Я видела моего Фантома ясно, словно петушиную грудную косточку, и все-таки он ускользнул с моего блюда. Так же как и карлика, который сделал так много, чтобы спасти меня. Было бы лицемерием притворяться, что я не строила всевозможных теорий на сей счет, особенно теперь, когда доспехи Железноликого пришли в движение и заключали в себе его голос, а возможно, и карлика тоже.

Что же до Фантома, он так и не разделил со мной одеяла; даже в самые суровые, холодные часы из тех, что я провела в лачуге, он лишь вторгался в мои сны отдельными частями тела, преимущественно языком. Теперь, снова оставшись без Фантома, я вспоминала его слова, произнесенные в одном из последних моих снов. Он говорил о Минерве. Клан де Монфора вторгся в окрестности Минервы и блокировал город. На нас снова надвигался Сезон Костров. Перерыв в моей войне с крестоносцами слишком затянулся.

Едва спустившись с горы, я узнала, что за мою голову назначили цену, и поэтому не осмеливалась широко пользоваться свободой. Приобрести одежду и лошадей оказалось делом нелегким. Ля Мамлон была слишком беременной, чтобы заниматься распутством ради лошади. Что касается Девушки-Рыбы, то с деревенскими парнями ее штучки не проходят. Вряд ли у кого получится выудить у крестьянина деньги и вовремя улизнуть. Ему нужно собственными глазами увидеть, что у коровы родился теленок и она дает молоко, прежде чем он поделится с вами хоть четвертью зернышка. Пришлось Жиббю выиграть состязание лучников в Лезиньяне, а Немому показывать разные фокусы с монетами горожанам.

Я отправила ля Мамлон на высокогорные пастбища в Пиренеях. Учитывая ее беременность, прогулка ей предстояла нелегкая.

– По крайней мере, у нее будет вдоволь травы, – заметил Железноликий или голос, обитавший в его доспехах.

Виолетта пошла вместе с ней. Наверняка мужчин там сейчас не было – они погнали овец на дальние выпасы, поэтому эта парочка могла исповедовать добродетельный образ жизни.

Я же осталась в обществе троих друзей, которые находились при мне с тех пор, как я покинула мельницу. Я говорю «друзей», потому что не могу подобрать другого слова. Я говорю «троих», потому что не знаю, за скольких мне считать Железноликого.

Прошел уже год с тех пор, как погибли мои родители.

Минерва считалась таким же неприступным городом, как в свое время Безье и Каркассон, и у меня возникло сильное подозрение, что он падет довольно скоро. Мы прибыли туда, вернее, попали в пределы его слышимости накануне праздника Святой Магдалины, как когда-то в Безье. Каждому, кто изучает историю Лангедока, следует помнить только одну дату, связанную со святыми, – двадцать второе июля. Недаром этот день называется Днем плакальщицы.

Я говорю «попали в пределы слышимости» потому, что, подходя к Минерве, мы почти не видели самого города.

Неприступным его делала не столько высота, на которой он располагался, сколько окружавшие его коварные ущелья. С некоторых направлений вы приближаетесь к нему на расстояние выстрела из лука, прежде чем успеваете хоть что-то разглядеть. А потом перед вами неожиданно вырастают стены с бойницами, и вы обнаруживаете, что отделены от них всего лишь ущельем.

Мы остановили лошадей на безопасном расстоянии, настороженные звуками, доносящимися от осаждаемого города.

При правильно организованной осаде всегда доносится один и тот же характерный звук. Я не имею в виду грохот барабанов и пение труб или стук ножа по блюду, которым сопровождается атака. Я говорю о музыке осадных машин.

Требюше издает звук, знакомый каждому, у кого есть пожилой родственник. Вы слышите агонизирующий скрип, когда он откидывается в кресле, а затем внезапный, но удовлетворенный стук, когда он упирается головой в стену. Звуки же, издаваемые баллистами, вызывают в памяти другой гериатрический концерт. Представьте, как ваша бабушка, кряхтя, натягивает на себя одежду, такую тесную, что ее впору носить четырнадцатилетним служанкам (что они и делают), а потом, напуганная кем-то, делает порывистое движение, и все швы разом лопаются. Именно звуки – натягивание и треск – мы слышали, пока пробирались к Минерве.

Можно лишь благодарить Бога, что у меня такое же острое обоняние, как и зрение. Я поняла, что мы совсем близко от войск, осаждающих город, когда уловила запах свежего хлеба.

– Гасконцы! – воскликнул Железноликий. – Они такие ветры пускают, что их ни с кем не спутаешь!

Мы уже вошли в лес, но все равно свернули с дороги и послали Жиббю вперед, разузнать, что там происходит.

Углубившись в труднопроходящие заросли, я обнаружила, что место уже занято вьючным ослом.

