Аларих – высоченный холм, и взобраться на него – дело трудное, особенно когда в голове у тебя туман, а тело истекает кровью. Думаю, товарищам моим пришлось не легче.

В какой-то момент восхождения волки Собачьей Шкуры и люди-волки сняли шкуры и предстали абсолютно голыми, не оставив ни малейших сомнений, что перед нами колдуны. Они плясали возле нас, завывая и дергая нас за путы. Тела мужчин были вымазаны маслом, а женщины – многие из них превратились в женщин – натерли мхом горло, грудь и живот.

Они исполняли танец живота – трудно представить себе более похабное зрелище. Мужчины трясли своими причиндалами, расположенными между таким числом голых пупков и коленок, которое мне не приходилось видеть со дня смерти родителей. Груди женщин ходили ходуном, и от вида их становилось не по себе – они напоминали морские волны, накатывающиеся во время шторма на утлое суденышко, то и дело угрожая плеснуть вам в глаза. Отличить мужчин от женщин было непросто. И у тех, и у других росли длинные волосы, а лица любовниц и прихлебателей Собачьей Шкуры были одинаково ярко разрисованы: веки выкрашены известковой побелкой, золой и крокусом, щеки, особенно у самцов, пестрели красными наколками или были вымазаны чем-то красным. Колдуны и прочая нечисть не случайно разукрасили лица подобно шлюхам. Дьяволу необходимы мужчины, но предпочитает он женщин.

В густом тумане всегда холодно и сыро, а особенно на холме, где сам воздух состоит из облаков. Я заметила, что, пока мы поднимались в сопровождении этого сонма призраков, Девушка-Рыба продолжала все так же резво скакать, хотя была стянута тугими путами, подобно мухе, угодившей во влажную паутину. Мучителей наших этот танец привел в такой восторг, будто они ставили ее безумие себе в заслугу и могли управлять ее бессознательными ужимками, ударяя в барабаны.

Ля Мамлон тоже решила, что пришло время сбросить одежду. В то время как все мы, пребывая в страхе за собственную жизнь, обливались потом, несмотря на холодное раннее утро, она продолжала твердить, что возвращается домой, к своему господину. Освободившись от своих пут, а потом от юбок и длинной мантильи, она принялась размалевывать свое тело соком папоротника и пыльцой медовых цветов утесника, отыскивая незавядшие лепестки. Лишь святая Магдалина ведает, где Мамли после этого прятала свои карты.

Возможно, Раймон де Брусе к тому времени уже забрал у нее колоду. Поскольку внезапно он предстал перед нами, сидя на плоской каменной плите и перебирая карты, внимательно вглядываясь в каждую с таким видом, словно карты эти содержали истину жизни в последней инстанции, вкупе с немалым количеством чудес преисподней.

В этот раз он предпочел не показывать нам своей наготы и не стал прикрываться личиной волка, творя свои бесчинства. На нем была его старая алого цвета мантия, пылающая ярче, чем пламя только что зажженного факела.

– Семерка Смерти, – промурлыкал он, будто обращаясь к самому себе. – Здесь Небеса сжимаются до предела, и каждую ночь все великие злодеи почивают в одной замочной скважине. Сатурн, Педро, Марс удалены друг от друга лишь на большой палец руки и находятся так близко, что, когда глаза у мага устают, ему кажется, что они носят одинаковые бакенбарды. Что бы это могло означать, если в такой день, как сегодня, я переверну Семерку Смерти в Великой Тайне, но переверну ее вверх ногами?

Рука его теперь покоилась не на карте или камне, а на левой груди Мамли, он теребил пальцами сосок, словно перед ним было блюдечко, намертво приставшее к камню.

– Перевернута ли эта Смерть? Несет ли она Двойную Смерть в двойном жертвоприношении? Помните, бесстыжие блудливые ослы, в храме моем стоит два алтаря. Я поклоняюсь и земле и экскрементам в сефироте Малькута, скрижаль которого сложена из двух симметричных кубов. – Пальцы его продолжали мять сосок Мамли, словно хотели отворить ее сердце.

Мамли не отстранялась. Вместо этого наша маленькая лгунья улыбнулась ему и сказала:

– Я преподнесу тебе в дар не только себя. Я рожу для тебя ребенка, господин мой. Я преподнесу тебе такого младенца, о котором ты даже не мечтал, конечно, если не прознал о нем, глядя на воды, или не прочитал на своих камнях.

– Я уже чувствую этого ребенка, крошка. Я чувствую его, потому что узнал о его существовании, глядя на звезды. Мы живем под небом, сотворенным из сажи, потому так темен этот крестовый поход. Но свет небесный уже открывается моему взору.

Наконец ее сосок выскользнул из его пальцев. Мамлон застонала в экстазе и упала у его ног, лишившись чувств.

Он перевел взгляд на меня.

– Я заберу у нее ребенка, моя маленькая ведьма из Сен-Тибери.

– Я не маленькая и не ведьма.

– Я достану его ножом и сделаю все так, как велят мои планеты.

– Если действительно обнаружишь во чреве у нее ребенка, в чем я очень сомневаюсь.

Мамли лежала на боку. Маг, уперевшись в нее ногой, перевернул ее на спину. А потом стал ощупывать ее тело кончиком ступни, словно лесной житель, выбирающий бревно для костра.

– Мне было бы очень неприятно, если бы ты потратил время на ненужное разрезание, – заметила я.

– Итак, ты молишь за нее. Тогда давай-ка я расскажу тебе о том, что узнал при помощи ступни. Подтвердилось то, о чем поведала кора рябины. Она действительно носит во чреве ребенка, и ребенок этот – мальчик, судя по ягодам на сике.

– Я не вижу ни дерева, ни коры, ни сика, ни…

– Не видишь ягод? Это все потому, что ты женщина. Женщины вообще мало что видят, а понимают и того меньше. Тебе нужно многому научиться, моя леди Перроннель. Я продержу тебя здесь достаточно долго, чтобы научить всему необходимому, сколько бы лун это ни заняло. – Он оставил меня в покое, снова пихнул Мамли и оценивающе поставил на нее ступню. – Не важно, потребуется ли тебе на это одна луна или только восемь девятых.

