприветствовала Железноликого.

– Я сразу вас узнала, – сказала она. – Вы ведь мой муж, не так ли? Таких людей я хорошо запоминаю. – Она осмотрела половину груди, кажется, искусанную вокруг соска. Правда, я не очень искушена в подобных вопросах, поскольку Фантом мой зубов не имеет. – Следует отметить, – вновь обратилась она к Железноликому, – что вы несколько запоздали с возвращением, учитывая радостные перемены, недавно произошедшие в моей жизни.

Именно в этот момент я услышала крик младенца.

– Не так давно я произвела на свет наследника, – продолжала старая Алазане. Тете, которая была намного старше матушки, к описываемому моменту наверняка перевалило за пятьдесят пять. – Но до сих пор ни один мужчина не побывал у меня между ног. В этом можешь не сомневаться, муж мой. И я с превеликой радостью называю Господа отцом ребенка.

– Деяния Господа окутаны тайной, госпожа Транкавель, – изрек Жестяной Обольститель. – Я готов это подтвердить. – Он внимательно смотрел на что-то, заслоненное от меня пламенем; узкие прорези для глаз делали его взгляд острее, чем мой.

– Нянька! – окликнула кого-то тетка Алазане. – Где кормилица и наставница моего младенца? Будь так добра, приведи ее сюда вместе с ребенком.

Воистину, пути Господни неисповедимы. В свете пламени показалась грудь, прекрасней которой не видывал ни один христианин, с прильнувшим к ней младенцем, а следом и сама ля Мамлон.

– Ребенок – мой, – шепнул мне Железноликий. – Большинство детей в Лангедоке родились от меня, и этот наверняка входит в их число. Так что в определенном смысле я действительно могу считаться мужем старой девы. Ну, что скажешь, нянька? – буркнул он, обращаясь к Мамли.

– Я ведь всегда говорила – быть ему виконтом, – заявила Мамли. – И если он лишился папочки Транкавеля, пускай хотя бы мама его принадлежит к знатному роду. То-то радости будет старой свинье.

И Девушка-Рыба была тут как тут – она, кувыркаясь, появилась в свете пламени, когда те из нас, кто мог похвастаться благородным происхождением, отужинали жареным кабаном и разлеглись на кроватях.

Возможно, мне следовало держаться подальше от кроватей, стоящих в замке тетки Алазане, потому что едва я забралась на одну из них, как почувствовала на себе Фантома, явившегося вовсе не с тем, чтобы поддержать меня добрым словом или советом или поделиться соображениями по поводу войны, а чтобы под невнятное бормотание осыпать меня поцелуями и, ласково поглаживая по всему телу, обдать жаром пламени, вдруг полыхнувшего в этой сырой от тумана, черной, как лакрица, ночи. Он не принес с собой войны, и хотя мне и слышались во сне барабаны, на самом деле это была всего лишь кровь, стучавшая в моих висках.

Нет, он не принес войны, мой Фантом, но не принес также и мира. У мужчины должна быть его птица, равно как у женщины ее отверстие. У него между ног обязательно должна находиться эта птичка, клюющая из гнезда, должны быть упругие чресла, жаждущие проникнуть в мое мягкое лоно. Но ни клюющей пташки, ни чресел, ни древка стрелы, ни копья, ни оси не принес он мне, даже во сне.

Что за человек мой Фантом? И что за сны вижу я?