Лучше пребывать в сохранности, погруженной в уксус, чем гнить в меде. Этот совет дал мне Железноликий, стараясь утешить меня в заточении. Все беда заключалась в том, что я именно гнила в меде. Каждый раз, когда я цедила вино Собачьей Шкуры или выпивала чашу с его водой, конечности мои словно таяли, а в голове начинал носиться рой пчел. Порой, мучаясь от жажды, я невольно стонала, и Жиббю с Немым тут же бросались ко мне на помощь. Хорошо, если им удавалось подоспеть первыми, но зачастую один из медведей или человеко-медведей мага опережал их, и тогда я, измученная, хваталась не за тот кувшин. Они уверяли меня, что вода чистейшая – собранная по капельке роса, но я всегда чувствовала сладковатый привкус. Нечто обволакивающее, колдовское было в ней, что-то заставляющее меня погружаться в сон еще на месяц.

Проносились дни, сменяли друг друга времена года, а конечности мои оставались такими же бесполезными, как прелая солома.

Так прошел год, и вот однажды, в мае, Собачья Шкура явился нас проведать. Он не забывал нас ни на день. И теперь, тщательно осмотрев, пришел в ярость, ибо заглянуть к нам оказалось делом нелегким.

Больше всего хлопот доставила ему Мамли. Он настолько ее раскормил, что бедняжка напоминала огромную бочку. Груди же ее, которые тянули на дополнительные несколько баррелей, обнаруживали некоторое сходство с морскими приливами, свисая всегда в ту сторону, с которой светила луна. Еще за шесть месяцев до описываемого момента она заполнила собой всю хибару, поэтому, устраиваясь спать возле нее, нам приходилось проявлять предельную осторожность. Правда, Собачьей Шкуре нравились пышные женщины, но все же не до такой степени необъятные, чтобы являть собой угрозу для меня и для Виолетты ля Вьерж, поскольку мы тоже были уготованы для плотских утех.

– Ты что натворила? – закричал маг. – Шлюха пузатая! Ты ведь чуть дух из них не выпустила! Посмотри на Девушку-Рыбку – от нее ничего не осталось, одни костлявые ноги да волосы. – Он попробовал протиснуть нос через дверь. – Для моего летнего Ритуала требуется женское тело, таящее в себе загадки, а не худосочное, напоминающее птичье гнездо в камышах. Иначе, когда я наколю ее на свой волшебный меч, это будет все равно что проткнуть просо или выпотрошить папоротник. Я хочу иметь женщину на конце моего…

От всего этого вздора Виолетта беспокойно заметалась. Нос так напугал ее, что вывел из состояния долгой спячки. Из-за этой возни ля Мамлон почувствовала зуд в спине, и от ее почесываний хибара заходила ходуном.

– А что с магическим ребенком? – громогласно спросил Раймон Собачья Шкура. Он протянул руку и ткнул ля Мамлон своим жезлом, от чего она пискнула, словно раздувшийся свиной пузырь. – На сколько саженей вглубь ты его запрятала?

– Эти виконты так похотливы, – парировала она. – Все четверо дворянчиков очень игривы и бойки. Я чувствовала себя так, будто ношу в себе камень, который каждый из малышей катает ножками.

– Замолчи! – Он перевел взгляд на меня. Сколько же злости было в этом взгляде! – Пожалуй, сгодится, если выпрямить ей спину и заставить вытянуть ноги. – Он продолжал меня рассматривать. – Вот только груди слишком худосочные. Каждая должна быть объемистей на четверть кувшина. – Он наскоро перемолвился с одной из своих женщин-волков или женщин, стоящих за дверью, приказав кормить меня медом.

– Ты не можешь рассмотреть меня как следует! – заявила я.

И действительно, он не мог этого сделать. У меня вызывало чувство протеста, что к телу моему относились столь пренебрежительно лишь потому, что оно терялось в тени, отбрасываемой ля Мамлон.

– Нахалка! Я подрежу вам язычок, мадемуазель!

Никто не смеет говорить со мной так, но я не стала вступать в перепалку, потому что думала о своем плане.

Гнев Собачьей Шкуры вспыхнул с новой силой. Этот математически обоснованный гнев возник из давно зреющего раздражения, наподобие того, как мягкий весенний ветерок, окрепнув, превращается в бурю. А произошло все потому, что маг достаточно протиснулся внутрь, чтобы постичь всю сложность стоящей перед ним геометрической задачи. Поскольку ля Мамлон заполняла собой хибару, вытащить ее наружу через дверь было невозможно.

– Ты можешь сломать хибару, – предложила я.

– Хочешь, чтобы колдун сделал такое собственными руками? – презрительно спросил он. – Я никогда не мараю рук и потому способен запутать следы мошкары и проникнуть в сны дракона.

– Пусть твои волки-люди поработают. Или твои медведи-воины. – Впервые один из нас признал существование этих существ. – Или сделай это сам с помощью заклинания.

Он мог бы с легкостью это сделать. Но не сделал. Из этого я заключила, что он не осмеливался поколебать этот памятник вестготам, потому что, разрушив каменное кольцо, утрачивал магическую силу над нами.

Еще не остыв от гнева, Собачья Шкура выбрался наружу, чтобы продумать свой следующий шаг. Очень скоро он вернулся, чтобы просунуть в дверь кожаное ведро.

– Пей, – приказал он ля Мамлон. И сверкнул улыбкой. А может быть, улыбнулись только магические кольца, унизывающие его пальцы. – Выпей это одним глотком. – В ведре что-то пузырилось.

– Что это? – спросила она, потому что наконец стала относиться к своему хозяину с долей подозрения. К тому же она дулась на него после недавней вспышки ярости.

– Обыкновенный посеет.

– У меня живот разболелся, после того как ты в него ткнул. Расскажи, что ты положил в этот посеет.

– Ничего, кроме самбукового сока, асарабакки, сладкого укропа, тмина, росянки, дамских пальчиков, кизила, рыбьего жира и сухого барбариса.

– И это все?

– Я забыл упомянуть репяшок. Пей. – Кольцо с рубином на его указательном пальце сделало глоток, как будто приглашало последовать его примеру.

Она прильнула губами к ведру. И стала пить. До чего же могуществен был этот колдун, способный излечить от недуга сразу трех женщин, дав выпить одной такое нехитрое зелье! Эффект последовал незамедлительно. Ля Мамлон вырвало. Ее рвало пятнадцать дней и пятнадцать ночей. Когда ее не тошнило, а тошнило ее почти все время, она опорожнялась, тоже без конца, как будто вся дизентерия, свирепствовавшая в Каркассоне, разом ушла в рубцы ее желудка, и он продолжал свои извержения, даже когда, казалось, извергать уже было больше нечего.

Собачья Шкура скормил ей одно из своих заклинаний, а колдуны пришли из развалин Безье и камень за камнем выложили его древний водосток между миндалинами ля Мамлон и ее задом. А речные воды все текли.

А что же мы с Виолеттой ля Вьерж? Не стану рассказывать, что мы пережили, потому что детальное описание наших страданий не представляет интереса для истории. А как же ребенок, сидящий в переполненном водой чреве ля Мамлон, не важно, один он там был или их было сорок семь, и все до одного виконты? Что сталось с ребенком? Коровы жуют скользкие листья, перед тем как произвести на свет детеныша, и молодые женушки выдумывают разные фокусы с сушеными корнями лакрицы, чтобы облегчить роды или чтобы избавиться от греховного плода. Так что же сталось с ребенком Мамли, оказавшемся в этом бурном потоке?

Его настолько мало потревожили излияния матери, что можно было бы вообще об этом не писать. Казалось, все происходящее совершенно к нему не относится, хотя ля Мамлон таяла на глазах и вскоре настолько отощала, что мы смогли выпихнуть ее за дверь.

Что-то в зелье, приготовленном Собачьей Шкурой – возможно, асарабакка или сваренные листья и кора крушины, а может быть, сок, выдавленный из ее ягод, – удерживало ребенка на месте, в то время как благодаря другим составляющим напитка мать его выворачивало наизнанку. Итак, бедная Мамли была одновременно открыта и закупорена, зад ее разверзся, став шире, чем портал собора Сен-Жака, зато детородный путь сомкнулся теснее, чем у коноплянки (для которой держать это место сомкнутым – необходимость, потому что эта птица кормится льняными зернышками, что означает верную дизентерию.

