Некоторые говорят, что я спала один день и одну ночь. Некоторые утверждают – что месяц. Некоторые – что год. Правда же в том, что меня заключили в сон, в котором время вообще теряет какое бы то ни было значение. Две шлюхи, во всяком случае их телесные оболочки, были замурованы вместе со мной, конечности их являлись для меня полом, а время от времени и тюрьмой.
Мы больше спали, чем бодрствовали, и я берусь утверждать, что нас посещали схожие сновидения, – настолько далеко простиралась Божья милость и настолько крепким было зелье Собачьей Шкуры.
Ля Мамлон почти все время проводила во сне. Во время нашего завтрака она пила предложенный магом мед с какой-то сладострастной жадностью и долго, старательно пережевывала мясо, приправленное всевозможными магическими снадобьями. Оказавшись внутри лачуги, она поглощала каждый предложенный ей напиток, даже не переставая храпеть, и по крошке слизывала сон с кончиков пальцев мага.
Виолетта ля Вьерж выглядела не столько спящей, сколько мертвой. Ни еда, ни месячные не нарушали ее сна. Она вела совершенно обособленное существование, словно летучая мышь в зимнюю пору.
И удивляться этому не приходилось. Ведь она оставалась шлюхой: танцующей, вскрикивающей, а в черные дни даже жалобно попискивающей. Заточить ее в полом камне было так же жестоко, как круглый год держать птичку в завешенной материей клетке. Она просто засыхала, как цветок, заложенный между бумаг.
Ля Мамлон же раздобрела до весьма внушительных размеров. Да и немудрено: она набивала свою утробу всем, чем только потчевал нас Раймон, будь то полевка, горный кабан или жирное мясо лисицы. Его травы тоже были подобраны так, что располагали к тучности. Женщины составляли его мир, и потому любил он женщин объемистых, чтобы было где развернуться.
Готы оставили нам совсем немного пространства, и вскоре его без остатка заполнила собою ля Мамлон. Она сама как бы стала комнатой. Когда та темнота, в которой мы находились, усугублялась мрачными снами, мне начинало казаться, будто мы с Девушкой-Рыбой обитаем в ля Мамлон, спрятавшись в укромных закоулках среди крутых изгибов ее тела. Хорошие ночи я проводила, примостившись на одном из выступов, и тогда дышалось намного вольготнее.
– Я не толстая, – часто повторяла Мамли. – Многие женщины действительно толсты, и это, наряду со шляпой и прической, составляет главное различие между полами. Но мои половые признаки и так достаточно ярко выражены, поэтому у меня нет необходимости нагуливать жирок. Я всего лишь беременна, и на сей раз это чистая правда.
Я так часто слышала эту ложь прежде, а Девушка-Рыба настолько мало годилась в слушатели, что мы оставляли ее слова без ответа, независимо от того, спали или бодрствовали в этот момент.
– Меня обрюхатил этот молодой распутник Транкавель, – рассказывала она, – он проделал это со мною не один раз, и всегда старался на славу, а потому в норке моей сидит сейчас не меньше четырех зайчат, и каждый из них – виконт.
В хорошие дни Виолетта подсмеивалась над ее россказнями. Мамли имела о своем генеалогическом древе еще меньшее понятие, чем о том, что такое правда, а безумная девушка находила все это забавным даже во сне.
Раймон де Брусе верил ей, хотя знал, что его пальцы нащупали у нее в животе лишь одного ребенка. Он каждый день любовно дотрагивался до него, рассчитывая, что если это и в самом деле ребенок Транкавеля, то он оставит его себе и передаст ему все свое зло.
Мамли действительно была беременна. Ей, заточенной в каменную гору, не оставалось ничего другого, как вынашивать ребенка. Возможно, Собачья Шкура сам и зачал его. Или это был волчий детеныш. Или зародыш появился после совокупления с медведем. Когда нас затаскивали на Аларих, в ночи то и дело мелькали медвежьи шкуры. Под одними из них скрывались люди, под другими – монстры. Конечно, это не ребенок моего кузена Раймона-Роже. И не ребенок Фантома, что бы тот ни представлял собой. Когда он являлся мне во сне, я всегда внимательно за ним наблюдала. Он часами оставался со мной в этом улье и ни разу не входил в Мамли, даже через голову.