Он подал не понятный мне знак, и одно из окружавших его существ плеснуло на ля Мамлон воды, смыв лепестки и мох, которыми она облепила свое тело.

– Этой шлюхе не нужно ничего, кроме собственной кожи, – сказал он. – Такая нагота должна сиять.

Но тело ля Мамлон не сияло. Оно пылало огнем. А она все не просыпалась.

Алый Раймон де Брусе возликовал, увидев, что проделка его удалась, но для подобного существа вода не обладает достаточными магическими свойствами. Он снова подал какой-то знак, и лужа, в которой лежала Мамли, замерзла и тут же полыхнула огнем, а тело ее затвердело, скованное льдом, в самой гуще этого пламени. Плоть ее между тем даже не опалилась, хотя жар от нее исходил такой, что я невольно отпрянула. Мамли не переставала дышать, теперь она втягивала воздух глубже, словно испытывая наслаждение, лежа на жертвенном костре.

– Итак, Перроннель, ты теперь знаешь достаточно, чтобы не бояться за свою подругу, но еще не уверена, что огонь не причинит вреда тебе самой. Так давай же, погрей косточки в этом горниле, а то подморозило.

Я застыла в нерешительности, а вокруг меня плавно опускались снежные хлопья, подвластные его прихоти, снежные хлопья, падающие с черного неба, под которое он нас поместил. Я называю снежными хлопьями эти замерзшие частицы, хотя на самом деле это могло быть цветение будущей весны или перья могучей птицы – настолько велика оказалась сила его внушения. А возможно, ничего этого не было вовсе, ничего, кроме мыслей, бродящих в его сознании, причудливых фантазий, которые он вытряхивал из головы. Фантазии эти плыли над землей, с шипением сгорая в пламени, оседая на капюшоне и горбе Жиббю, покрывая тонкой коркой доспехи Ферблана, до тех пор, пока тот не оказался закованным в лед.

Пальцы моих рук и ступни, обутые в деревянные башмаки, онемели.

И снова он жестом предложил мне ступить в огонь. А я вновь отказалась, отчасти потому, что мне недоставало храбрости, отчасти из-за того, что понимала: попасть под влияние такого существа, как он, значит подвергнуть свою душу великой опасности.

– Ты все еще девственница, Перроннель?

Я предпочла не отвечать.

– Летом, когда я наблюдал за тобой из потока, льющегося на мельницу, ты еще была девой. Так скажи мне, кто ты сейчас?

– Я такая же, как прежде, и у тебя нет способа узнать, что именно это означает.

– У меня есть три способа узнать это, как и о любой другой женщине. Я могу посмотреть, потрогать и могу попробовать тебя в своей постели.

– Если ты затащишь меня в постель, то обещаю, что ты там же и умрешь.

Он посмотрел на меня пронзительно, но теперь уже в его взгляде угадывалось желание иного рода.

– Я хочу попробовать и испытать тебя, Перроннель, как в то лето. У лебедя когда-то была дева, Перроннель. Лебедь был Богом, а девушка – идиоткой вроде тебя и такой же, как ты, прекрасной. – Он снова ухватил меня, но на сей раз за плечи, а не за горло. – Я был тем Богом. Я был тем лебедем. Вспомни меня в то лето, когда я выглядел не так, как сейчас. Настроение у меня было черное, как гагат, даже мои перья, даже мой клюв и те были черными.

Я содрогнулась от воспоминаний, неведомо как сохранившихся в моей памяти: лебеди на мельнице – наша белая Королева Бланш и Фределон, ее супруг.

Черный самец появился прошлым летом и стал набиваться в ухажеры полоумной Королевы Бланш. Лебедка еще меньше подходила своему любовнику для подобных утех, чем матушка – моему батюшке, и обращалась с ним так же, как привыкла обращаться с Фределоном, к которому проявляла благорасположение лишь в периоды гнездования. Потом Фределон прогнал соперника, и тот больше не появлялся на нашей реке. Тот лебедь, обладающий гортанным голосом, и в самом деле был черным, как уголь, как обуглившийся ясень. Да, если Раймон де Брусе и был когда-то лебедем, то наверняка именно таким же черным и с таким же злобным голосом.

Поведя плечами, я высвободилась из рук Собачьей Шкуры, но воспоминания остались при мне. Конечно, я ничего не сказала про детские имена, которые мы давали птицам.

– Как жаль, что ты не увидишь больше Сен-Тибери, госпожа моя. Отправившись туда в своих мечтах, ты обнаружила бы, что Фределон убит, а выжившая из ума несчастная Бланш превратилась в овдовевшую королеву, которая ждет только меня.

Как уже было упомянуто, я ни словом не обмолвилась об именах птиц, живущих возле мельницы, и потому меня напугала его способность читать в моей памяти.

Он снова попытался прижать меня к себе.

– А между тем у меня между ног есть величественный лебедь, который изнывает от желания излить тебе свою душу. Чувствуя твое присутствие, он уже вскинул клюв, белый клюв, которым ему так хочется кивнуть тебе, Перроннель.

Все мужчины имеют такую птицу под своими одеждами, хотя большинство из них удовлетворяются более скромными прозвищами, вроде «моего петушка» или «пташки». Даже крестоносцы с Севера по большей части говорят не о Голубе Мира, а о некой безымянной птахе, имея в виду своих птиц. Несколько недель тому назад, во время резни на мельнице, я достаточно повидала этих штук всевозможных форм и размеров, и среди них не было ни одной белого цвета. Справедливости ради следует заметить, что люди Мердена не хвастали этими частями тела, предоставляя им возможность самим говорить за себя.

В данном же случае, заглянув Собачьей Шкуре в глаза, я постаралась держаться подальше от напыщенной водоплавающей птицы, проявляющей ко мне такой интерес. Я держалась по отношению к нему так же твердо, как вела бы себя на моем месте мама.