Примерно недели через три, считая от начала этого грандиозного поноса, ля Мамлон начала кровоточить. Это вызвало беспокойство у женщин-волков, взволновало медведей и заставило Раймона де Брусса вихрем примчаться к нам.

– Выпей вот это, – приказал он ей, – или съешь вот это и напряги все свои выпуклости, как только сможешь. – Теперь он мог, нагнувшись, пролезть внутрь хибары. Ля Мамлон стала совсем маленькой, и прислуга навела внутри чистоту. Кольца на пальцах мага держали теперь глиняный кувшин.

– Что в нем? – спросила я. Бедная девушка уже две недели как не могла говорить.

– Ничего особенного, обыкновенный настой на ивовых семенах, змеином корне, водяном перце, пролеске, кориандре, собачьем лыке и…

– Собачье лыко ядовито, – проквакала она.

– Так же, как и твои почки. Глотай!

– Выпей, – сказала я ей и поднесла кувшин к ее губам.

Она осушила его и тут же порозовела, а женщины Собачьей Шкуры бросились умывать ее. Выглядела Мамли просто прекрасно.

– Вот теперь в самый раз для этой шлюхи, – удовлетворенно заметил маг.

Ля Мамлон жеманно улыбнулась, а Девушка-Рыба на радостях завертелась колесом в тесной лачуге.

– Теперь проход в ее заднице узкий, как игольное ушко. Две недели и три дня Сатурна ее несло, как телку. А теперь она снова стала женщиной и может восседать на подушках, посреди чистого ковра.

Мы, однако, не видели ни подушек, ни ковра.

– Я согласна и на телку. – сказала ля Мамлон. – Телка – это девственная корова.

«Корова» – было более точным словом.

Собачья Шкура какое-то время удовлетворенно рассматривал ее, а потом стал метать похотливые взгляды на меня и на Девушку-Рыбу.

По-прежнему совершенно голая, она выглядывала из тени, повиснув на ногах.

– Завтра я подготовлю вас для Великого Ритуала, – заявил маг. Руки его поглаживали наши тела так, словно мы были два сросшихся у корня побега. – Здесь, в высшей точке моей тайны, вы встретите самого барона Цербера, а потом меня в качестве мага, и мой образ в качестве ipsissimus. В одном из своих воплощений – для каждой из вас они будут разными – я познаю вас. А вкусив от вас, сожгу вас дотла. – Остановившись совсем близко от меня, он посмотрел мне в глаза: – Я обручу тебя с огнем, моя леди Перроннель. Огонь станет твоим суженым. А что касается твоей девственности…

– Девственности? – переспросила я. Констанс де Кулобр часто наставляла меня, что если, не приведи Господь, мне придется разговаривать с каким-то мужчиной, кроме батюшки, следует или сохранять молчание, или повторять его слова. – Девственности? – вновь повторила я.

Слово это полностью захватило Собачью Шкуру. Он вздрагивал, словно дивился ему снова и снова.

– Летнее солнцестояние уже близится, – сказал он, придя наконец в себя. – Увы, ты не сможешь разделить его со мной, Перроннель из Сен-Тибери. В полночь, накануне солнцестояния, твое скромное участие в пышных торжествах подойдет к концу. – Он вновь обернулся к ля Мамлон, а затем к Виолетте ля Вьерж. – Что же касается этих шлюх, в кампании которых ты отправишься…

– Я не шлюха, – перебила его ля Мамлон. – Но даже если и являюсь таковой, все равно я леди, у которой есть лошадь.

Мой Фантом явился проведать меня, как только ушел Раймон. Он сообщил, что планеты стоят неподвижно, а звезды неустойчивы. Подобные явления, хотя и олицетворяли собой величайшее чудо, не имели сейчас никакого значения, потому что ни один человек не видел этого – настолько густой завесой дыма была окутана земля из-за пожаров.

– Отчасти это проявление Божьего гнева, вызванного зверствами мясников с Севера, – сказал он мне. – А отчасти – следствие раздражения, которое у Христа вызвали катары с их ересями, а по утверждению некоторых, и папа Иннокентий тоже, потому что в то время как жестокости творятся у него перед носом, он не вознес ни единой молитвы, чтобы развеять сажу, застилающую Небеса. И так говорят многие.

– А как считаешь ты сам? – Я разговаривала с моим ангелом довольно дерзко, потому что он загромождал мои сновидения словами, вместо того чтобы дать хорошенько выспаться.

– Предрассудки, – сказал он, забираясь ко мне под плащ. – Предрассудки, слухи и гнусные церковные сплетни. А истина заключена в алхимии и старой метафизике. Давай-ка рассмотрим природу дыма.

Мы рассматривали природу дыма, а тем временем обе шлюхи дремали возле меня, и вечернее небо затягивал густой туман.

– Так вот, почему над нами не рассеивается этот дым, под покровом которого северяне могут вытворять все, что им заблагорассудится? Потому что они сжигали женщин и детей, слишком молодых для Небес. Их яды переполнили Небесную твердь. Что случается, когда священники сжигают ведьму? – Дыхание Фантона под моим плащом становилось все горячее. – Нет ни густого дыма, ни резкого запаха, потому что испарения ее принадлежат бездне, и тут же опускаются в свое естественное обиталище. А попробуй поджечь селение или город – дым будет висеть целый месяц.

Плащ мой к этому времени раскалился добела, хотя так и не загорелся.

– Женщины – существа низшего порядка. Они сделаны из самого низкопробного сплава. Добродетели могут уберечь их от преисподней, но лишь немногие из них попадают на Небо. Сожги их, и дым не будет виться вверх. Вот для чего крестоносцы это делают – чтобы солнце не так сильно жарило им шеи.

В конечностях моих появилось приятное жжение, от одного звука его голоса меня бросало то в жар, то в холод. Я почувствовала, как пламя опаляет мне кожу, а потом все тело покрывается испариной.

Он все продолжал и продолжал говорить, и казалось, сладостный момент этот будет длиться бесконечно.

– Канун летнего солнцестояния не будет для тебя слишком ранним сроком, чтобы убежать с этой горы, – может быть, даже слишком поздним. Этот де Монфор ничем не заявил о себе с тех пор, как маг Собачья Шкура заточил тебя здесь. Единственное, что он сделал за это время, так это окончательно прибрал к рукам Лангедок. – Обнимал он меня довольно крепко, чего никак нельзя было ожидать от ангела. Ангелам больше пристало стоять у изголовья твоей кровати и нашептывать колыбельные, но этот ангел прижался ко мне, и дыхание его было сладким, как лакрица. – Но хотя он и сидит в Лангедоке, делает это без особого удовольствия, как человек, на заднице которого высыпало полным-полно прыщей. – Фантом обнимал меня мягко, но уверенно. – Лангедок тоже усеян прыщами, Перроннель, и де Монфору не терпится их выдавить. – Фантом прижался ко мне еще теснее и сказал таким же ровным голосом: – Он двинул весь свой осадный обоз в сторону Минервы.

– Минерва неприступна, – ахнула я. – Неприступна.

– Таким же неприступным был Церихон. Но у Иисуса Навина была труба. У этого Симона де Монфора она тоже есть, и очень скоро он на ней заиграет. Ты нужна своим людям.

Минерва была богиней. Возможно, Фантом мой тоже был богом или даже самим Господом. Каждый раз, когда солдаты и их женщины спрашивают меня о Боге, я говорю, что это Мировой Дух, пристально следящий за моей жизнью.

Сновидение мое прервали дудка и барабан. Казалось, по холму, сложенному из костей, двигается какая-то придворная процессия. Немного погодя кто-то забарабанил по двери.

Это был Раймон де Брусе в новой красной накидке. Остальные члены процессии ожидали снаружи. Покрытые чешуей, с когтистыми лапами, они напоминали драконов. Некоторые несли с собой флаги, другие – факелы.

Едва взглянув на Мамли и Виолетту, Собачья Шкура тут же позвал своих женщин, чтобы раздеть и вымыть меня. Прежде чем они успели приступить к делу, а я – расцарапать голени нескольким из них, он протянул мне кристалл, наполненный влагой. Жидкости было совсем немного – примерно столько получится, если сложить все слезинки, пролитые молодой вдовой в свою первую одинокую зиму. Всего лишь глоток, но сколько угроз он в себе таил.

Я взяла кристалл из его рук, но пить не стала. Зелье было прозрачным, но запах его не оставлял никаких сомнений.