Кузен мой умер в ноябре. Мы добрались сюда, когда душа его уже отлетела. К середине ноября я так изголодалась, что была близка к помешательству. Скорее всего, я действительно сошла бы с ума, но Железноликий спасал мой разум, а Жиббю с Немым делали немало для моего тела, украдкой доставая для меня чистые кусочки мяса и иногда хлеб. Раймон позволил оставить при себе свиту, и все они свободно навещали меня, точно я была принцессой в заточении.
– Если бы я мог вверить тебя в руки судьбы, я оставил бы тебя здесь, так же как и двух этих шлюх. Но гора де Брусса хорошо охраняется медведями, лешими и человеко-волками, – сказал Железноликий.
– Меня беспокоят женщины-волки, – заметил Жиббю. – Они не отстают от меня ни на шаг. Каждый раз, когда я срезаю ветку, чтобы сделать стрелу, они наровят вязать хворост вместе со мной.
– Да просто потому, что они мерзнут, – усмехнулся Железноликий в ответ. – И ты бы мерз, если бы разгуливал нагишом. А замерзнув, готов был бы вязать хворост с кем угодно, даже с таким уродливым парнем, как ты.
Немой хихикнул. Что-то было не так. Прежде я слышала его хихиканье всего один раз, и тогда оно тоже стало для меня откровением.
– За это время я постирал твою одежду, – сказал мне Железноликий. – Вернее, приказал постирать ему. – Он показал на Немого. – Думаю, ты очень мудро поступила, отказавшись облачиться в то одеяние, что приготовил для тебя Собачья Шкура. Надев этот наряд, ты бы кожей прикоснулась к его чарам, а тебе это ни к чему. Лучше оставайся такой, как ты есть, – оплетенной собственными волосами, словно ведьма паутиной.
Жиббю глухо заворчал. Ему не нравилось, когда человек-жестянка созерцал мою наготу, даже прикрытую распущенными волосами и листьями.
– Ну вот мне уже и напомнили, что в последний раз, когда я видел тебя раздетой, ты была окружена мертвецами. Не хотелось, чтобы это произошло снова, если на сей раз одним из мертвецов буду я.
Наконец я накинула свои одежды, мы уселись вокруг ля Мамлон и стали строить планы побега.
– Проще всего будет, если ты отдашь этому колдуну свою девственность, – заявил Железноликий. – Это займет совсем немного времени, зато потом мы сможем вернуться восвояси.
– Почему ему нужна именно Перроннель, если он может воспользоваться мной? – спросила Мамли.
– Он принадлежит к младшей знати, – продолжал Железноликий, не обращая внимания на ее реплику, – а потому будет обходиться с тобой нежно. Ты даже и не заметишь, как все произойдет.
– Это правда, – подтвердила ля Мамлон, похлопывая себя по животу. – С благородными разве трахнешься в свое удовольствие? Они только и могут, что делать детей.
– Если он вдруг узнает, что я ношу ребенка, тогда вообще неизвестно, сколько нас здесь продержат.
– Да, это так, – согласился Железноликий. – На протяжении нескольких столетий считалось, что если человек знатного происхождения изнасиловал женщину, он заключил с ней нечто вроде предварительного договора. И если женщина настолько глупа, что станет носить в себе его ребенка, это означает, что она приняла предложенные условия.
Открыв дверь лачуги, я нос к носу столкнулась с медведем. Зверь этот был не очень крупный, но довольно зубастый, а потому улыбка его выглядела необычайно выразительной.
– Невозможно же все время сохранять трезвость ума! – возмутился Железноликий и храбро вышел наружу. Медведь все равно ничего не мог с ним сделать, разве что раздавить его жестянки.
Однако через мгновение Железноликий бросился обратно.