– Слова твои недостойны описания, которое ты сам себе дал, – сказала я. И до сих пор полагаю, что даже Мелизанда Транкавель не смогла бы изложить суть дела лучше меня.

От моего замечания он отпрянул назад, а потом пристально, с изумлением посмотрел на меня, так скоро раскусившую его тщеславную натуру.

– Перроннель, – прошипел он, действительно напоминая в этот момент лебедя. – И все-таки почему тебя прозвали Перроннель?

Я не стала утруждать себя рассказом о том, о чем он и так наверняка знал. Ведь всем известно, что это имя Транкавелей. Я наблюдала за тем, как разыгравшееся тщеславие лишило его покоя, побуждая овладеть мной, именно тщеславие, потому что как бы ты ни был могуществен, называть себя магом и претендовать на то, будто ты черпаешь мудрость из звездного света и молчания камней, значит ставить себя выше живого Христа, и женщины, которая вынашивала его, и ангела, который доставал его из чресел Господних.

– А почему тебя называют Собачья Шкура? – спросила я в свою очередь.

Лицо его потемнело.

– Ни один человек не называет меня так.

– Как же – Раймон Собачья Шкура. Все люди знают тебя под этим именем.

Ярость его вполне способна была породить гром, но он сумел совладать со своими чувствами, дабы не растрачивать мощь впустую, и впал в мрачное расположение духа, хотя в глазах его, не отражавших прежде ровным счетом ничего, подобно глазам змеи или козла, теперь бушевало пламя, более яркое, чем то, в котором горела Мамли.

– Я не Собачья Шкура. – сказал он, и голос его прозвучал как собственное мрачное эхо. – Я титулован как Цербер. Сиятельнейшие Небес и Огненные из Преисподней знают меня как барона Цербера, когда я устраиваю празднество моего Малого Ритуала. – Говорил он едва уловимым шепотом, но слова его разносились по всей горе. – Когда же я превращаюсь в мага, когда надеваю мой ipsissimus… – Он содрогнулся, удивляясь самому себе. – Ты увидишь меня, когда я буду в силе, и примешь участие в Ритуале. Ты станешь моим пиршеством, вся, до малейшей частицы. – Он отошел чуть в сторону, видимо, ему требовалось время поразмыслить относительно меня, а затем продолжил: – Я обещал это, когда встретился с тобой в Безье, сожженном мною ради тебя, обещал в горах, явившись тебе во сне, и обещаю сейчас: я вместе с теми, кто разделит со мной это пиршество, сожрем тебя всю. – От его жуткого шепота гудело в голове. – Да-да, всю, оставив лишь твой хребет, который затем будет спариваться вот с этой змеей. – Он взял в руки маленькую зеленую гадюку, ползущую к нему по камню. Гадюка пребывала в неподвижности, пока он целовал ее, выцеживая отраву из зуба.

Я вздрогнула – мне вдруг показалось, будто он прикоснулся пальцами к моему хребту, хотя на самом деле руки его находились достаточно далеко от меня.

Потом он наложил на меня заклятия на языке, которого я прежде никогда не слышала, непонятном даже Железноликому. Но волки понимали значение этих слов. Так же, как и люди-волки, так же, как ведьмы с колдунами и прочая нечисть, толпящаяся вокруг него, – все эти существа с совиными глазами, абсолютно голые, размалеванные, принадлежащие к одному из полов, бесполые или являвшие собой самых гнуснейших извращенцев, которых только можно себе представить. Было среди них также множество гермафродитов, этих маленьких чудовищ, способных при желании оплодотворять самих себя, существ, у которых мужской орган находится снизу, а женский – сверху, между хвостом и пупком, и с сосков, постоянно готовых к родам, капает молоко. Тела их то и дело играли сами с собой, а затем части их отскакивали друг от друга, словно разные полюса магнита. Эти существа понимали его, так же как и змейка, которую он все еще держал в руках и целовал, показывая ей мое будущее.

В наших краях существует два основных языка: язык Лангедока, который мы называем «наш», и каталонский. Все пастухи с высокогорных пастбищ разговаривают на каталонском, так же как и их овцы, но помимо них на этом языке говорит еще немало людей, особенно женщин. Множество всевозможных болтунов ходит по нашим дорогам, и если девчонка усядется на обочине, расставив ноги, она вскоре отлично усвоит каталонский. Произношение в этом языке довольно несложное.

Кроме того, у нас существует еще язык ведьм, хотя я лишь сейчас услышала эту пугающую какофонию: немного похоже на лисицу, немного на осла и совсем чуточку на мою тетку Алазаис, когда она воет на новую луну. С таким же успехом эти заунывные звуки можно принять за древнееврейский, за язык древнеримских чародеев или за лексикон шепота, хранящегося в свитке внутри яйца дьявола.

– Ты права, моя леди Перроннель, – сказал мне маг Раймон, уже не на языке ведьм, снова напугав меня легкостью, с которой проник в мои мысли. – Когда лебедь овладел женщиной, она дала миру три яйца. Но в монастырских библиотеках монахи встречают упоминание только о двух из них. – Тело его то удалялось от меня, то подплывало снова. – Так как же я могу говорить из свитка, заключенного в третьем яйце? – Снова его лицо оказалось передо мной. – Это знание принадлежит мне по священному праву. Как я уже сказал, я был тем Богом и тем лебедем. Я хранил часть того, что произвела на свет та женщина, так же, как я буду хранить ребенка этой шлюхи. – Мамли, кстати, по-прежнему лежала обнаженная внутри пламени, не причинявшего ей никакого вреда. – Так же, как я буду хранить части твоего тела. – Голос его оглушал меня, словно комар, жужжащий в ухе.

Погружаясь в транс, я чувствовала, как колени мои тают, а глаза вытекают из головы, словно роса, струящаяся по холодному камню, но, убедив себя, что в ногах моих еще осталась сила, а по лицу всего лишь бегут слезы, я восстановила в голове некоторый порядок.

Он снова жестом предложил мне войти в пламя и лечь возле Мамли.

– Нет, – сказала я, – эта славная дурочка верит в тебя, но я никогда не склонюсь перед алтарем твоего тщеславия.