– А я думал, что тебя давным давно сожгли на столбе, – сказал мне осел. – Ты ведь Перроннель из Сен-Тибери, не так ли? На мой взгляд, вид у тебя довольно бледный.

Я узнала голос, но он никак не увязывался у меня в голове с ослиной мордой.

– Соломон, – сказала я наконец, – Соломон из Тероны.

Железноликий и Немой не замечали прежде, чтобы я разговаривала сама с собой, поэтому тут же поспешили ко мне, слегка встревоженные, и именно Немой обнаружил ноги еврея, спрятанные в кроне дерева, и тело, растущее из этих ног.

– Что ты здесь делаешь? – поинтересовалась я. Теперь у меня появилась уверенность, что город падет.

– Продаю пояса целомудрия, – ответил он мне.

– Целомудрия? Уж не хочешь ли ты сказать, что пришел в Минерву с ослом, нагруженными поясами целомудрия?

– С шестью ослами. – В тени послышались жующие звуки, издаваемые остальными животными. – Во времена раздоров на них большой спрос. Немало мужей хотят уберечь себя от беды.

– Но ведь мужчины не покупают подобные предметы в готовом виде, – заметил Железноликий. – Ведь так?

– У меня покупают, – сказал Соломон. – Не будь эта война столь ужасна, мне следовало бы быть благодарным ей. Так или иначе, я славлю Господа за то, что он позволил наставить на путь истинный столько женатых людей, будь то правоверные христиане или еретики.

– Но ведь мужчина предпочитает интимность в том, что касается интимных частей его жены.

– Совершенно верно. И потому я опередил свое время. Интимность – вот что я публично предлагаю на рынке. Если мужчина хочет повесить замок на те самые интимные части своей дамы, ему приходится обращаться к мастерам. Подумайте, насколько это унизительно – посвящать кого-то в свои секреты и делать свидетелями ее позора. Представьте себе, что вы выставляете эти бесценные сокровища на обозрение вашего оружейника, слесаря и кузнеца. А если вы захотите сделать у этого приспособления подкладку, чтобы оградить от неудобства прелести, которыми вы столь дорожите, вам к тому же потребуется мастер, изготавливающий уздечки, скорняк и целая компания белошвей, которые самым оскорбительным образом будут залезать ей под юбку. Куда как лучше измерить в обхват ее задницу собственными пальцами и купить одно из этих маленьких приспособлений у меня, зайдя за конюшню.

– А можно мне взглянуть на эти штуки? – спросила я.

– Только в Минерве. Я распродал взятый с собой товар.

– Так почему же ты до сих пор не в городе?

– Блохи покинули его, – сказал он. – То же самое было в Безье. Трудно представить себе более скверный знак.

– Тогда почему же ты расположился здесь?

– Жду новую партию поясов целомудрия, изготовленных испанскими кузнецами. Вокруг полно крестоносцев, а у меня не часто выдается возможность снабжать товаром целую армию. Тем более гасконцев, которые воюют далеко от дома, а вдобавок необычайно ревнивы и обладают богатым воображением.

Вскоре вернулся Жиббю.

– В Минерве не хватает воды, – сообщил он мрачно. – То же самое было в Каркассоне.

– Ни блох, ни воды. Вот еще одна причина, по которой я здесь.

Жиббю наткнулся на отряд тех самых гасконцев. Его ухватили за яйца и за шиворот и стали выпытывать, еретик ли он. Он сказал, что к еретикам принадлежит только его горб, а удачная шутка для таких парней вполне заменяет пароль. Они как раз заряжали огромную баллисту, пружина которой была слишком тяжела для ее ворота, и Жиббю было предложено либо помочь, либо убираться восвояси. Между делом они рассказали ему немало интересного.

По их словам, городские колодцы обмелели, а в летние месяцы они пересыхали. Однако под стенами бил источник, имевший скрытые подступы.

Симон де Монфор и Ги де Люси не видели возможности взять оборонные сооружения Минервы прямой атакой или даже добраться до них: защитники города были под надежной защитой: где деревьев, где – скал, холмов и оврагов. А помимо того, весь город надежно охраняли гигантские ущелья.

Поразмыслив, они разместили свои камнеметные баллисты и требюше напротив подступов к источнику и постарались похоронить его под страшным шквалом камней. Поскольку боеприпасы имелись в изобилии, единственное, что от них требовалось, так это выкопать одну часть Эро и запустить ею в другую его часть, находящуюся в некотором удалении.

Отважные жители и еще более отважные жительницы Минервы не решались пойти к источнику, чтобы набрать хотя бы горсть живительной влаги, из боязни быть раздавленными, обезглавленными, похороненными заживо или унесенными в преисподнюю градом камней и жерновов для давки винограда. Добраться до источника с бочкой на колесах или хотя бы с бурдюком, навьюченным на осла, и вовсе было делом совершенно немыслимым.

Посему Минерва, точно так же, как и Каркассон, умирала от жажды, а не от дизентерии, которая была только сопутствующим бедствием.