– Кто-то укусил меня за руку, – закричал он. – И только что голова моя побывала в волчьей пасти.
Я не видела ничего, кроме инея.
– Это сосульки, – сказала я. – У тебя шея застряла между сосулек, только и всего.
– Все дело в магической силе этого места, – объяснил Жиббю. – Вода Собачьей Шкуры полна отравы.
– Да, в ней больше отравы, чем в воде других мужчин, – согласилась ля Мамлон.
У нас не раз возникали подобные обсуждения, и однажды я предложила отложить наш побег до той ночи, когда Собачья Шкура будет совершать свой Ритуал, сколько бы времени ни пришлось ждать. Все прислужники мага обязательно будут созерцать это действо, а может быть, и участвовать в нем, так что охрана соберется в одном месте и все засады будут сняты.
– Что вы на это скажете? – обратилась я к своим соратникам.
Ля Мамлон вообще не видела необходимости в побеге. Она сказала, что ей лучше там, где лучше ее животу.
Немой безмолвствовал, по своему определению, Девушка-Рыба разговаривала на языке, понятном лишь зайцам, а потому мне не осталось ничего иного, как выслушать Железноликого и Жиббю.
– Да, – сказал Горбун. И больше не проронил ни звука.
– Жиббю думает задницей, – съязвил Железноликий. – Вот почему он всегда полон идей.
Итак, я изложила свой план. Жиббю и Немой готовы были помочь мне, Железноликий не собирался препятствовать. И один лишь Бог ведал, как поведут себя ля Мамлон и Девушка-Рыба.
Я представила дело так, будто выдумала план сама. На самом же деле авторство принадлежало Фантому. Каждый вечер он твердил этот план мне на ухо. Было к лучшему, что я провела столько времени голой. Сомневаюсь, что в противном случае он стал бы со мной разговаривать. Как только одежды мои снова оказались на мне, Фантом обосновался в них насовсем, вероятно, чтобы сохранять тепло, однако почти не открывал рта и лишь изредка докучал мне бормотанием, неразборчивым из-за того, что губы его были тесно прижаты к моему телу.
Пока я разыгрывала из себя ведьму-паука и Фантом мог говорить мне прямо в ухо, он внушил мне, что я должна затаиться на какое-то время, что мое заточение у Собачьей Шкуры нужно воспринимать как величайшее благо, как спасение от смерти и бесчестья, которыми мне угрожали и крестоносцы, и простолюдины из Лангедока. Личности, ставшей легендой, считал он, самое благоразумное – подумать о том, как себя уберечь.
Как и положено исповедующему, он несколько принизил мою значимость в собственных глазах, напомнив, что часть подвигов, приписываемых мне, на самом деле совершили Жиббю, Железноликий и Немой, а большинство из них – раздевальщицы трупов и ля Мамлон.
Он без устали доказывал, что нас с ля Мамлон следует рассматривать как одно и то же лицо, просто она пышка, а я худенькая; я моложе нее ровно на полгода, а она старше меня почти на вечность; я слишком прижимиста, а она постоянно открывает свою девственность для других, если не сказать держит ее нараспашку, но при этом, согласно ее утверждениям, остается девственницей, потому что женщина представляет собой то, кем она сама себя считает, а не то, что говорят о ней мужчины, – и это правило распространяется также на шлюх. Она ездила на осле, а я на лошади, но даже правя лошадью, она делает ее похожей на осла. Точнее, делала, пока лошадь не сожрали медведи. Но тем не менее мы одинаковы, и поскольку у нас обеих светлые волосы и она носила мои одежды, я иногда задавалась мыслью: уж не я ли та самая лошадь, на которой она ездит? Особенно часто я стала задумываться об этом в лачуге, когда ребенок Мамли пихал меня своими ножками, чуть ли не отплясывая на мне.
А потом, тоже на правах исповедника, Фантом забирался ко мне под одежду. На этом серьезные разговоры заканчивались, и наступало блаженство. Я бы просто не выжила, заточенная на долгие месяцы в этом улье, не будь его рядом со мной.