Тут гора взвыла, обращаясь ко мне, потому что у горы есть рты, так же как и у неба. Потом вой горы подхватили зловещие твари, облепившие ее. Твари эти набросились на меня, стараясь сорвать мою одежду клыками и когтистыми лапами.

Я поняла – уловка с пламенем была придумана единственно для того, чтобы заставить меня обнажить тело. Ступи я в огонь, тленные вещи сгорели бы в мгновение ока, плоть же моя и волосы были бы защищены дьявольским запретом. Но поскольку я не желала сделать этого, демоны вцепились в мою одежду и подняли своим дыханием ураганный ветер, словно старались сдуть ее с меня.

Жиббю бросился между нами и стал угрожающе подпрыгивать на месте. Младшие демоны отпрянули, напуганные горбом, который приплясывал вполне самостоятельно, словно Жиббю носил за плечами собственную смерть и никак не мог достигнуть с ней согласия. Пока он пугал демонов этим танцем, обнаженная Девушка-Рыба выскочила из его плаща и тоже пустилась в пляс с обычными своими дикими завываниями, словно спина его решила показать себя во всей красе, со всеми шишками и мозолями.

Даже теперь, когда Виолетта ля Вьерж не сжимала коленями шею Жиббю, холмик его продолжал двигаться сам по себе. Горб – это адский нарост, непредсказуемый, как вулкан, который продолжает жить, даже когда его владелец лежит в могиле.

Платье, что было на мне, выдержало натиск демонов. Несомненно, Собачья Шкура мог сорвать с меня покровы, прибегнув к колдовству. Но без черной магии сделать это было невозможно. Конечно, одежда сама по себе не вечна, но платье, вышедшее из-под иглы Констанс де Кулобр, вполне может считаться таковым.

Один только Собачья Шкура осмелился приблизиться к Горбуну. Он не отпрянул назад, когда Жиббю натянул тетиву на лук. В этом не было нужды, потому что у Жиббю не осталось стрел. Правда, эта уловка все-таки заставила мага на миг замешкаться и потрогать живот, словно удостовериваясь, что неуязвимый щит его на месте.

Единственное, что Жиббю мог сделать, так это оттянуть тетиву на целый ярд. Выставив впереди себя ясеневый лук, он навел его точно по середине головы Собачьей Шкуры.

– Даже имея стрелу, ты не смог бы пронзить меня, – сказал маг, – какой бы у нее ни был наконечник – железный или кремниевый.

– С таким луком – нет, конечно, – согласился Жиббю. – Даже если бы я натянул тетиву на радуге, появившейся в грозовом небе. – Слова Горбуна поколебали уверенность Собачьей Шкуры и пробудили у меня, причем уже не в первый раз, интерес к нему. – Лук мой сделан из ясеня и несет в себе волшебную силу этого дерева, хотя и немалую, но слишком чистую для такого существа, как ты. Когда я убью тебя, де Брусе…

– Ты убьешь лишь мою плоть.

– Я признаю это. Однако когда луна достаточно созреет, чтобы я мог пронзить плоть, подобную твоей, я вернусь сюда с тисовым луком, вырезанным из сердцевины столетнего дерева в тот момент, когда живительные соки покидают его, но ягоды на нем еще сохранились.

Жиббю по-прежнему натягивал тетиву. Раймон благоговейно взирал на пустой лук, как будто хотел рассчитать продолжительность произносимого Горбуном заклинания по расстоянию между выдвинутым вперед пальцем и кулаком.

– А что касается стрелы, то я убью тебя…

Маг Собачья Шкура содрогнулся. Он почувствовал, как смерть зреет у него под кожей, подобно прыщику.

– Ни один мастер, делающий луки, не способен изготовить такое оружие, чтобы справиться со мной, – сказал он. – И солдат с кривой спиной вроде тебя мне не страшен.

– Я сам себе мастер. Бог обучил меня этому ремеслу. Так что держись, де Брусе. Когда-нибудь он пришлет меня снова, и тогда мой омеловый наконечник на прочном древке отыщет путь к твоему сердцу и к твоей ладони, которой ты схватишься за рану.

– Ни один человек не способен убить меня.

– Я сделаю это, я хочу это сделать! Собачья Шкура уже мертв. Остается барон Цербер. – Жиббю наконец опустил свой лук и перешел на шепот: – Который отправится в подземное царство, откуда он и пришел. Древко останется тем же, а вот наконечник… да, хитрый наконечник я смастерю для этого. Спроси у своего барона Цербера, что он почувствует, когда я накормлю его через пупок желчным камнем колдуна…

Лицо Раймона потемнело, и пламя, в котором лежала Мамли, погасло. Поднявшись, она направилась ко мне неверными шагами, совершенно голая и съежившаяся от холода, и спряталась у меня под плащом.

Оба мужчины не обратили на нее ни малейшего внимания.

– Спроси, когда он поведет тебя на свой Ритуал.

– Собачья Шкура не пригласит меня на Ритуал. Он знает – я захвачу с собой стрелу, которая приколет его шипами к собственному хребту.

Раймон попятился, но его волки и люди-волки, стоящие у него за спиной, зарычали и стали надвигаться на Жиббю, видимо собираясь разорвать его в клочья.

Горбун уже приготовился к драке. Он снял тетиву с лука, развязал одежды и приспустил рукава, как обычно поступают пастухи, защищая свои конечности. И принялся мочиться, поворачиваясь в разные стороны так, чтобы образовалась большая окружность.

– Что же касается ipsissimus барона Цербера, – он произнес это слово со смаком, уже очень оно гармонировало с магическим предметом, находящимся у него в руке, – когда такой, как ты, жаждет заполучить ipsissimus… – Жиббю рассмеялся и стряхнул последние капли на волков, которые не решались перейти через мокрую черту, так же как и медведи. Те, кто разбирается в повадках животных, знает, что они распознают свои места по запаху, а я берусь утверждать, что колдуны поступают точно так же, потому что никто из свиты Собачьей Шкуры не приблизился к Жиббю больше чем на полдюжину шагов, к великому огорчению их хозяина.