– Ядовитая цикута, – сказала я. Мари-Биз травила цикутой кошек. – Ты мог с таким же успехом накормить меня бледной поганкой.

– Цикута, – согласился он. – Но разбавленная и разделенная по магической формуле на четыре, потом снова на четыре, и так далее, пока она не пришла в соответствие с вечным квадратом. – В голосе его зазвучали твердые нотки, и у меня сразу появилось желание подчиниться ему. – Она не убьет тебя, а лишь усыпит твои ощущения в настое.

– И я буду киснуть в нем, словно испытывая непроходящий хмель.

– Твое тело онемеет и не почувствует ножа.

– Мое тело предпочитает страдания.

– Ну, тогда пусть оно страдает. – Он выплеснул на пол немного жидкости, затем еще немного. – Вот я увеличил твою боль на четверть, а теперь вполовину. Оставшееся ты должна проглотить. Это настой дикого сельдерея, смешанный с пылью испанского жука. Он вызывает сладострастные фантазии и придает силу детородным органам.

– Желудок мой не усваивает снадобий, возбуждающих похоть. К тому же я вовсе не собираюсь заниматься свальным грехом с сонмом драконов. Мой исповедник запретил мне это делать.

– Ты пригубишь этого зелья, как я сказал, иначе мои женщины натрут им твое тело, как бальзамом. Мои ведьмы используют такую мазь, чтобы летать по воздуху, и я уверен, что твоя кожа впитает ее.

Слова его так напугали меня, что я решила вести себя непреклонно.

– Именем Господа на Небесах я запрещаю тебе прикасаться к моей душе и посягать на мою непорочность.

В вечерних сумерках мое заявление прозвучало не очень убедительно, и я уже сожалела, что не сказала то же самое по-каталонски и еще что я не знаю арабского.

– Душа твоя – туман. А что касается всего остального… – Он прикрыл мне лицо своей ладонью. – Я возьму это, когда захочу, и оставлю тогда, когда захочу. Мне нужна твоя суть и твой спинной хребет. – Он сдавил мне голову, как будто хотел снять с лица кожу. – Я хочу высосать твой спинной мозг и осушить твой маленький ведьминский родничок. – Оставив наконец в покое мою голову, маг Собачья Шкура добавил: – Что же касается девственниц, то они годны лишь как сосуды для сушки грибов.

Он сделал порывистый жест, и женщины ножницами разрезали мою одежду. Прочнейшее шитье, изготовленное в моем доме, наконец завершило свое существование. Они вымыли меня, намазали все мои члены медом, потом умастили мои гениталии волшебной мазью, поскольку это была кратчайшая дорога, позволяющая проникнуть в женские мысли.

Раймон предпочел не наблюдать за процедурой, опасаясь, что от вида моего молодого тела потеряет голову еще до того, как выпадет роса.

Женщины его были глупы, даже те из них, что носили маски лисиц. Они оставили мне деревянные башмаки, тем самым дав возможность отдавить немало звериных лап и человеческих пальцев. А еще я сбила чешую с коленок некоторых из них и, берусь утверждать, отбила и сами коленки, спрятанные за чешуей. Купание без одежды – бесстыдство, позволительное только для шлюх. Хотя я и не принадлежу к катарам, но впитала с молоком матери, что вода – опаснейшая штука, в которой еще позволительно плескаться мальчишкам, но христианам – никогда.

Женщинам было велено не причинять мне вреда, и прежде чем они проявили достаточную твердость, наша возня разбудила Мамли, а затем и Девушку-Рыбу. Одна из них подняла крик, другая пустилась в пляс, и все это на крошечном пространстве, непригодном ни для того, ни для другого занятия. А потом, гремя доспехами, на помощь мне явился Железноликий и прикрыл мое тело одеялом.

Женщины наконец-то убрались восвояси. Думаю, они наврали Собачьей Шкуре, что выполнили все его распоряжения, хотя на самом деле лишь побрызгали водой отдельные части моего тела и так перемазали меня медом, что сделали лакомейшим кусочком для ос. Просто удивительно, что королева-матка не приняла меня за свое гнездо и не отложила в моем теле осиные яйца и что ни один шмель не польстился на меня. Правда, если бы подобное и случилось, я была слишком взбудоражена, чтобы это заметить. С приближением ночи страх мой все возрастал.

– Ты проявила мудрость, отказавшись войти в его воду, Перроннель. Так же как и в воду любого другого мужчины. Хуже всего то, что она полна колдовских чар. Ею нужно пользоваться с крайней осмотрительностью и никогда не применять для мытья женщин. В основном она предназначена для того, чтобы устранять неприятный запах у лошадей.

Эти мудрые слова принадлежали Железноликому. Ля Мамлон и Девушка-Рыба горячо поддерживали его сейчас, хотя порой я видела, как эта дурочка танцует голая под дождем. Быть может, в дождевых каплях нет ни заклятий, ни семян, ни рыбьих чешуек, но бесспорно они полны печальных сомнений и разочарований, имеющих место под Небесами. Что же до Мамли, то я частенько терла ей спину и во время каждого купания опасалась, что кости ее вот-вот растают. Шлюхи в чем-то подобны орлам. Кости у них такие же черные – вот еще один факт, который не почерпнешь из исторических трудов.

Обе женщины снова погрузились в сон, в то время как я перескакивала мыслями с одного предмета на другой, стараясь оградить свое сознание от Собачьей Шкуры. Мне очень хотелось забыть о нем. Но никак не удавалось. Для этого пришлось бы забыть слишком о многом, и слишком мало оставить в памяти.

Я нуждалась в божественном утешении, но не знала, как обрести его, потому что никто не знает, где его искать. Мы живем в этом срединном мире, с луной, солнцем и крошечными звездами, мерцающими в ночи. Где-то высоко над нами находятся Небеса. Но как высоко? Одно бесспорно – высоко для всех, кроме святых и моего кузена с его Совершенными. Я не видела золотой цепи, свисающей с Небес, поддерживающей наш мир, хотя знаю, что она существует. Я не видела хрустальной лестницы, по которой могут восходить на Небеса получившие благословение. И вряд ли я могла бы рассчитывать попасть туда, погибнув во время ритуала, совершаемого не во имя Христа.

В хибару зашел Жиббю, а за ним Немой. Оба несли вязанки хвороста. Я молча, с тревогой наблюдала, как они склонились к Железноликому.

Приближалось солнцестояние и вместе с ним торжество Собачьей Шкуры, а ни один из них до сих пор пальцем не пошевелил, чтобы утешить меня. Может быть, они одурманены каким-то зельем? Или находятся под действием чар? Или мне все видится в превратном свете? Возможно, в мед, которым намазали меня женщины, был подмешан волшебный бальзам, и разум мой не вполне здоров? Я изучающе вглядывалась в их лица.

Мертвые глаза, отрешенный взгляд, даже, можно сказать, глаз нет вообще, а есть только железные сита. Являлись ли на самом деле эти существа теми, за кого я их всегда принимала? Или Ферблан-Пустышка, Горбун и его гермафродит, безгласый и бесполый, – лишь демоны, посланные, чтобы сопровождать меня до чертогов дьявола, у врат которых де Брусе Собачья Шкура стоит стражем?

Кто знает, может быть, я вообще умерла в матушкиной кухне, может быть, меня зарезали вместе с родителями, Мари-Биз и всеми остальными? А все, что произошло между Безье и Аларихом, было лишь последним странствием моей души, вынужденной пройти извилистым путем, обозначенным на карте мертвых.

Я преклоняла колени вместе с ними и еще с двумя спящими шлюхами, которые, возможно, тоже демоны, ибо что есть накрашенное лицо, как не дьявольский лик? И что есть эта нора, этот маленький каменный круг вестготов, если не последняя темница, в которую заточили надежду?

Итак, я ожидала смерти в канун солнцестояния, или в канун середины лета, то есть праздника Святого Иоанна Крестителя. Станет это моей первой смертью или второй? Какой бы по счету ни была эта смерть, ей суждено стать последней.

Я переводила взгляд с одного на другого своего друга. Или с одного дьявола на другого. Потом Железноликий наклонился вперед и дотронулся до меня грязной рукой.

– Мне почти нечего тебе посоветовать, Дева моя…

– Опять ты заводишь этот дурацкий разговор про мою девственность. – Я показала на свое обнаженное тело.