Главным виновником несчастий, постигших город, было чудовищное требюше, которое Симон де Монфор называл Мальвуазиной, а его брат Ублюдок, прибывший сюда, чтобы поживиться остатками награбленного, – Соседкой-Уродиной. Уродина заняла собою склон холма, глядящий на подступы к источнику, и возвышалась такой зловещей громадой, что доведенные до отчаяния жители Минервы вознамерились сломать или сжечь ее. Прошлой ночью они предприняли вылазку, чтобы осуществить свой план.

К несчастью для них, один дворянин из Гаскони в эту ночь страдал от жесточайшего поноса, и в тот момент как раз сидел на поперечине Уродины, используя ее как дуршлаг. Присутствие его оказалось для нападавших полной неожиданностью, он же, застигнутый с задранными юбками, в то время как кольчуга его преспокойно почивала под сенью шатра, поднял такой крик, что к нему тут же сбежались товарищи по оружию.

Вылазка была отбита, и, как только рассвело, Гийом де Минерв попросил противника изложить условия капитуляции. Увидеть гасконца за работой оказалось достаточным для измученных людей, умирающих от жажды, чтобы понять, насколько плодовит он и насколько беспомощны они сами.

Симон де Монфор выдвинул довольно мягкие условия для заключения мира. Гийом их принял. Потом Арнольд Альмарик отверг их, заявив, что папские грамоты должны скрепляться восковой печатью и для этого потребуется зажечь костры.

А посему военные действия продолжались, но очень вяло. Исключение составляли лишь те, у кого имелись основания опасаться, что из них вытопят воск для запечатывания пергаментов папы Иноккентия.

Тем временем Минерва была взята в стальное кольцо.

– Так каким же образом мы туда попадем? – спросил Железноликий.

– Мы подождем, пока город падет, а потом станем помогать людям, чем сможем.

– Многим понадобится наша помощь, – заметил Жиббю.

– Город полон еретиков, и папский легат Альмарик собирается под каждым из них развести костер.

– У меня есть к тебе одно предложение, – сказала я Соломону из Тероны. – Мы одолжим твоих ослов вместе с их вьючными корзинами и коробами, а в залог оставим своих лошадей.

Соломон произвел подсчеты на арабских бусах и сказал:

– Что же, залог вполне достаточный. Но, конечно, я хотел бы получить что-нибудь сверху.

– Как насчет колдовского плаща? – предложила я.

– Плащ Раймона де Брусса? Да он стоит целой вереницы ослов.

Я достала из седельной сумки ворох дурных сновидений, которым стал для меня этот плащ. На вид он был великолепен, даже Констанс де Кулобр не смогла бы сшить вещь более искусно. Теперь успех сделки был предрешен.

– Ты так и не сказала, каким образом собираешься попасть в Минерву, – проворчал Жиббю.

– Перроннель будет изображать из себя пояс целомудрия.

Железноликому принадлежал этот голос или карлику? А может быть, ослу?

Все ночь мы провели в этом лесу, деля густые заросли с шестью ослами, четырьмя лошадьми и Соломоном из Героны.

Большую часть времени я провела, борясь со сном и стараясь по разговорам гасконцев определить их намерения, но эти люди, присутствие которых вокруг себя мы чувствовали по запаху, были составной частью армии, а армии не изъясняются словами. Они разговаривают языком труб и барабанов. Трубы вечером говорят: «Отбой», а утром: «Подъем, в шеренгу стройся». Барабаны приказывают: «Сжигайте женщин и детей». И когда барабан командует: «Сжигайте женщин и детей», это гораздо благозвучнее, чем если то же самое приказание отдает человек. Барабан ведь не закашляется от дыма.

Сны мои теперь наполнял лязг железа, доносившийся с поля брани, но зато на них не оказывал никакого воздействия плащ Собачьей Шкуры. Теперь Соломон, лежа на нем, беспокойно метался во сне, переворачиваясь с боку на бок, но я знала, что поскольку он человек благочестивый, то несомненно плащ вскоре утратит свою власть над ним.

Рассвет никогда не проникает в чащу, и потому мы проспали допоздна. Крик разбудил нас. Вначале он раздался откуда-то издалека, потом его подхватили гасконцы, расположившиеся впереди нас. Крик разрастался, точно десять тысяч крестоносцев, встав в круг, разом решили прочистить свои глотки.

– Город сдался, – сказал Соломон. – Я уже две недели слушаю этих ребят, и ни разу они так не орали.

– Нам сказали, что папский легат не примет капитуляции.

– Конечно нет, если при этом обговариваются какие-то условия. Но чем плоха безоговорочная сдача города, после которой он волен сжечь каждого, лишь бы дров хватило?

Я подготовила к выступлению наш крошечный отряд. Это оказалось достаточно просто. Трое из нас спрятались в корзинах, навьюченных на ослов Соломона, а четвертый правил ослами.