Собачья Шкура пришел в такую ярость, что уже не в состоянии был с нею совладать. Это была сила, высекавшая искры из скалы и заставившая его на какой-то момент утратить свою изначальную сущность.

Пока Собачья Шкура крушил камни и сотрясал небо или, по меньшей мере, облака, Жиббю продолжал как заведенный твердить заклинание:

– Христос, как ipsissimus[38], не нуждается в обличье, потому что Он правит на Небесах. А когда твой Церберус будет умерщвлен мною, твоему маленькому ipsissimus останется лишь молиться, чтобы его проглотила жаба, выскочившая из-под камня. А не то мы утопим его в слезинке, скатившейся со щеки этой девушки. А потом отдадим лорду Ферблану, чтобы тот хранил его в бутыли.

Эти смелые речи, идущие от сердца, вселяли некоторую надежду, хотя слово «ipsissimus», очевидно больше употребляющееся мужчинами, было для меня новым и напоминало звук, который издают коровы, когда мочатся на мягкую летнюю траву. Но когда заклинание было произнесено до конца, оказалось, что это не более чем слова. Слова же – всего лишь воздух, конечно, если они произнесены не матушкой. Но поблизости не видно было ни матушки, ни ее ледяных кинжалов.

Я едва не расплакалась от воспоминаний, но под плащом у меня, свернувшись калачиком, словно кошка, дрожала Мамли, а великий колдун де Брусе, видимо, уже начинал понимать, что Горбун просто блефует.

Маг съежился до размеров кролика, а потом и заверещал, словно кролик, обнаруживший, что перед ним камень, а вовсе не турнепс, и стал с шумом втягивать в себя воздух, пока не раздулся до размеров дракона или по меньшей мере медведя, а взгляд его не стал столь же свирепым, как у дикого зверя.

Он метнулся к Жиббю, одним гигантским прыжком преодолев расстояние в десять шагов, как зверь, охотящийся за своей добычей в воздухе.

Тетива лука Жиббю оставалась ненатянутой, да к тому же у него не было стрел. Единственное, чем он мог обороняться, так это древком. Успев как следует ткнуть Раймона концом древка в нос, пока тот находился в прыжке, он ухватил древко за оба конца, как это делают бойцы на палках, и после нескольких отвлекающих взмахов и выпадов нанес противнику коварный удар в ухо. Даже нам стало слышно, как зазвенело в черепе Собачьей Шкуры.

Раймон, однако, встряхнул головой. Представьте себе, что вы стукнули медведя кулаком. Он лишь наградит вас презрением. Имено такое чувство испытывал сейчас к Горбуну маг. Это читалось в его взгляде. Что же касается его носа, то он кровоточил, и казалось, будто на ноги Собачьей Шкуры падают крошечные розовые цветы. Он нагнулся и, подобрав один из цветков, преподнес его Жиббю.

Тогда Жиббю обрушил на его другое ухо удар, вдвое звонче предыдущего.

Собачья Шкура поймал древко и с легкостью вырвал у него из рук.

Жиббю взвыл и вцепился в древко. Отнимая у лучника его оружие, вы заставляете его страдать больше, чем волка, у которого отрезаете хвост. И в том, и в другом случае вас наверняка покусают. Жиббю не составлял исключения. Поймав Раймона за пальцы, он рванул его руку к себе и вцепился в нее зубами.

Видимо, вкус оказался преотвратительнейший, потому что он тут же выплюнул руку и опять ухватился на древко.

Отпрыгнув на пару шагов назад, Раймон остановился и принялся дразнить его. А затем, видя, что Горбун застыл в нерешительности, поднес древко ко рту и надкусил.

И тут же изо рта у него вырвался огонь, словно древко было трутом, а зубы его – кремниевым огнивом.

– Тьфу! – презрительно хмыкнул Горбун.

Стало так жарко, что Собачья Шкура опустил лук, боясь обжечь пальцы. Дерево по-прежнему оставалось зеленым, отчего, наверное, и горело зеленым пламенем.

– Тебе еще не удалось до конца постигнуть волшебную сущность ясеневого лука, – произнес маг елейным голоском. Нос его перестал кровоточить, и он собрал все кровяные капельки в ладонь, сложив из них маленький букет. У ног его догорало обуглившееся древко.

И все-таки Жиббю нагнулся за ним. Древко перевернулось и бросилось на него, а потом, извиваясь, поползло прочь, обугливая высокогорную траву на своем пути.

Собачья Шкура, или маг Цербер, как он изволил его величать, преподнес мне кровавый букет и сказал:

– Думаю, вы все-таки присоединитесь к моему пиршеству. Гора эта не может предоставить вам ничего более изысканного, нежели медовый напиток и ягоды. – Он разговаривал одновременно с Железноликим, Жиббю и Немым, поворачиваясь во все стороны на месте, словно шарлатанствующий проповедник. – Но вам придется удовлетвориться этим до тех пор, пока я не избавлю шлюху от ребенка, а девственницу – от всех добродетелей, что найду в ней.

Маг взял меня за руку, и я не стала вырываться, зная, что пока он не собирается причинить мне никакого вреда, а, кроме того, потрясенная его колдовским искусством, опасалась, что, встретив сопротивление, он превратит меня в змею или просто сожжет.

Он пошарил вокруг себя и, наткнувшись то ли на лестницу, то ли на уступ в скале, повел нас вверх.

– Я покажу тебе храм из костей монстров, – пообещал он. – И еще несколько сооружений из костей, в которых обычно останавливаюсь я и где обитают мои фаворитки.

Все происходившее со мной на Аларихе покажется полнейшей бессмыслицей, если вы не поверите в древних колдунов и не поймете, что гора следовала за нами. Куда бы мы ни ступали, нас окружали танцующие волки или медведи. Этих медведей не тащили на привязи. На лапах их не болтались цепи, а ощерившиеся пасти не были стянуты намордниками.

С таким сопровождением мы добрались до храма Монстров на самой вершине горы. Около дюжины монстров пришли сюда в незапамятные времена и нашли здесь свою смерть.