– Цепляйся за нее, пока есть такая возможность. – Сам он цеплялся за меня, пока у него была такая возможность. – То, чем ты обладаешь, в белой магии – могущественная сила. Христос родился от девственницы, потому Собачья Шкура и ему подобные ненавидят все, что с ней связано.

От Старого Котелка повеяло холодом, когда я прижалась к нему пересохшими от страха губами, но дыхание его было сладким, как аромат гвоздики.

– Поверь мне, ты увидишь разные ужасы. Но жуткое зрелище не причинит тебе никакого вреда, потому что – поверь мне еще раз – всего этого не будет на самом деле. Ты станешь очевидцем увечий, удушений, пыток, жертвоприношений – возможно, все это совершат с этими двумя шлюхами, твоими подругами, возможно, с кем-то еще, – но все это будут лишь грезы. – Он снова взял меня за руку. – Это будут миражы, причудливые образы, возникающие в голове у Собачьей Шкуры во время Ритуала. Я изучал Черный Круг этого негодяя де Брусса. Я ходил к его камню, нюхал его порошки и проник в тайны его алхимии. Он начнет с цветного дыма и вызывания духов.

Я содрогнулась, не в силах поверить ему. Снова губы мои прикоснулись к холодной решетке его шлема. Я как будто лизала освежающий ароматический шарик. Мой Фантом имел такой же запах. Так кто же, в конце концов, этот старый лжец – мой сон или призрак ангела в скорлупе омара?

Следующие его слова больно ужалили меня:

– Нож его – настоящий. Я видел кинжал для жертвоприношений Собачьей Шкуры, и можешь мне поверить, из всего, что у него есть, самое подлинное – это его лезвие.

Он отошел чуть в сторону и заговорил о самом главном:

– Послушайся меня и забудь про эти ужасы. Бояться нужно, когда тебя начнет клонить в сон. Или когда ты потеряешь голову от барабанного боя и сумасшедшего мелькания огней.

Он подошел к двери и кивком приказал Немому и Жиббю встать.

– Они идут за тобой, Перроннель. Грядут твои мучения. Помни, что нельзя пить ни из одной чаши, подадут ли ее тебе служанки, сам Собачья Шкура или ребенок с невинным лицом.

– Я уже чувствую жажду.

– Это все от страха и колдовских чар. Больше всего опасайся принимать чашу, если тебе покажется, что я поднес ее тебе. Или Жиббю. Или Немой. Потому что это будем не мы, а те, кто подменит нас во всеобщей неразберихе. Сами же мы не принесем тебе ничего, до тех пор, пока Ритуал не будет закончен.

Он вышел в ночную темноту, наполненную сверчками. Сверчков было так много, словно их послали шпионить за мной. До меня доносилось постукивание камня о камень.

Жиббю и Немой подняли свои вязанки.

– Что это? – спросила я, зная, что на горе у них не было никакого оружия.

– Он велел мне собирать хворост в вязанки, – ответил Жиббю. – Палки, солома и хворост больше всего подходят, чтобы тебя сжечь. Я делаю, как велел мой господин.

– А кто он, твой господин?

– Не важно кто. Есть только один жертвенный костер.

Больше я не слышала сверчков, до меня доносились только звуки, напоминающие дыхание змеи, ползущей в траве.

Немой так и не смог улыбнуться, и оба они распрощались со мною довольно прохладно.

Вернулись женщины Собачьей Шкуры. Впрочем, вероятно, это были уже совсем другие женщины, одни – одетые как змеи (это их дыхание я слышала только что), вторые – в раскрашенных шкурах, третьи оказались совершенно голыми, если не считать цветков лаванды и зубов гадюки. Часть явилась в образе жаб, с бородавками, наполненными ядом, саламандр и – таких тоже было немало – в виде мух. Таким образом, у нас была земля и вода, огонь и отравленный воздух. Но все-таки большинство появилось в змеином обличье, потому что змей обвивается кольцами вокруг всех остальных элементов и считает себя квинтэссенцией, хотя философы знают его как Великого, Совершившего Грехопадение. Люцифер был змеем, хотя некоторые говорят, что он был орлом, которого люди, изучающие птиц, называют крылатым змеем.

Такое множество женщин пришло, чтобы меня схватить, что в глазах у меня зарябило, и я сбилась со счету. У меня не было времени подумать, как вся эта толпа уместилась в таком крошечном пространстве. Возможно, они заходили одна за одной, выстроившись в бесконечную танцующую цепь. Бог знает как оно все было – возможно, меня к тому времени уже вытащили наружу.

Зато я отчетливо помню одежды, в которые меня обрядили: белые, что говорило о моей девственности, с узкой синей лентой, видимо, в насмешку над Матерью Марией. Голова моя была покрыта красным капюшоном с драпировками, пахнущими свежей кровью, – это цвет мученичества и жертвоприношений.

Шестеро самых длинных змей выпихнули Мамли из хибары, а шестеро скачущих лягушек выволокли вслед за ней Девушку-Рыбу. И ту и другую передали дюжине других змей. Все двенадцать шипящих тварей были разрисованы как колубрины. Они опутали моих подруг ярко-зелеными кольцами. Обе шлюхи хотя и не пребывали в трансе, но, как всегда, были одурманены.

Змея-самка выпрямилась и запрыгала к ним на ходулях. Ядовитый призрак неторопливо склонил свою пасть к Мамли и укусил ее в шею. Это была огромная ящеричная змея, серая Богиня Мальполона, с зубами, спрятанными в глубине горла.

Она шипела и жалила, медленно, как делает мальполона. Высасывала и снова жалила, до тех пор, пока ля Мамлон не налилась ее сладостным ядом. Лишь тогда змея отпустила ее безвольно обмякшее тело.

Девушку-Рыбу подняли вниз головой и жалили в икры, чтобы излечить ее ноги от постоянного желания танцевать. Когда тело ее застыло в неподвижности, его плавно опустили в гущу извивающихся змей, и оно, безвольно обмякшее, заскользило по чешуйчатым кольцам.

Потом нас троих поставили на ноги и исхлестали перьями. Одни перья только щекотали нас, другие ощутимо царапали своими стержнями. Вслед за этим нас завернули в паутину и высекли травой и крапивой, а может быть, и обмазали ядом, потому что тело у меня совершенно не кровоточило и не зудело.

Несмотря на невообразимый шум, меня начало клонить в сон. То ли подействовала отрава, выпущенная змеями, то ли бальзам, втертый в кожу. Я понимала, что нарушаю наставления Ферблана, однако еще задолго до того, как мы добрались до жертвенного места, как мне показалось, уснула.

Возможно, это действительно был сон, и в таком случае ему предстояло стать моим последним сном. Я увидела круг, очерченный на лугу, наверху Алариха, снаружи которого стоял храм Монстров. Крыши у храма не было. По сути дела, это было не что иное, как частокол костей. Обычно сон оставляет нам возможность убежать из него. Ты, скажем, наклоняешься, чтобы сорвать цветок, или отодвигаешь волшебную щеколду и тут же просыпаешься. Но тот сон был особым, события в нем развивались независимо от меня. В этом сне даже выпала густая роса. Я чувствовала эту росу и знала: если сон мой прервется, то наяву обнаружу, что все это происходит на самом деле. Так или иначе, во сне Девушку-Рыбу подвесили за одну лодыжку на деревянном кресте, утыканном гвоздями, хотя при этом на нем росли ветки. Она висела на кресте совершенно обнаженная, медленно вращала туловищем и улыбалась. И уже знала, кто она такая, потому что видела это прежде на картах Мамли.

Сама же Мамли лежала распластанная на камне. На ней не было почти никаких пут, лишь руки удерживали несколько ниток хлопковой пряжи, охватывающей пальцы. Два ястреба примостились на кончиках ее ступней. Завороженная их тяжелыми взглядами, она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Я знала, кто она. Она не раз доставала собственное изображение, спрятанное между ног, чтобы показать мне.

Узнала я и саму себя, привязанную вертикально к свежеотесанному столбу. Вернее, живому дереву, сохранившему корни. Я чувствовала, как ствол с ободранной корой пульсирует наподобие Древа Жизни готов. Дерево это было теплым, и я знала, что оно вечно и произрастает из чресел Гиганта, которого некоторые люди называют своей землей. Я была сейчас в тех же одеждах, что и на карте с собственным изображением, часто появлявшейся из-под юбок Мамли.

