– Если в этом лагере есть стена, значит, должны быть и ворота, – сказал Железноликий.

– Верно.

– Если же ворота действительно существуют, было бы благоразумнее запереть себя снаружи этой стены.

Граждане Нового Каркассона, несомненно, побаивались немилости де Монфора из-за моего присутствия в их городе. Имей они возможность преподнести ему в подарок мою голову на блюде или груди ля Мамлон на ручной тележке, безусловно так и поступили бы. Возможно, они как раз и собирались это сделать. Во всяком случае, по мере того, как солнце поднималось все выше, решимости у них прибавлялось.

– Нужно воспринимать жизнь такой, какова она есть, – посоветовал Соломон из Героны. – Торговля – вот на чем все держится. Они уже забрали у вас требюше. Что еще можно с вас взять?

Недолго думая, мы впятером взяли лошадей и повели их под уздцы. В руках мы сжимали мечи, как будто собирались перерезать бедным животным глотки, а потом позавтракать ими. Позади нас пританцовывала Девушка-Рыба, и вместе с ней нас было шестеро. Мы настояли, чтобы она оставила одежду в чересседельной сумке, которую нес на себе Пипи. Ходить обнаженной было для нее наиболее естественно, а следовательно, в таком виде она могла избежать всевозможных подозрений.

Добравшись до места, где следовало находиться воротам, мы вскочили на лошадей и во весь опор поскакали.

Теперь мы направились на юг, к великим горам, уже убеленным снегом. В предгорьях встречалось видимо-невидимо медведей. Жиббю приходилось тратить на них свои стрелы, зато взамен мы получили теплые плащи.

Мы убивали медведей, но были бессильны против их проклятий. Спросите у любой ведьмы, справьтесь у любого священника – вам скажут, что быть проклятым медведем означает попасть в полосу неприятностей. Мы освежевали первого медведя и оставили воронам его хрящи. Каркассон все еще оставался в пределах видимости, и мы наблюдали за тем, до какой степени сократилось по моей вине мужское население Ле-Бура и Ле-Кастелляра.

Местные жители отправили к де Монфору посольство, выражая глубочайшее раскаяние. Поскольку вылазки, предпринятые мною вместе с испанцами и раздевальщицами трупов, стоили ему примерно трети воинов, теперь, стремясь умилостивить де Монфора, к нему послали вдвое больше людей.

Самой зоркой среди нас была ля Мамлон. Занимаясь своим ремеслом лежа на спине, она разглядывала птиц и звезды, и взгляд ее лишь слегка замутнялся, если какой-нибудь старик пускал ветры.

Ля Мамлон, однако, отказалась смотреть на Каркассон, хотя благодаря ей мы могли бы узнать, что там происходит. Проклятая медведем, она сидела теперь в окружении ворон, браня на чем свет стоит Девушку-Рыбу.

Обнаженная Девушка-Рыба танцевала, стараясь задобрить оголенный скелет зверя, пока Немой пересыпал солью его шкуру.

Жиббю, как выяснилось, тоже отличался острым зрением. Я даже не подозревала, насколько молодые глаза скрываются под капюшоном этого бородача с холмиком на спине. Да меня это не слишком и занимало. Он был лучником и исповедовал религию, предметом поклонения в которой являются тис и ясень. Ему не позволялось ни иметь возлюбленную, ни близоруко рассматривать веснушки на женской груди. Зато он мог без усилий сосчитать струйки на удаленной скале или полюбоваться кристалликами, образующими облака, выделяясь среди всех своим редкостным даром. Как раз Жиббю и рассказал нам про миротворцев из Нового Каркассона. Наблюдая за участниками этой жертвенной процессии, ковылявшими в направлении цитадели, он пересказывал нам подробности увиденного.

Жиббю поведал, что выбор пал исключительно на стариков и калек, а потому процессия являла собой весьма жалкое зрелище. Большей частью это были люди с чрезмерно длинными зубами либо вообще беззубые, и, видимо, горький жребий выпал им, потому что они уже не могли получать от жизни такого же удовольствия, как молодые люди с отменным здоровьем и аппетитом.