Было совершенно очевидно, что для этой опасной роли больше всего подходит Жиббю. Вначале я подумывала о том, чтобы сделать погонщиком Немого, поскольку его бессловесность давала некоторые преимущества. Но потом рассудила, что он может и накликать на нас беду, потому что мало кому понравится сразу после завтрака столкнуться с гермафродитом.

Я попрощалась с Соломоном из Тероны через щель в его корзине, и тут он отвесил мне довольно замысловатый комплимент.

– Удачи тебе, Перроннель. – изрек он. – Будь ты еврейкой, да к тому же и красавицей, я бы всерьез подумал о том, чтобы взять тебя в жены. Если бы я уже не был обручен, а ты не была бы настолько глупа.

Мне нетерпелось наконец выбраться из зарослей. Здесь было темнее, чем в лачуге, и сидели мы так же скученно.

Жиббю энергично повел нас вниз по склону. Насколько я могла догадываться, мы опускались в глубины ущелья. Потом дорога снова пошла вверх. Корзины оказались достаточно удобны, кроме того, Соломон содержал их в чистоте, потому что хранил в них застежки для женского тела, о которых уже шла речь в моем повествовании. Правда, задницы наши еле втиснулись в корзины, и нас постоянно встряхивало.

– Наверное, Железноликому сейчас несладко приходится, – шепнула я Жиббю.

– Ему не пришлось складываться в три погибели. Он лежит, вытянув ноги, в единственном сундуке. Он или его доспехи.

– А воздуха там хватит?

– Тише, Перроннель. Мы уже въезжаем в Минерву, и рядом с нами движется колонна крестоносцев.

И действительно, наш вьючный обоз остановился. Я услышала, как чей-то голос воскликнул:

– Привет, Гнутая Спина! Ну-ка, расскажи нам, зачем ты к нам пожаловал и что у тебя в седлах.

– Сумки мои пусты. Я пришел, чтобы свезти трупы в ущелье. И вот тебе мой совет, дружище: держись от этих сумок подальше. Я уже пару раз возил сегодня трупы людей, ни один из которых не умер в добром здравии.

– А ты, Горбун, малый не дурак. И наверняка еретик, по которому костер давно плачет. Ну-как, сознавайся, мерзавец, веришь ты, что дьявол сотворил тебя?

– Нисколько. Я христианин и верую в то, что Господь никому не перепоручает грязную работу.

– Ну, тогда пойдем с нами. Зачем тебе ущелье, когда есть костер?

Мы спустились по улице, вымощенной коричневато-желтым камнем, а может быть, просто покрытой грязью – сквозь прутья корзины это было нелегко понять. Я слышала, как стучат зубы у Немого и легонько вздрагивают доспехи Железноликого.

Двое рыцарей или каких-то других знатных господ ехали верхом по обе стороны от меня. Беседа их звучала довольно мило, учитывая, что ехали мы к месту сожжения.

– Мне этот город ни к чему, – сказал один из них. – Что тут хорошего? Камни да жара. А погонишься за лисой, так обязательно покалечишь лошадь в овраге. Что же до женщин…

– В них тоже хорошего мало. Кожа – черная от загара, а вонь – как от тех же лисиц.

– Другое дело – Дева Гор.

Я встрепенулась, услышав, что речь зашла обо мне.

– У любой девы с этих холмов мускулы, как у медведя. Она раздавит мужчину бедрами, а приятеля его удушит лодыжками. Да так и останется девой.

– Вплоть до момента, когда мы отправим ее на костер.

– А она и вправду девственница?

– Так люди говорят. А еще она вроде бы родилась от девственной матери.

– Вскормлена она была волчицей и точила зубы об камень.

Гарь, которой тянуло от страшного костра, становилась все явственней. Я пока не улавливала запаха паленого мяса и криков – лишь дым от смолистого дерева да веселое потрескивание пламени. А потом стало темно, тихо и повеяло чем-то совсем другим. Копыта наших ослов все так же цокали по камню, но я знала почти наверняка, что мы находимся внутри какого-то здания. Догадки мои подтвердились, когда заскрежетал, открываясь, засов и щелкнул замок.

Какой-то странный запах стоял в этом месте. Слабый, но более пикантный, чем тот, что исходил от наших разгоряченных корзин. Запах слез и молитв.

– Жиббю, – шепотом позвала я.

– Тише. – Это был голос Железноликого. – Или ты хочешь, чтобы наших ослов бросили в огонь за то, что в животе у них засел дьявол?

Я затихла, насколько это возможно, когда сидишь со стучащим сердцем в шаткой корзине.

Засов задвинули на место, снова повернулся ключ в замке. И я услышала шаги.