Девушка-Рыба была дурочкой, угодившей в петлю, Мамли – жертвоприношением, а я императрицей, попирающей ногами змей и удерживающей звезды на небосклоне, которую господин ее – император изнасилует своим мечом, чтобы породить страшные бедствия и чудеса в тот момент, когда он освободит ее спинной хребет от крови.

Я была Королевой Добродетели, величайшим из всех жертвоприношений. Я знала это, потому что за нами наблюдали тысячи глаз.

Все еще погруженная в глубокий сон, я слышала голос Раймона Собачьей Шкуры, произносящий: LAMECK CADAT PANCIA. Колдовство – главная реальность. VELOUS MER-ROE LAMIDEK. Потому что оно берет начало в иллюзии. CALDURECH ANERTON MITRATON. Реальность мимолетна. MELCIDEAL BARESHCES. Потому что она вырастает из боли. ZAZEL, FIRIEL.

Маг хлопнул в ладоши, мокрые, потому что он только что обдирал кору с моего дерева, и все его змеи, жабы, мухи и саламандры сгрудились вокруг него. Они направились к Мамли и вошли в ее тело, как звери в Ковчег. Ему необходимо было женское тело, чтобы вдохнуть в него свою силу, и таким образом вся сила теперь перешла к ней. Он использовал ее волшебство, чтобы сковать меня, вылепив эту армию демонов из углей ее сердца.

Теперь же они исчезли, все, кроме серой богини Мальполоны, которая тоже была змеей.

Я открыла глаза и увидела, что сновидение мое стало явью, как будто сон подсмотрели через мою кожу. Облаченная в жертвенную одежду, я была привязана к только что освобожденному от коры дереву. Голые тела обеих моих подруг пребывали в тех же позах, которые я уже описывала, с той лишь разницей, что теперь ноги Мамли удерживали не хищные птицы, а деревянные вилы.

Собачья Шкура выступал одновременно магом и императором, в точности повторяя изображение на картах, которые он одолжил Мамли.

Он стоял у каменного алтаря, на котором тлело небольшое полено. Помимо этого, на камне лежали меч без ножен, ореховая палка, кинжал с обернутым зеленой материей лезвием, медное блюдо и большой глиняный кувшин.

На Собачьей Шкуре была алая мантия с золотым подбоем, а на голове его – высокая остроконечная шапка с начертанными словами, но я так и не смогла их прочесть. Имелись там также странные, совершенно незнакомые мне знаки.

Он поднял меч и очертил на земле впереди алтаря круг, соприкасающийся с ним. А по другую сторону – нечто похожее на треугольник с искривленными сторонами, не соприкасавшийся с алтарем. Для этого он воспользовался уже не мечом, а ореховой палкой, держа ее как жезл.

Потом он положил меч и палку, взял глиняный кувшин и принялся, посыпая солью, обводить сплошной линией грани треугольника. Каждую сторону он проходил по три раза и каждый раз сыпал снаружи уже начертанных линий. Затем маг смочил середину треугольника жидкостью из чаши.

Покончив с этим, он снова взялся за кувшин и непрерывной соляной линией обвел круг, затем обошел его девять раз, сыпля соль снаружи предыдущей линии. Затем, не покидая круга, он протянул руку, чтобы поставить кувшин на алтарь и взять ореховый жезл и меч.

Когда Собачья Шкура взялся за них и поднял кверху, прозвучал гул одобрения, как будто сама гора разговаривала с ним. Мы были не одни, хотя нам так и казалось. По меньшей мере сотня зрителей наблюдала за нами, затаившись в тени за пределами освещенного горящим поленом пространства.

Он бросил пригоршню соли на тлеющие угли, и она ярко вспыхнула. Все зрители, и мужчины и женщины, были совершенно голыми, в масках, изображающих зверей, обитателей этой горы: лисицу, орла, волка, медведя и кабана. Впрочем, может быть, это были и не маски вовсе, а их настоящие головы. Не вся свита Собачьей Шкуры уместилась внутри Мамли. Оставалось достаточно стерегущих нас глаз.

Жиббю был здесь и Немой тоже, примерно на таком же удалении от Собачьей Шкуры, как и я. Они не шевелились и не разговаривали. У ног каждого из них лежали их вязанки хвороста, принесенные по велению колдуна, чтобы развести жертвенный костер.

Мальполона парила возле нас, свободно пересекая границы и круга и треугольника. Она была змеей и потому не знала ограничений.

Вот она подобралась ближе и зашипела, словно собиралась ужалить меня, но я знала, что она этого не сделает. Мальполона – единственная змея, рот которой порождает сновидения, так почему яд богини должен обладать иными свойствами? Собачья Шкура, однако, не хотел, чтобы я уснула раньше времени. И вместо того чтобы усыпить меня, огромная змея принялась целовать мое лицо, нагнувшись на своих ходулях и придавив мне шею тяжестью свернутых в кольца рук.

Поцелуй ее длился долго, она усердно, жадно лизала меня, словно собака, языком моющая собственное тело. И даже когда я плюнула от омерзения в ответ на ее поцелуй, она продолжила это занятие.

Оказавшись в безвыходном положении, преданная друзьями, пребывавшими в бездействии, я, наверное, испытывала то же самое чувство, что некогда познал сам Христос, распятый на кресте, – невыразимое одиночество.

Я бросила взгляд на Жиббю. Он стоял с опущенным на лицо капюшоном, настолько неподвижно, что плащ его и горб, казалось, подвешены на столбе.

Немой тоже застыл, словно погруженный в транс, лицо скрывалось в тени, отбрасываемой Горбуном. Я с ужасом поняла, что оба они пригвождены к месту силой воли Собачьей Шкуры и, возможно, навсегда.

О самом Железноликом не было ни слуху ни духу. В тот час, когда я более всего в нем нуждалась, предатель Жестяные Ноги бросил меня.

Вдруг Мамли издала громкий стон, и конечности ее задрожали, а затем все тело забилось в конвульсиях. У нее начинались родовые схватки.

Мамли снова застонала, после чего Мальполона исчезла, и ночь наполнилась невидимыми силами. Кинжал, но не тот, что принадлежал Собачьей Шкуре, а какой-то другой, промелькнул в воздухе и вонзился в живот Мамли, сделав вертикальный надрез. Темные руки, видимые мною, потому что были обогрены кровью, выхватили из ее чрева крошечное дитя, и небо огласилось воем. Я видела ребенка и окровавленные руки, держащие его. Я не видела ничего, кроме фантомов.

Мамли уже очнулась и с улыбкой разглядывала зияющую в ее теле дыру.

Собачья Шкура разговаривал с кем-то невидимым мне, и ему отвечали с похабностью, присущей всем бесам.

– Дайте ребенку соснуть первый раз.

– Сиськи у нее как у коня член.

Младенца поднесли к груди Мамли, но она не могла взять его на руки.

– А теперь побыстрее задушите ее.

– Принесите ребенка сюда.

Младенец, лежащий на окровавленных руках, заходился от плача.

Собачья Шкура схватил его, положил на горящее полено, и все зрители подошли ближе, чтобы выразить свое одобрение.

Я вспомнила слова Железноликого: «Ты увидишь ужасы, но все они будут ненастоящие». Однако сам он покинул меня, так можно ли принимать всерьез его советы?

Тело Мамли перестало кровоточить. Если ее задушили, то почему грудь ее вздымалась, как во сне?

Снова колдун бросил соли в огонь, и в тот самый момент, когда она вспыхнула, оказался облаченным в белоснежные одежды. Маг претерпел превращение, став теперь бароном Цербером. Он дотронулся острием меча до конца своего орехового жезла и громогласно закричал: «PAUMACHIE, APOLOPESEDES! Нашим видениям пришел конец! Пусть же совершится жертва! GENIO! LIACHIDE! GENIO!»

Во тьме раздался такой грохот, будто небо над Аларихом раскололось.

Я напряженно всматривалась в непроглядную черноту, ожидая всевозможных ужасов, но первым, кто предстал передо мной, была змееголовая Мальполона. Собачья Шкура добился ее возвращения, выпуская клубы красного дыма, и я вспомнила, как Железноликий, осмотрев его снадобья, назвал мага обыкновенным шарлатаном с чашами, наполненными миражами, и зловещим кинжалом.

Чешуйчатая богиня на ходулях, которая прежде уже трижды показывалась, теперь, раскачиваясь, стояла внутри магического треугольника, но выше, чем при предыдущих своих появлениях.