Возможно, монстры эти были чем-то вроде земноводных китов или далекими предками слона из Безье, потому что ребра у них были такими огромными, что в самом деле напоминали своды собора. Головы и хвосты тоже выглядели весьма внушительно. Добавьте к этому когтистые цыплячьи лапы, вроде тех, что были у Змея, пока Господь его не проклял.

Собачья Шкура подвел нас к столу, установленному в огромной хибаре из костей, и приказал своим волкам и их женщинам нам прислуживать.

– Утверждают, – пояснил он, – будто монстры были боевыми конями готов или, по крайней мере, что на одном из них ездил верхом король Аларих. Но я скажу вам, что вся эта гора – не что иное, как лошадь, потому что герои тогда были куда крупнее. Взгляните на достижения чародеев древнейших времен – римских солдат, оцените их силу, достаточную, чтобы поднять подобные камни.

Предмет разговора заинтересовал меня, поэтому, потягивая медовый напиток, я рассказала о мосте у мельницы и дороге, придавившей его своей тяжестью. Ягод мне к столу не подали, вместо них для начала принесли муравьиные яйца и зеленый салат, за которым последовало блюдо из можжевельника, чеснока и улиток, которое по изысканности могло сравниться с лучшими яствами, известными в наших краях.

– Это сладкие улитки, – пояснил Собачья Шкура. – Я специально растил их, чтобы употреблять в пищу, к тому же выдавил из них весь сок. То же самое я сделаю с тобой. – Прежде чем я успела ответить что-нибудь дерзкое, он добавил: – Наверное, ты удивлена, что волки пощадили тебя прежде, чем я появился здесь и наложил табу на твое тело. – Он поднес ко рту кубок и сказал: – За моих медведей.

У меня не было ни малейшего желания пить за это, но Девушка-Рыба, танцуя, приблизилась к нам и осушила чашу, а потом, также танцуя, вышла, оставляя за собой эхо собственной наготы, к великому удовольствию Собачьей Шкуры.

Мамли то ли сама отыскала свои одежды, то ли свита Собачьей Шкуры собрала их, разбросанные повсюду, но она все еще дрожала и мечтала лишь об одном: вернуться в волшебный костер. А потому присутствие ее так же бросалось в глаза, как и отсутствие Девушки-Рыбы.

– Спасли вас собственные лошади, – продолжил рассказ Собачья Шкура. – А в известном смысле и мы тоже. – Он подал знак, и ведьмы из его свиты внесли в жилище четыре черепа и поставили перед нами, прежде чем наполнить наши чаши. – Нет такого волка, который лошадиному мясу предпочтет мясо человека или собаки, – пояснил маг. – Даже плоть хорошенькой женщины не будет для него лакомей. – Он протянул руку к Мамли и принялся тискать ее поверх одежды и под оной, словно оказывая ей величайшую любезность.

Я же загрустила. Нано был единственной стоящей лошадью среди животных, на которых мы ездили, несмотря на его чудовищное высокомерие и полное отсутствие мужских причиндалов. Остальные же ни на что не годились, разве только атаковать крестоносцев да пускать ветры. Мы приехали в эти места, имея при себя пять животных, на столе же сейчас покоились только четыре черепа, и ни один из них не показался мне знакомым.

Отсутствие яиц у Нано делало его почти по-женски мудрым и позволяло не терять голову в компании представительниц противоположного пола. Оказалось ли у него между ног достаточно мудрости, чтобы потихоньку улизнуть?

Маг Раймон, видимо, нашел под нижними юбками Мамли все, что только можно было найти. Он вытащил руки, чтобы показать нам птиц с хвостами, оперенными пшеничными колосьями, а потом велел всем выглянуть наружу.

Храм Монстров успел за время нашей трапезы обрасти плотью, и теперь пустился в пляс. На гигантских бедренных костях появились лапы, обтянутые мягкой, как у ящериц, кожей. Пустые глазницы черепов светились, словно отражение луны в болотной воде, а огромные хребты покрылись чешуйками, размерами напоминающими черепицы на крыше собора.

В тот же миг окружающие хибары тоже превратились в монстров и засветились огнями. А мы вдруг обнаружили, что снова сидим за столом. Я засомневалась – прерывалось ли вообще наше застолье?

А тем временем пальцы Собачьей Шкуры, перестав ощупывать Мамли, принялись скармливать мне всевозможные сладости. Винные пары медового напитка, туманившие мое сознание, к описываемому моменту немного рассеялись, и я осознала, что он ударился в философию и разглагольствует о моей судьбе.

– Хозяин мой вездесущ, – заявил Собачья Шкура, в то время как Железноликий громко зевнул внутри своего шлема. – Он вместе со многими, он пребывает в каждом. Иисус, которого некоторые люди называют Христос, облечен в единственный вид плоти, к которой он не осмеливается прикасаться. Женщины – особое мясо для него. – Маг держал мою руку в своей, и тело его вздрагивало. – Он вселяется в них из-за их нечестивого прошлого. К одним женщинам проникает через яблоко с помощью Змея, к другим через крохотную извилинку жадности внутри их мозга, к некоторым же из них – именно так, как я проникну к тебе, – через суму сладострастия, расположенную у них между ног. И делает это с такой же уверенностью, с какой некогда вошел в тело Евы.

– А, так, значит, Сатана твой господин! – воскликнула я. И, увидев, как он торжествующе засиял, добавила: – Тогда ты из той же породы еретиков, что и остальные.

Лицо его потемнело и приняло еще более зловещее выражение, а руки перестали скармливать мне лакомые кусочки со стола и сдавили мое горло.

– Дура! – закричал он, яростно встряхивая мою голову. – Знай, что я служу только Великому, хотя вы, безмозглые южные катары, уверовали, будто дух – творение Господа, а плоть – дело рук Сатаны.

– Я была наполовину права, – бормотала я, пока он старался сбросить меня с горы.