– Мы слишком поздно вошли в город, чтобы уберечь от огня сотню, – пробурчал Жиббю. – Но теперь, может быть, спасем целую тысячу. Это место – или монастырь, или обитель отшельников. Женщин этого монастыря и еще семьдесят Совершенных и других еретичек уводят отсюда на сожжение. Мужчин содержат в другом месте, через дорогу отсюда. Каждый раз от мужчин и от женщин берут по двое. Пламя жаркое, и все происходит достаточно быстро.

– Ну и чудовище же этот де Монфор! – вскричала я, выпрыгивая из корзины, словно угорь из верши для омаров.

Жиббю подхватил меня с той же легкостью, с какой мужчина подхватывает угря, правда причинив гораздо меньше вреда моей коже, и, потянув подпругу вниз, забросил меня обратно в корзину.

– В Минерве де Монфор пощадил всех, кроме еретиков, – сказал он. – Тех, кто отрекся от ереси и принял учение Иисуса Христа тоже помиловали.

– И сколько же таковых оказалось?

– Ни одного. Ну, если быть честным, то мать Бушара де Марли утверждает: она увидела трех плачущих женщин, уводимых на смерть, так их после ее заступничества пощадили.

– А что происходит сейчас? – спросил Железноликий.

– Ги де Леви огорчился, что первым ста мученикам предложили такой простой выбор. Арнольд Альмарик же просто взбешен, потому что больше мучеников не нашлось. А Мерден де Монфор считает, что, поскольку ведутся боевые действия, то вполне допустимо развлекаться с женщинами и требовать выкуп за мужчин.

– И что же дальше? – никак не унимался Старый Жестяной Язык в своей коробке. – Что предложили эти раскольники?

– Они хотят согнать в одно место всех горожан и отдать их на суд священников.

– Чтобы выяснить истинность их веры?

– Нет, степень их богатства.

Я снова выскочила из корзины.

– Поместите этих ослов среди лошадей крестоносцев, – приказала я. И немедленно нырнула обратно, потому что в тот же момент дверь распахнулась и к нам, щурясь, вошел Мерден де Монфор.

Он был не один, и оставалось только надеяться, что он не заметил меня, оказавшись в темноте после солнечного света. Прячась в корзину, я успела заметить, как он оттолкнул женщину, оказавшуюся у него на пути, а потом еще нескольких, что ничуть меня не удивило.

Через пару секунд, уже находясь внутри корзины, я услышала смешки и протестующие возгласы, обычно издаваемые толпой женщин, если кого-то из них обижают. Но после нескольких звонких оплеух возмущение улеглось. Затем кто-то – я полагаю, это был сам Мерден – попытался получить удовольствие с женщиной.

– Аааа! Нет! – стонала она, а де Монфор шумно дышал, словно лошадь, мучимая поносом.

– Пуан! – крикнул он. – Пуан!

– Да, мой господин?

Ему было не в первой прибегать к помощи слуги в этом гнусном деле.

– Пуан, перед тобой обнаженная дама. А на ней – пояс целомудрия.

– И он ей в самый раз, мой господин.

– Так что же мне с ней делать?

– Вы можете облизать ее везде, за исключением того места, где язык ваш натолкнется на пояс целомудрия.

– Это я уже сделал. А что дальше?

– Я могу сходить за рычагом и сломать пояс.

– Никаких рычагов, Пуан. Мне нужно, чтобы ты подобрал к замку отмычку. Я в друзьях с ее мужем, хоть сама она и еретичка, подобно большинству женщин. И хочу, чтобы, обнаружив после ее сожжения, что великая печать его осталась в сохранности, он не таил на меня обиды.

Лишь Господь ведает, где находился Жиббю во время этого разговора. Позднее я поняла по стонам и скрипу, вначале ошибочно принятыми мной за звук телесных наслаждений, достигаемых через телесную боль, что он тоже спрятался в корзине. Я уже была близка к тому, чтобы в третий раз выскочить из корзины и задушить Ублюдка прямо на месте, не дав даже запахнуться, а заодно с ним и эту тварь Пуана. Наверняка хоть одна женщина, а то и сразу несколько, в поясах целомудрия, поставляемых Соломоном, или без таковых, бросились бы мне на помощь.

И в этот момент крестоносцы втолкнули к нам еще нескольких женщин, а следом явилась чуть ли не половина лидеров крестоносцев, чтобы их осмотреть.

Какое-то время до меня доносилось лишь дыхание и возня, а потом посыпались возмущенные возгласы, потому что, как я уже говорила, перед нами были не просто женщины, а знатные дамы, не привыкшие, чтобы их подталкивали в спину.

Бастард велел им заткнуться. Вид у него, даже одетого, был достаточно убедительным, чтобы дамы подчинились.