– Это безрассудство, – прошептал кто-то. – Опасное безрассудство поощрять сизигии ступать внутрь фигур, очерченных солью.

Кто же это говорит так тихо – Железноликий или Жиббю? А может быть, у Немого на самом деле есть голос?

Вслед за Мальполоной появилась женская фигура, причем появилась так медленно, будто она сама вылепливала себя из облака. На женщине этой были одежды, легкие, словно туман, и по мере того, как она снимала один покров за другим, очертания ее тела становились все более явственными.

Наконец воздушные покровы упали, а клубящийся туман рассеялся, и нам предстал фантом, у которого вся голова, живот, конечности и даже тыльные стороны ладони были усеяны ртами и влагалищами. Потом призрак напрягла волю и приняла более привычный облик женщины с одной вульвой и одним ртом, которые, правда, то и дело менялись местами, пока тело ее не покрылось огромными чешуйками, опадавшими с нее, словно листья с дерева.

И вот она встала, обнаженная, рядом с возвышающейся над ней богиней Мальполоной и жеманно улыбнулась барону Церберу. И тут словно во сне я увидела, что у нее мое лицо.

Толпы прислужников Собачьей Шкуры застыли в неподвижности. Маг Раймон – называйте его так, как я, – указал мечом на звезды, окутанные дымкой, а ореховым жезлом – в бездну и принялся громовым голосом произносить колдовские заклинания.

– Именем великого Бога Повелителя Знаков и того, кто слушает нас из своего дворца змей, Люцифера Светоносца, что является Королем царства Теней…

– Я запрещаю произносить эту молитву!

Голос принадлежал Железноликому и доносился откуда-то из темноты. Самого Железноликого видно не было.

Собачья Шкура резко повернулся, отыскивая взглядом того, кто осмелился его прервать, но через мгновение лицо его приняло прежнее экстатическое выражение, и он произнес:

– Я не осмеливаюсь связать их. Хотя, Великие, должен ожесточить вас, в соответствии с Церемониалом Чаш, жизненной силой, заключенной в этой женщине, которой я ради вас выпущу кровь, и непорочностью этого младенца, чье дыхание я заставлю угаснуть, после чего сожгу внутренности их обоих. Я молю вас явиться среди ангелов этого квадрата Стражей Вселенной, всех демонов, которых они связывают, их самих и элементы, из которых они состоят, будь их четыре или пять, и каждое величество из Тройного Азимута, вплоть до Герцегов Семнадцатого Ранга.

– Четвертного Азимута, – поправил его голос Железноликого, теперь звучавший где-то позади меня, совсем близко, тем самым навлекая гнев мага и на мою персону. – Четвертного, представляющего в каждом из своих окружностей священную Тетраграмму непроизносимого имени Господа.

– Молчать!

– И четвертый, но воображаемый побег Тройного Древа.

– Нет такого побега. – Слова Собачьей Шкуры обожгли меня, и я услышала, как задрожал Железноликий, старавшийся спрятаться за моим телом и за огромным столбом Гигантов. – Никто не обладает таким безудержным воображением, как я. Я не могу обнаружить никакого сияния, исходящего от Кетера, и тем более от Азилута. А как без Азилута, трусишка, может существовать твой Четвертной Четырехъязычный Азимут?

Железноликий загрохотал железными сочленениями.

– Не надо спрашивать как, спроси лучше где. Потому что он там, в каждом его лабиринте и тайнике, и на всех путях, на которых Господин мой повелевает мне сражаться с тобой.

Теперь пришла моя очередь задрожать.

– Каковы твои побуждения и какой станет награда?

– Установить твое господство – вот мое побуждение, Ритуал – вот единственная награда. Ты обязан или отвечать мне, или оставить их обеих. – По-прежнему прячась за мной, Железноликий прошептал: – Не бойся, ему придется принять мой вызов, так же как Мердену де Монфору, поскольку в руках у него волшебный меч, а герцоги вышли из тьмы, они потребуют выяснить, который из нас обладает настоящей силой.

– Дурак!

– Это ты глупец, де Брусе Собачья Шкура. Надменный и пустой. Не в твоей власти спасти тех, кого ты вытащил из пустоты…

– Дурак, ты перебиваешь самого могущественного герцога…

– А очень скоро еще и плюну ему в глаза…

– Если ты сейчас помешаешь Ритуалу, то Темные из пропасти под нами рассвирепеют. Они, а также потревоженные демоны земли, воды и неба раскроют ящик ветров.

– Мой господин закует их в цепи, как заковал Волка из Ада.

– И кто же он, твой господин?

– Я бросаю тебе вызов, Собачья Шкура. Я бросаю тебе вызов сейчас, от его имени, потому что Собачья Шкура – это твой ранг.

Барон Цербер зарычал, и белые одежды его почернели, словно золото, опущенное в соляной раствор. Он больше не оберегал себя с помощью волшебного меча, не удерживал женскую фигуру своим жезлом и не защищал созданную им Мальполону.

Женщина, вылепленная из тумана, изменилась, как меняется дракон. Она вдохнула в себя звездный свет, и в морозном воздухе вспыхнули искорки.

Железноликий, все еще стоявший, согнувшись, за моей спиной, рассмеялся.

Она вскрикнула, та женщина, что носила мое лицо и, насколько я могу судить, мою плоть. Она взвыла не от боли, не от безумной радости, но так, словно крик этот составлял ее сущность. Она выла, чтобы обрести силу в своем крике, как воет дикий зверь в тот момент, когда убивает свою жертву.

Красавица вцепилась в богиню Мальполону, которая была в три раза выше нее, с треском переломила ее ходули пополам, потом еще раз пополам, откусила ее извивающийся хвост и расцарапала в кровь ее спину.

Мальполона не шипела, она просто съежилась до размеров обыкновенной женщины и кричала подобно обычной женщине, потому что и была женщиной из свиты Собачьей Шкуры, а обрядилась так, чтобы принять участие в его грандиозных мистификациях.

Теперь же миражи рассеялись, и на смену им пришла ужасная реальность. Женщина с моим лицом больше не царапала и не душила Мальполону. Сломав ей ходули, оторвав хвост, она содрала с нее чешуйки и маску. А затем эта гнусная дьяволица сожрала Мальполону. Она терзала зубами ее кричащую плоть и запихивала в рот ее кости с ловкостью кота, уминающего пескаря. Она пожирала ее до тех пор, пока от богини не осталось ничего, кроме пучка окровавленных волос, да красных пятен на груди и подбородке ее мучительницы. Насытившись, дьяволица завыла снова.

И в этом вое слышалась уже только радость. Настолько явная, настолько неистовая, что от нее полночь стала прохладнее. Я увидела иней вокруг, услышала, как заскрипел лед под дьяволицей, когда она покидала треугольник, в котором ей надлежало оставаться.

У нее больше не было ног? и она больше не носила моего лица. Вместо ног появились когтистые лапы, такие же, как у скелетов монстров, внутри одного из которых мы так долго томились, а вдобавок конечности и живот медведя. Голова была от собаки, но отличающейся от тех собак, что обитают в нашем мире. На голове этой не было ни носа, ни ноздрей, морда состояла из одной лишь пасти, в которой зубы росли ряд за рядом, а в конце каждого ряда виднелись налитые кровью глаза. Она съела Мальполону почти целиком, выплюнув лишь ходули, и теперь, превзойдя ростом богиню, возвышалась подобно дереву или самым длинным костям, составляющим храм Монстров.

А потом она снова стала женщиной, все такой же огромной, с лицом адской собаки, и боком пошла по кругу, внутри которого пытался отсидеться Раймон, судорожно вороша спасительную стопку манускриптов с начертанными на них заклинаниями.

– Ты нанес мне оскорбление, барон де Брусе, – прошептала она. – Уж не думаешь ли ты, что можешь поместить вызванные заклинаниями образы в мой квадрат, не оказав необходимых в таком случае знаков почтения?

– Великая, открой мне свое имя. Мне необходимо знать, кто ты.

– Что? Назвать тебе свое имя, чтобы ты изгнал меня? Займись-ка снова своими научными изысканиями. Читай манускрипты, пока не встретишь там моего титула. А пока довольно и того, что я герцогиня Наивысшего Ранга.

– Примите мои извинения, Великая.

– А еще ты можешь выйти из своего круга и приобщиться к моей власти. – И она снова стала размером с обычную женщину, с женским лицом, теперь уже не моим, но таким прекрасным, что даже женщина могла бы влюбиться в нее.