Вот чудак. Вместо того чтобы, прибегнув к заклинаниям, превратить меня в улитку или в пиявку, копошащуюся в луже, он пытался свернуть мне шею. В тот момент, когда тело мое полностью находилось в его власти, так же как и огромная стая волков, он предпочел осыпать меня проклятиями, да еще на таких языках, что многие из них не понял бы даже скворец. О чем я не преминула ему сказать.

– Я превращу тебя в окаменелость! – вопил он. – Как вот эти кости!

Это уже было нечто новое, но прежде чем я смогла достаточно высвободить шею, чтобы поинтересоваться смыслом сказанного, он продолжил:

– Я замурую твое генеалогическое древо в кремне!

Он еще долго нес всякий вздор, пока я отплевывалась слюной, мокротой и желчью и изрыгала часть недавнего обильного угощения, по крайней мере муравьиные яйца и салат, что неизбежно случается, когда тебя хотят задушить, не важно, кто это делает, колдун или титулованный дворянин.

– Я подвешу тебя в клетке и подожду, пока в твоей глупой девчоночьей голове что-то созреет, – прошептал он, уже понемногу успокаиваясь и теперь хватая меня в основном за твердые части тела, такие как плечи и коленки.

– Смотри, чтобы она не свихнулась, – прокаркала я, уподобившись Мари-Биз или даже Колючке. – Смотри, чтобы она не свихнулась. – К этому моменту я окончательно избавилась от завтрака, и была несказанно рада этому обстоятельству.

Товарищи мои, и ля Мамлон в особенности, опьянели от вина, которым Собачья Шкура их потчевал, и один за другим погрузились в сон. Справедливости ради нужно отметить, что все они страшно устали и сели за стол, даже не ополоснув рук и не перевязав ран. Жиббю что-то бормотал во сне, а голая Девушка-Рыба, развалившись на столе, храпела, что, конечно, было не очень-то благозвучно для молодой женщины.

Маг Раймон приподнял ей веко и заглянул в то, что под ним скрывалось. Изучал он ее мозг довольно долго.

– Прекрасная, – сказал он в конце концов. – Безумная, но прекрасная.

Он снова обратил свое внимание на меня, и я приготовилась было услышать нечто не менее хвалебное. Но ожидания мои не оправдались.

– Ты принадлежишь мне, – заявил Собачья Шкура. – Я еще не овладел тобой, но ты принадлежишь мне.

Я была вынуждена согласиться с обоими утверждениями. Крепкие напитки, принятые в чрезмерном количестве, не идут мне на пользу, тем более когда в чашу подсыпано колдовское зелье. Вкусив их, я обнаружила в себе способность к продолжительной рвоте, от которой не проходит ни тяжесть в голове, ни непреодолимое желание заснуть.

И все же я не заснула. Большие пальцы рук, которыми сдавил мне шею тот, чьими одновременно гостями и пленниками мы были, послужили быстродействующим рвотным средством, а я, забыв о женственности, не стану скрывать от вас этого факта. Не менее эффективным рвотным средством были его колени у меня на груди и скребущие по моему животу ступни ног, если, конечно, можно так назвать конечности, скрывающиеся под одеждами и в туфлях колдуна.

Жиббю, Железноликий и Немой были лишены подобной возможности освободиться от яда. Так же как Виолетта ля Вьерж и ля Мамлон, если брать в расчет отпущенные им магом комплименты. Видимо, каждого из них должен был сразить недуг, но в разное время. Отрава, подмешанная в кубки, продолжала свою зловещую работу.

Пагубное воздействие яда порождало сновидения, которыми больше склонны хвастать мужчины, а не женщины, причем только в тех случаях, когда принимают эти фантазии за реальность. Маг, магус или архимаг Собачья Шкура, он же барон Цербер, сумел повергнуть нас в глубочайшее замешательство, чем он и хвастал теперь передо мной, поглаживая меня по щеке и завязывая узелки у меня на волосах.

Потом он снова парил в воздухе, проверяя, насколько крепко заснули остальные гости. Наконец Собачья Шкура и несколько его женщин вынесли Мамли и Девушку-Рыбу наружу, в ночную тьму. Ночь наступила вскоре после того, как завтрак наш был окончен, – такое случается, когда и мужчины и женщины начинают слишком часто заглядывать в кувшины и кубки. Странной была эта ночь, то и дело оглашаемая диким воем волков, медвежьим ворчанием и поскрипыванием костей, когда гора пускалась в пляс.

Мужчины, сопровождавшие меня в странствиях, нисколько не интересовали Собачью Шкуру. Он приказал охранникам оставить их там, где они лежали в крепких оковах сна.

К этому времени некоторые из его женщин вернулись. А может, вернулись и все; пересчитать их было для меня непосильной задачей. Меня, в отличие от остальных, они подняли без видимого усилия. Во всяком случае, мне так показалось. Я просто выплыла наружу, лежа на кончиках их пальцев.

Даже такому могущественному магу, как Раймон, приходится обходиться тем, что у него есть. Он может силой своего колдовства создавать в небесах дворцы, но они пригодны лишь для того, чтобы дивиться на них. Пожелай же он выстроить нечто настоящее, ему пришлось бы выламывать из скалы камни, как и любому из нас. А Собачья Шкура был не из тех, кто стал бы заниматься подобными вещами.

Поэтому-то он и угощал нас в зале, балками в котором служили ребра и где спасти от непогоды могла лишь сила его убеждения. А теперь его свита из худосочных, призрачных колдуний получила указание закинуть меня в одну из похожих на ульи готских лачуг, разбросанных по холму.

В лачуге той не было ничего, кроме закрытой двери, провалившегося пола, сальной свечи и колдуна Собачьей Шкуры.

Я не знаю, плыл ли он по воздуху впереди меня или просто спрятался там заранее. Но так или иначе, теперь я почувствовала, как его пальцы помогают мне освободиться от покрытых пятнами одежд.

Я не приняла бы его помощи, если бы несколько из его женщин не присутствовали при этой сцене, держа наготове смену чистой одежды. Платье, которое они принесли для меня, было из легкой, как паутина, ткани – нечто вроде брабандского кружева, выбеленного солью и солнечными лучами. Поскольку без этого одеяния я осталась бы совсем голой, я торопилась надеть его.