Кто-то из крестоносцев – но не Симон де Монфор, хотя он тоже был здесь – сказал, обращаясь сразу ко всей компании:

– На землях Лангедока существует лишь три разновидности женщин: еретички, женщины наших врагов и женщины, состоящие в услужении у знатных господ. – Тут я поняла, что это Ги де Леви, упрекающий крестоносцев за чрезмерную мягкость в обращении с нами. – Первых следует сжигать, от вторых – получать наслаждение в полной мере, а третьих можно продать их прежним владельцам по сходной цене, если те согласятся заплатить за них еще раз. – Заручившись одобрением всех присутствующих, за исключением женщин, ставших предметом обсуждения, он продолжил: – В противном случае этих женщин следует причислить к одной из первых двух категорий. Само собой, я не беру в расчет шлюх. Их, как приносящих пользу, следует пощадить и по меньшей мере накормить.

– Если вы хотите назначить хороший выкуп, то разожгите костер, – приказал Ублюдок.

– А что, если они христиане? – спросил кто-то негромко, из корзины, как я подозреваю.

– Разожгите костер. Христиане найдут возможность избежать его, даже если они евреи. Если же ты сжигаешь какого-нибудь бедняка, наверняка он еретик.

Симон де Монфор по-прежнему сохранял молчание, возможно, потому, что предмет разговора вызывал у него брезгливость.

Когда дело касалось женщин, Симон испытывал неприязнь к собственному брату. Мерден жил для того, чтобы совокупляться или чтобы наблюдать, как его люди насилуют и жгут. Про Симона же ходили слухи, будто за все время своего пребывания здесь он держал в объятиях только одну женщину, и то это была колдунья, выловленная в море у Нарбонны, с хвостом вместо ног и чешуей на животе; а потому трудно было сказать, затащил ли он ее к себе в постель, приготовил ли на ужин или и то и другое.

Возможно, сидя в корзине, я начала задыхаться – причиной тому могли стать и жаркий день, и тепло, исходившее от осла, и стенания женщин, и горячее дыхание пересчитывающих их крестоносцев; но так или иначе, подумав о Симоне и его возлюбленной с рыбьим хвостом, я невольно задалась вопросом: а почему, собственно, папа Иннокентий объявил крестовый поход против Лангедока, а не против Южного моря? В походе этом погибло больше христиан, чем во всех папских войнах, вместе взятых, включая проповедников, ценившихся гораздо больше, нежели Пьер де Кастельно[39]. Ведь море это просто кишит разными чудищами: рыбами с мечом, растущим из носа, поющими омарами – и кто они, как не творения дьявола?

Несомненно, от помешательства меня спасло лишь то, что дверь с шумом распахнулась, и внутри стало светлее.

– Сеньоры! – послышался чей-то крик. – В костер подбросили свежих поленьев. Пора нам сжечь еще парочку!

Командиры крестоносцев ушли любоваться захватывающим зрелищем, поручив своим сквайрам и простым солдатам доставить к месту казни еще нескольких дам, которых они собирались превратить в пылающие головешки. Наши шесть ослов, ведомые Жиббю, вновь ставшим погонщиком, двинулись следом.

На осле, что нес сундук с Железноликим, никакой другой поклажи не было, зато на пять остальных несчастных животных взвалили теперь вдвое больше прежнего. Таким образом получилось семь пустых корзин, в которые мы убедили забраться семь обреченных на смерть женщин, а еще три шли рядом, готовые воспользоваться корзинами, в которых прятались мы сами, как только они освободятся. План был крайне рискованный, но ничего лучшего не пришло мне в голову.

Монастырские покои были увешаны рясами, ризами, накидками с капюшонами и плащами самого разного покроя, и все это мы понесли в руках. Быть южной монахиней – все равно что объявить себя еретичкой; но я знала: если только женщины не решили бесповоротно взойти на костер, можно уговорить их отречься от своих взглядов.

В этот момент нам оставалось лишь, собрав все свое мужество, довериться Жиббю, направлявшемуся прямо к костру.

– Ты кто такой, парень? – послышался голос.

– Уборщик трупов.

– Трупы мы сжигаем прямо здесь.

– Тем самым оскверняя священные угли, несущие кару? Шестеро уже умерли по дороге сюда, от старости или от страха – кто знает? Я сбросил их тела в ущелье, и тем самым сохранил в чистоте ваш костер. Брат мой, будучи добрым христианином, ты должен предавать огню только живых. Сжигание мертвых противоречит канонам Святой Церкви.

– Проходи, друг мой.

К счастью, здесь не было горожан, которые тут же распознали бы в Горбуне чужеземца, жители же предместий, которых не пригнали на сожжение, отправились к роднику утолить жажду.

– Держи себя в руках, моя Перроннель, – услышала я шепот Горбуна. – Совершенных сожгут первыми. Они отважно поднимаются на костер.

Я было испытала потрясение, увидев столько смертей – даже сквозь прутья корзины, даже несмотря на то, что не раз была свидетельницей подобных сцен. Запах тоже был не из приятных. И все-таки Железноликий не дал мне выпрыгнуть из корзины еще раз, прошептав из своего сундука:

– Они сами это выбрали, Перроннель. Они предпочли смерть.