Женщина снова заговорила с ним, негромко и мягко. Однако не рот произносил эти слова, а губы ее чресел, и голос этот был еще более завораживающим, чем голос Люцифера, обращающегося к Еве. К тому же она обладала большим могуществом, чем наша прародительница, или знала, как быть таковой.

Маг задрожал от похоти и страха одновременно, но стоял, не сходя со своего места.

– Я отдам тебе плоть этой женщины, – сказал он, указывая на Мамли, – если ты войдешь в треугольник и согласишься назвать свое имя.

– Мне уже приходилось пробовать женскую плоть. Ты собирался поместить змею в мое обиталище?

Железноликий усмехнулся у меня за спиной:

– Мы свободны от тебя, де Брусе Собачья Шкура. Ты не осмелишься переступить границу своего круга сейчас, когда герцоги выпущены наружу. Только один из них находится здесь, но подумай, скольких из них ты уже вызвал.

Собачья Шкура умолял необузданный дух подчиниться его просьбе.

– Ты насытилась, – сказал он вкрадчиво. – Неужели тебе больше некуда употребить плоть, о Могущественная?

– Я наделена всеми женскими желаниями, – прорычал призрак. – Можешь ли ты предоставить мне свое тело, чтобы утолить мой аппетит?

– Ты – герцогиня и можешь по собственной воле принимать разные обличья. Предстань же существом мужского пола. Ведь здесь есть и женщины.

Груди дьяволицы увеличились в объеме, голос ее оставался все таким же пронзительным, но теперь чудовищной величины клин торчал из ее прекрасных бедер, словно все негодяи из свиты Мердена одолжили ей свои детородные органы, сложив их вместе. Она степенно направилась к тому месту, где подвесили за ногу Девушку-Рыбу, и вошла в нее своим фантастическим органом, который был тверже, чем лобная кость дикого быка, и огромнее, чем бивень у слона из Безье. Я затряслась в страхе за Виолетту ля Вьерж.

Девушка-Рыба вскрикнула, и призрак удовлетворенно захихикал. Маг же Собачья Шкура тем временем принялся перебирать свои свитки, стараясь найти средство подчинить ее своей власти или изгнать в пропасть.

Не переставая завывать, висящая в воздухе вниз головой Девушка-Рыба пустилась в пляс, выделывая руками и ногами какие-то немыслимые фигуры. В вихре танца она превратилась в расплывчатое пятно, но одно очертание внутри этого пятна оставалось неизменным – это был вращающийся Крест с изогнутыми концами, который одни называют Молотом Вселенной, а другие – Знаком Удачи.

Для Виолетты ля Вьерж дело обернулось удачей, потому что призрак отпрянул и пошатнулся. Теперь настала очередь Железноликого хихикнуть.

Призрак зарычал, на груди его выросли доспехи, и он с напыщенным видом направился к несчастной Мамли, распростертой на камне.

У шлюхи зубы застучали от страха, и все-таки она была польщена таким вниманием.

– Какая великолепная у тебя эта штука, – произнесла она, запинаясь, – чуть ли не лучшая из всего, что мне доводилось видеть. Давай-ка ее сюда, я покажу, как от этого избавиться.

Безымянная бросилась на нее, издавая оглушительный рев. Однако, приблизившись, чудовище-гермафродит усмотрел в позе Мамли нечто, испугавшее его. А потому его штука в последний момент увернулась от столкновения с телом Мамли и теперь необратимо надвигалась на меня.

– Я запрещаю тебе прикасаться к этой девственнице! – заорал Собачья Шкура, тем самым, конечно, еще больше распалив зверя. Он приближался ко мне, тяжело переваливаясь с боку на бок, словно осадная башня, оснащенная спереди стенобитным тараном.

– Ля Мамлон связана так, что ноги ее разведены, а локти приподняты, – пояснил Железноликий из-за моей спины, – в точности повторяя очертания Восточного креста, или знака Христа-Триумфатора. Очевидно, что у этого зверя подобное зрелище не вызывает аппетита, во всяком случае у его копья. Ты должна сотворить крест в своем разуме, маленькая девственница, представить, как он ярко сияет перед тобой, сбоку от тебя, за тобой и над тобой. И тогда ничего, способного навредить тебе, не появится ни из срединного, людского мира, ни из преисподней, что находится под нами.

Слова, слова, слова… Не сразу удалось мне вызвать изображение креста в своем сознании, продолжать о нем думать тоже было делом нелегким, к тому же мне так и не удалось придать ему белый цвет или должное сияние. Чудовищу оставалось сделать всего один прыжок, чтобы наброситься на меня. И кончиками лап он уже жадно провел по моему бедру – до чего же прытки эти монстры из Ада! Я уже приготовилась к неминуемому – к тому, что сейчас меня изнасилуют в хвост и в гриву, распоров от колен до ноздрей, когда из-за моей спины величественно вышел Железноликий и заслонил меня собой, подав чудовищу такой скрипучий знак, в котором слишком явно звучал металл, чтобы он исходил от святого.

Исчадие Ада разорвало его на части.

Мне и раньше доводилось видеть, как Железноликого убивают, но никогда это не происходило так быстро. Призрак, который, даже в обличье слабой женщины оторвал одну за другой конечности у богини Мальполоны и сожрал целиком ее всю, за исключением волос, которые теперь покоились на Аларихе словно поросль маргариток, теперь предстал мужчиной, с раскаленным докрасна штырем, торчащим между ног и причинявшим ему больше неудобств, чем может причинить сосновый кол в печи. Дьяволице необходимо было остудить его в крови молодой женщины, сделать так, чтобы женщина заключила его в своем теле, и кровь лилась на него не переставая. Моя кровь. Я была этой молодой женщиной. А Железноликий встал на пути.

Призрак схватил его голову когтистыми лапами и, тряхнув, оторвал от туловища. «Не беда, – подумала я, – разве что уж очень яростно он это сделал». Железноликий и прежде вбирал туловище в грудь, но ни разу не было такого, чтобы отлетели его наручники, а следом кираса, наколенник и набедренник, чтобы руки и ноги его разлетелись на кусочки. Нагрудник его вдавливался внутрь и распрямлялся слишком быстро, чтобы из него успевала вытекать кровь.

Чудовище так разволновалось, стараясь обнаружить мужчину или женщину внутри этой груды жестянок, что даже растерялось на какое-то мгновение, а потом с диким воем бросилось к ребенку Мамли, лежащему на алтарной плите. Ребенок рассыпался у него в пальцах, оказавшись всего лишь глиняной фигуркой, потому что, как я и подозревала, подлинное рождение еще только должно было произойти.

Пространство между ног Мамли скрывало от меня немало чудес, и еще больше чудес открывало передо мною. Что же касается мужской половины человечества, то я могла лишь догадываться, сколько сюрпризов их там ожидало. Интерес же, который испытывал к этому месту призрак, хоть и держащийся на почтительном расстоянии от креста, образованного его телом, был вполне очевиден.

Я не верю, что в тот момент у Мамли начались родовые схватки – на самом деле, если заставить себя обратиться к фактам, вместо того чтобы тешиться миражами, мне придется признать, что никаких родовых схваток не было. Но так или иначе, бедра ее породили карлика, который бросился на призрака, изрыгая испанские проклятия и христианские метафоры голосом, без сомнения принадлежащим Железноликому.

То, что из всех органов Железноликого, после его недавнего уничтожения, сохранились голосовые связки, было самой смелой фантазией. Так же как и предположение, будто он занимается чревовещанием из царства Теней, находящегося под нами. Но еще более смелым казалось предположение, что этот пройдоха остался жив. Значит, в последний момент он успел выбраться из доспехов и теперь, когда у него появился этот странный малый, послушный его воле, он подавал голос из места, не настолько удаленного, как потусторонний мир.

Карлик обладал благородными манерами, но при этом лицом, даже более ужасным, чем призрак, противостоявший ему. Казалось, его не то выварили в котле, не то истоптали коваными копытами лошади.

За спиной у него развевался рыцарский плащ, покрытый всеми мыслимыми изображениями крестов, поверх которых был вышит герб крестоносцев с испанскими геральдическими знаками, очень похожий на тот, что был у Железноликого, когда он впервые спас меня.