Облачение мое было прервано демонстрацией могущественной магической силы, заключенной в этом месте. Пол вдруг заговорил со мной. Еще не осмыслив до конца этот факт, я вдруг стала различать два голоса, один из которых что-то яростно вскрикивал, а другой сказал: «Себе на погибель обряжаешься ты в эти одежды».

Я застыла в нерешительности, ожидая от пола следующей подсказки. Оба голоса были женскими, а в том, что касается одежды, к женскому совету всегда стоит прислушаться.

Какое-то время пол просто ровно дышал. Потом захрапел. Потом снова вскрикнул. И голос, что разговаривал со мной до этого, произнес: «Если ты возьмешь одежды от моего господина, то его волшебство обязательно погубит тебя».

Мне показались знакомыми взвизгивания и рычание, но потребовалось еще некоторое время, чтобы узнать голос, потому что обладатель этого голоса на сей раз говорил весьма дельные вещи, что в последнее время крайне редко с ним случалось.

Мне почудилось, что пол зашевелился, но поручиться я бы не смогла, настолько неровным был свет, отбрасываемый свечой, и вдруг часть пола вздыбилась. «Тебе придется удовлетвориться мною», – заявил пол Раймону Собачьей Шкуре.

Чародей рассмеялся. В этот момент я была совершенно голой и, наверное, являла собой комичное зрелище. Так же как и пол. Поднявшаяся часть его, полностью одетая, стояла на ногах не очень твердо и вскоре устало опустилась, уже сильно напоминая мне ля Мамлон. Вторая половина пола, та, которая вскрикивала, была так же, как я, обнажена, и теперь в ней явственно узнавалась Девушка-Рыба. Она храпела и подергивалась всем телом. Она стрекотала и взвизгивала. Подобных звуков я не способна издавать, даже когда бодрствую.

На Собачью Шкуру же моя нагота произвела настолько сильное впечатление, что тело его в серединной части претерпело определенные магические превращения. Я говорю магические лишь потому, что в данном случае они происходили у мага, хотя вообще-то подобные явления могут случиться у каждого мужчины. Просто поразительно, что у той части человечества, которая низко склоняет голову в случае позора и которая так благочестива в своих молитвах, может вдруг образоваться внушительное вздутие на бедрах, выглядевшее не менее надменно, чем папа Иннокентий, взошедший на кафедру. Когда женщина осознает, что она способна вызывать такой потрясающий эффект, просто сбросив с себя одежды, у нее наверняка возникает сильное искушение повторить этот трюк. Но только не с Раймоном Собачьей Шкурой.

Вот уж чего я сейчас никак не испытывала, так это гордости за мою несомненную власть над ним. Скорее я была близка к обмороку, потому что уже слабо представляла, что со мной происходит. Мое нагое тело превратилось в туманный, все время ускользающий от глаз образ. Тело мое ниже шеи безвольно повисло, словно одежда на крючке, забытая мною и доступная для каждого, кто пожелает набросить ее на себя.

Я упала на пол, который перестал повизгивать и разговаривать. Видимо, для меня освобождали место. Едва коснувшись пола, я задремала, сквозь сон чувствуя, как руки Раймона ощупывают все мое тело, к счастью, не прикасаясь к шее.

Как это часто случалось во сне, мой Фантом заговорил со мною. Мне было очень приятно слышать его, а вдобавок я чувствовала, что, следуя его советам, смогу защитить себя.

– Если ты позволишь этому дьяволу прикоснуться к себе…

– Я ничего не могу с собой поделать, – простонала я, сходя с ума от желания, возбужденная присутствием Собачьей Шкуры и любовным зельем.

– Если он ляжет с тобой в постель, я никогда больше к тебе не явлюсь.

– Но я лежу не в постели, – жалобно сказала я.

– Нет, ты лежишь на мне. Это единственное положение тела, при котором мужчина может считать себя счастливым, – подала голос ля Мамлон.

Я очнулась, проспав всего лишь секунду, однако в достаточной степени пришла в чувство, чтобы понять: домогавшийся меня насильник сумел укротить свою похоть. Теперь он стоял у двери, дрожа всем телом, и в облике его больше не было ничего, наводящего на мысль о папе.

– Клянусь великим Сатаной, о моя леди Перроннель, клянусь самим рогатым богом, – твердил он, словно впав в экстаз, – у тебя есть защитник. Клянусь, я узнал Астерона из Двадцать Третьего Ранга, но это на так уж и важно. Кто бы он ни был, дело принимает другой оборот. Почему же ты скрыла, что проводишь каждую ночь с Огненным?

– Это тебя не касается, – отрезала я.

– Если хочешь знать, все мы разговариваем в своих снах, – жалобно простонала ля Мамлон и снова превратилась в пол.

– Какой Ритуал я выдумаю для тебя, Дева, теперь, зная, что ты невеста Сияющего! Какое соитие мы совершим! Мы вырвем с корнем целые леса. Мы обрушим башни. Мы вспугнем всех оленей. Ты будешь моей царицей Савской, а я твоим Соломоном.

– Я не подойду на эту роль из-за цвета кожи, – запротестовала я.

– Если только не отмоется, – согласилась со мной ля Мамлон.

Моя милая потаскушка была абсолютно права. После того как сгорели Безье, Ле-Бур и Ле-Кастелляр, кожа моя была сплошь покрыта сажей. Даже при отсутствии одежды я была голой не больше чем ведьма, облепленная мхом и перьями.

Тем временем снова потянуло чем-то горелым. То ли крестоносцы в цитадели уничтожали всякую память о моем кузене, то ли решили поступить надлежащим образом и вываривали его кости. А может быть, де Монфор поджег еще один город, желая погреться у огня. Что бы там ни было, дым наполнил лачугу, которую прежде обволакивало облако. А потом принесло и сажу.

В саже я почувствовала себе уютней, чем в облаке. В голове у меня шумело от заклинаний и любовного зелья. И поскольку я лежала на полу, мне оставалось лишь одно – уснуть.