Конечно же, выбор за них сделал тот, кто зажег костер, но была в его словах и доля истины, поэтому я не стала их оспаривать. По крайней мере, я не слышала не то что криков, но даже слабого писка, подобного комариному, потому что жаркое пламя моментально опаляло голосовые связки попавшему в костер. Другой вопрос, терял ли он вместе с облезающей кожей чувство боли.

Они входили в огонь один за другим. Костер был разведен не во впадине, а на возвышении, напоминавшем алтарь. Совершенные, держась за руки (так, по рассказам Жиббю, они поступали и раньше), храбро подходили к груде пылающих поленьев и поднимались на костер.

В этот момент я отправила вперед Немого, прятавшегося до сих пор в корзине, чтобы он провел нас к месту, где происходило это чудо. Железноликий выбрался наружу при помощи Жиббю, опустившего его сундук на землю, и теперь, вероятно, являл собой весьма необычное зрелище для тех, кто недостаточно твердо уверовал в чудо Воскресения. Видимо, именно он побудил жителей Минервы рассказывать впоследствии о трупах, которые восстали из могил, противясь происходящему. Поскольку старина Жестяные Ноги носил на себе белый герб крестоносцев, его появление из гроба не создало дополнительных сложностей.

Жиббю поместил двоих детей на прежнее свое место и еще двоих – в корзину Немого. Я же оставалась в коробе, поскольку считала, что время встряхнуть моими локонами еще не наступило.

Вокруг нас в великом множестве толпились крестоносцы. Грубо подталкивая вперед осужденных на смерть, они старались не упускать из виду тех, кто уже горел в костре, особенно женщин.

– До чего же красиво вспыхивают длинные волосы! – поделился один из них своим восторгом с Жиббю, да так, что голос его раздался прямо у меня над ухом.

Жиббю сплюнул. Горбунам дозволено плеваться, даже разговаривая с воинами. А потом, повернувшись так, чтобы его больше никто не слышал, прошептал прямо в корзину:

– Если не остановить этих зверей, они вскоре примутся сжигать не только Совершенных, но и всех подряд.

– А что с Немым? – спросила я Железноликого. – Что-то не видно этого дьявола за работой.

Наверное, в сундуке он чувствовал себя лучше.

– Различие между Богом и дьяволом определяется тем, по какую сторону пламени ты стоишь.

– Ерунда.

– Еретики – это люди, которые горят. Христиане – это те, кто наблюдает, как они это делают. Все очень просто.

А потом я услышала их и почувствовала тот запах. Принюхайтесь к запаху сжигаемого человека, и он не скоро выветрится из вашей памяти. Послушайте крик ребенка, лежащего между вязанками хвороста, – ручей никогда не зажурчит для вас с прежней веселостью, и у вас пропадет всякое желание внимать разговорам о Боге.

– Тише, – прошептал Жиббю. – Старина Рот на Замке занят своим делом, а Симон де Монфор и папский легат Альмарик стоят совсем рядом с твоим ослом.

Я вся обратилась в слух, стараясь понять, что происходит снаружи.

Конечно, можно лежать в корзине, навьюченной на осла, слыша лишь поскрипывание его ребер. Однако сожжение еретиков – дело нешуточное, и я надеялась, что смерть, подобно выпивке, развяжет языки и кто-то непроизвольно обмолвится об истинном положении вещей.

Пока же Симон де Монфор и сизоносый Альмарик бормотали нечто совершенно неразборчивое, и звуки, издаваемые папским легатом, в реве бушующего пламени казались не громче чем шелест крыльев летучей мыши.

Насколько я могла судить, старший де Монфор не проронил ни слова. Это было вполне в его характере – сохранять молчание, если сказать нечего.

Самый важный для истории эпизод из всего услышанного мной к тому времени, заключался в следующем: натолкнувшись на один из поясов целомудрия, поставляемых Соломоном из Героны, Мерден был вынужден пойти на попятную.

Теперь уже целую шеренгу женщин подталкивали к огню. Несомненно, это было дело рук негодяев Мердена, которые хватали без разбору всех женщин и детей, рассчитывая получить выкуп или хоть что-то выгадать для себя.

Там было множество простолюдинов из Минервы, людей, добавленных к Совершенным для численности, а также представителей обеих этих разновидностей, до того не один месяц спасавшихся бегством от ужасов крестового похода. Сейчас они воплями и жалобными стонами пытались вымолить себе жизнь.

Когда Ублюдок приблизился ко мне, я решила, что момент для нападения настал. Не слезая с осла, я выпрямилась в полный рост, успев при этом ухватиться за меч одного из крестоносцев. Поскольку это был не испанский клинок, оружие оказалось слишком тяжелым для моей ослабевшей руки, и, едва приподнятое мною, оно тут же обрушилось, минуя Мердена, на одного из его людей, заставив бедолагу обильно истекать кровью.