Призрак попятился, испугавшись не то всех крестов сразу, не то его лица. Карлик этот, видимо, был слишком неразумен, чтобы думать самостоятельно, поэтому Железноликий вкладывал в уста его такие слова: «Пять ран и кровь Христова, пять радостей и ликований Марии Матери и пять скорбей ее, пять чувств Христа во Плоти, и присно, и во веки веков», и при этом заставлял пальцем вычерчивать в воздухе непрерывающуюся линию. Это был не круг и не крест, а хитросплетение пересекающихся треугольников, если не сказать пентаграмм, которое сначало удерживало призрака на месте, а потом заставило его медленно направиться к очерченной солью фигуре и ступить внутрь нее. Маг Раймон в свою очередь проверещал несколько защитных заклинаний, в основном тетраграмму из тех, что обычно используют колдуны, когда не хотят упоминать имя Господа, которому молятся обычные люди.

Благодаря силе, заложенной в заклинании, небеса разверзлись и завывающий призрак, подхваченный четырьмя ветрами, унесло; лишь пенис его, в котором он, будучи существом женского пола, не нуждался, остался лежать, поджигая траву, на склоне горы, словно здоровенное бревно, и со временем на нем выросли какие-то розоватые ягоды.

Собачья Шкура снова закричал, но теперь уже обращаясь к своей свите:

– Удавите этого карлика и женщину на жертвенном алтаре, потом попробуйте остроту своих клинков на шлюхе, что привязана к дереву. А затем приведите ко мне девственницу, но не причиняя ей вреда. Общение с духами утомило меня. Теперь я хочу произнести заклинания с другой солью и с более подходящим жезлом.

– Опять ты не принял моего вызова, – послышался голос Железноликого. – Ну что же, теперь я буду показывать тебе чудеса. – Карлик схватил тлеющие головешки с алтаря Собачьей Шкуры и подбросил их, чтобы осветить его прислужников, довольно охотно подступавших к нему.

И тут я услышала звук, который не раздавался в моих ушах с тех пор, как мы оставили Ле-Кастелляр. Это был свист выпущенной из арбалета короткой стрелы. Через мгновение кто-то достал из колчана следующую стрелу и, пока первая еще находилась в полете, успел вновь натянуть тетиву. Так великий лучник сеет в воздухе смерть.

Я не знала, стрелял ли это Жиббю, потому что Горбун стоял неподвижно, с задумчивым видом наблюдая, как натягивается тетива. Мой Фантом, спрятавшийся у него за спиной, управлялся с луком быстро и ловко, одного за другим убивая негодяев из шайки Собачьей Шкуры, бросавшихся на него.

Вязанки, лежавшие у ног Жиббю, так же как и у ног Немого, были нечем иным, как грудой стрел для лука и арбалета, Этим годовым урожаем веток, день за днем аккуратно срезаемых с подходящих для этой цели деревьев, они теперь поделились с моим Фантомом, который если и не был живым существом, то по крайней мере оказался не менее очевидным явлением, чем солнцестояние. Он смеялся, показывая белые зубы, и убивал живых людей самыми что ни на есть настоящими стрелами.

Карлик же тем временем сложил вместе части доспехов Железноликого. Я разглядела, что никакой это не карлик, а просто уродливый парень с туловищем нормального размера, а ростом он низок за счет того, что вместо ног у него культи. Кто-то отрезал ему ноги, но оставил в целости огромный член, на который он сейчас и опирался. Вот он уже спрятал от посторонних взглядов свое страшное лицо, надев на голову шлем Железноликого.

Я не видела, что стало с ним дальше, потому что к тому времени, когда я повернулась, мой Фантом уже исчез, и из лука стрелял сам Жиббю, а Немой в одиночку заряжал свой арбалет.

И лишь после того как вернулся Железноликий, или по крайней мере его голос, чтобы подобно голубю угнездиться в его доспехах, мои друзья устремились к Девушке-Рыбе и осторожно сняли ее с креста, не свернув при этом шеи, отвязали ля Мамлон от каменной плиты.

Когда все это было сделано, им словно показалось, что двух обнаженных женщин недостаточно, и они отвязали меня от грязного столба, тут же сорвав одеяние с моей спины. Неизбежно и спереди тело мое также оголилось, ничем теперь не защищенное от холода и предрассветного мерцания звезд.

– Тебе нельзя оставаться в жертвенных одеждах, – объяснил Железноликий.

– А где этот карлик? – спросила я его. – Кто-нибудь еще видел моего дивного Фантома?

– Гораздо важнее, что сталось с Собачьей Шкурой, – сказал Жиббю. – Я припас стрелу с тисовым наконечником для этого негодяя де Брусса. – Он торопливо распрощался с нами и отправился на поиски Собачьей Шкуры. Вслед за ним ушел и Немой.

– Мы пока начнем спускаться с горы! – крикнул Железноликий им вдогонку. – Стрелой вам не убить его. Во всяком случае, если вы не окунете ее в специальное зелье, а у меня сейчас нет времени, чтобы состряпать его для вас.

Итак, поддерживаемый тремя голыми женщинами (он сказал, что все еще чувствует слабость, после того как дьяволица растерзала его на части), Железноликий поспешил вниз, гремя доспехами.

Ни волк, ни медведь и вообще никто из этой гнусной своры не стал нас преследовать. Имеющиеся у нас в изобилии железо, кремень и обожженное дерево оказались действенным оружием против приспешников Раймона, и потому, пока мы спускались с Алариха, нас больше никто не потревожил.

Я все еще чувствовала дурман от бальзама, которым натерли мое тело, в голове шумело от заклинаний и от того, что я провела девять месяцев в хибаре, дыша спертым воздухом, поэтому я не могу точно изложить вам все события, происшедшие в последующие несколько часов.

История же утверждает, будто я в сопровождении доблестной когорты своих воинов спустилась с горы, и это единственное утверждение, которое я не берусь оспаривать. В исторических трудах почти не упоминается о том, что стало одним из величайших чудес в моей жизни, но почему, собственно, об этом следует упоминать?

Примерно к тому времени, когда занялась заря, мы вчетвером уже спали в кустах, я лежала обнявшись с двумя моими подругами, и вместе мы представляли нечто вроде свертка гусиной кожи.

Там нас и застал Жиббю. Он мог отыскать в кустах все что угодно, но не это было самым удивительным. Он привел с собой лошадь.

– Нано! – воскликнула я, разбудив, наверное, половину обитателей горы. Мой верный мерин пережил медведей и выглядел настолько прекрасно, что, будь сейчас здесь матушка и прикажи она мне это сделать, я бы проехалась на нем, сидя в дамском седле. Мои седельные сумки давно оторвались, а может быть, их стащили лисы и воры на ходулях, зато осталась попона, которую Девушка-Рыба с благодарностью приняла от него.

– Я упустил колдуна, как ты и предсказывал, – проворчал Жиббю. – Стрелял в него несколько раз, но он искривлял стрелы в воздухе или менял направление их полета.

Немой дрожал всем телом и показывал свой арбалет, по которому Собачья Шкура ударил молнией, просто чтобы напомнить нам, что этот дьявол еще кое на что способен.

По пути они заходили в лачугу и во дворец колдуна, чтобы забрать кое-что из одежды ля Мамлон.

– Лучше, если мы позаботимся о ней, – объяснил Жиббю, – потому что шлюха никогда не должна работать голой.

Для меня они принесли лишь плащ, принадлежавший магу, рассказав, что Собачья Шкура сбросил плащ на них, когда взлетел в воздух.

Я отказалась надеть его.

– Мне и так хорошо. – запротестовала я.

– Надень его, Перроннель, – уговаривали меня друзья. – Завернись в его горячие фантазии. Они послужат тебе, пока мы не купим добротную одежду из льна и шерсти. Взгляни на эту вещь не как на плащ колдуна, а как на военный трофей. В этом качестве он не причинит тебе вреда.

И все-таки он немало навредил мне. Он поставил меня на грань безумия. Каждый день, пока я носила этот плащ, мне виделись языки пламени в небе, вращающиеся солнца, а то вдруг становилось темно от пролетающих в вышине овечьих голов. Каждую ночь, что я укрывалась им, василиски со змеиными чреслами овладевали мной, меня насиловал Собачья Шкура, переселившийся в труп, кожица высохшей крапивы пронзала меня, обжигая тело, в меня вторгался соломенный человек с просом и чертополохом.

Нося плащ Раймона, я носила и бремя его проклятия. Мне оставалось только молиться, чтобы, обзаведясь собственной одеждой, я смогла избавиться от этого безумия.