Жиббю натянул лук и встал на изготовку у костра, в то время как я, возвышаясь над противником, старалась как можно полнее использовать это преимущество. Поскольку меня уже заметили, я передала корзину детям и теперь молила Бога о том, чтобы Немой действовал без промедления.

Мужчины, только что одержавшие победу, поразительно беззащитны, особенно если вся их храбрость заключалась в том, чтобы не дать противнику напиться воды. Поэтому крестоносцы заметно растерялись, когда кто-то оттолкнул в сторону жертвы, выстроенные для бойни, и бросился на самих палачей.

А может быть, они подумали, что мы – шарлатаны, собирающиеся вызвать из пламени чудесные видения, Горбун при помощи стрел, а женщина – непомерно тяжелого меча. Наверняка Мерден разглядел меня и назвал мое имя, и слова его тут же были подхвачены.

– На мне нет пояса целомудрия, мерзавец! – Я пыталась срезать какую-нибудь часть его тела, что поближе ко мне. И снова он был слишком ошеломлен, чтобы откликнуться на мой вызов словом или оружием.

Самые важные особы среди крестоносцев – де Монфор, Бургонь, Ги де Леви, Бушар де Марли, а также наиболее надменные из гасконцев, сидели на лошадях, дабы кто-нибудь по ошибке не принял их за еретиков и не сжег или не обошелся бы с ними неподобающим образом, не оценив их значимости. Только люди, выполняющие мало почетную работу, или те, кто, подобно Ублюдку, обожает заглядывать женщинам в глаза, оставались на двух собственных ногах.

По этой причине в округе находились сотни лошадей без всадников. Да, сотни или даже тысячи животных были привязаны повсюду. Часть из них, те, что доставили крестоносцев за крепостные стены, оказалась в городе. Многие же дожидались своих хозяев снаружи, без седел, седельных сумок и попон, и даже, как сказал Железноликий, зады их ничем не были прикрыты от позора.

Этим последним повезло больше остальных. После встречи с Немым им оставалось лишь одно: обезумев, скакать обратно в Париж.

Тех же лошадей, что вошли в город Минервы, великой богини, почитаемой древнеримскими чародеями, постигла худшая участь. Эти лошади, в попонах, с подвешенными щитами, колотящими их по бокам, вдруг разом захрапели, зафыркали и принялись галопировать внутри города, по улицам и переулкам; проносясь иногда даже по крышам домов, они поднимали в воздух тучи ворон, голубей и воробьев и всколыхнули все на своем пути, словно свиные мослаки – пудинг в миске. Крики их были ужасны, как и вопли раздавленных ими крестоносцев, и не уступали гвалту, поднятому невинными жертвами, отправленными на костер, который прекратил свое страшное дело в тот момент, когда лошади вырвались на волю.

Пока мы выстраивали женщин и детей в огромную цепь – всех без разбору, и еретиков и христиан, – я не переставала восхищаться коварством Немого. Неистощимый на выдумки, он никогда не использовал один и тот же трюк дважды. Теперь Немой не стал заставлять важных персон спешиться, как в тот раз, когда Железноликий спасал Девушку-Рыбу. Вместо этого он засунул в зады оставленных без присмотра лошадей сотни запалов. Перец вызывает в заднице мгновенную боль, так же как и в любой другой части тела, поэтому он изготовил запалы замедленного действия, облепив перец глиной. Таким образом он успел запихнуть перец в задний проход примерно сотням двум лошадей, прежде чем первая из них почувствовала хотя бы легкое жжение. В результате в этой безумной, хаотической скачке приняли участие все лошади до единой.

Совершенных некому было стеречь. И город больше не был оккупирован неприятелем. На нас никто не обращал внимания, даже Мерден де Монфор. Он-то как раз меньше всех. Отнимите у рыцаря лошадь, и вы лишите его смысла существования, как выражаются философы. У него останется не больше охоты гоняться за вами, чем у голого мужчины – пасти быков.

Вместо того чтобы броситься в погоню за нами или хотя бы послать своих солдат-пехотинцев, они припустились за собственными лошадьми. С сотней отважных мужчин или вдвое меньшим числом каркассонок я бы в мгновение ока разбила крестоносцев в пух и прах.

Однако сейчас мне оставалось лишь отвести три сотни душ в чащу, где прятался Соломон, пока тысячи растерянных христиан с Севера пытались стреножить своих лошадей и вытряхнуть из них перец.

Как ни странно, богиня Минерва появилась на свет не из лона, а потому не имела представления о муках, испытываемых женщинами при родах. Имей она такое представление, вполне вероятно, остановила бы нас, не дав возможности Немому использовать столь грязные проделки. Но это божество, почитаемое воинами, покровительствующее корням и вину, спорхнуло с отцовского чела уже одетое в железный нагрудник.