– Ну и дурачье. – заметил Горбун, закончив описывать процессию. – На счету де Монфора уже семь тысяч смертей. У него вдосталь испанских трупов в испанских доспехах и множество трофейных испанских щитов. – Он засмеялся, но смех этот был не очень-то дружелюбен. – Прошлой ночью ты одержала великую победу, маленькая Дева.

Думал ли он тоже о медвежьих проклятиях?

Железноликий сплюнул. Он редко плевался – только забывшись или в пылу спора, потому что у такого существа, как он, слюна живет, подобно улитке, внутри его железного панциря. Потом он хмыкнул.

– Де Монфор не тронет поселенцев, – сказал он. – Если человек взобрался на ложе с прекрасной принцессой, он не заметит москита, впившегося ему в задницу.

Разговор был совершенно беспредметный, и я не преминула это заметить.

– Пятьдесят замков сдались неприятелю, чтобы противостоять крестоносцам, никто в них даже пальцем не пошевелил, Перроннель. Так станет ли де Монфор сокрушаться из-за того, что ты разломала несколько баллист и стащила какое-то там требюше? Весь Юг у него в руках, и члены его семьи, те, что помоложе, вкупе с друзьями, прижимают эти земли к своим чреслам. Да оно и к лучшему. Вскоре он станет господином Лангедока, и от него пойдет новая династия правителей.

– Этому не бывать, пока жив мой кузен, – выкрикнула я, – пока в его теле не угасло дыхание!

– Тебе потребуется помощь, – устало заметил Железноликий.

– Потому-то мы и должны отыскать моего господина, – вмешалась в разговор ля Мамлон. – Я знаю, что он тоже меня ищет. В небе уже слышен шелест его плаща.

Вздрогнув, я бросила взгляд в сторону холма Алариха, возвышающегося по правую руку от нас в некотором отдалении. Действительно подул ветер, но исходил он не от мага Собачьей Шкуры. Это был пиренейский ветер, холодный, как Король Мороз, сидящий в ледяной пещере.

– Само упоминание твоего господина – богохульство, – заявил Железноликий. – Я скорее разделил бы хлеб с дьяволом в преисподней. Думаю, нам стоит снова попытать счастья с Домиником из Каларуэги.

– Преподобный Доминик получил бы от меня соответствующее предложение, – сказала я, – если бы, по слухам, бастард Мерден не опередил нас. – Я дала своим спутникам некоторое время, чтобы хорошенько осмыслить этот факт, а потом продолжила: – Я объявляю, что мы поднимемся высоко в горы и перезимуем там с пастухами.

– Пастухи сейчас в Испании, вместе со своими овцами.

– Но их жены хранят домашние очаги в горных селениях и находят пропитание для своих детей. Найдут, надеюсь, и для нас. Крестоносцы не поведут армию в горы, пока там лежит снег. Кроме того, половина земель там принадлежит Англии, а половина – Арагону.

– Есть ли у тебя пергамент, в котором это записано, Дева? И еще один, где утверждается, что де Монфор придает этому хоть какое-то значение?

– Снег принадлежит небу, а не Англии, – заметил Жиббю. – А Педро Арагонский безответно влюблен в парочку женщин и потому путается с разными шлюхами.

– Все верно, – согласился Железноликий. – Мужчина, который кувыркается в постели с женщиной, не станет пересчитывать, сколько у него акров земли.

– Особенно если эта женщина – я, – вздохнула ля Мамлон.

Мы провели день и ночь в непроходимых дебрях, кишащих медведями, и, убив еще пятерых, освежевали туши, освободив их от проклятий и шкур, которые, натерев солью, затем надели на себя. В небе было видимо-невидимо тревожных предзнаменований, и Раймон Собачья Шкура, колдун из Брусса, поджидал нас совсем близко, на вершине холма Алариха.

Эту ночь я провела со своим Фантомом. Он придавил мне грудь, словно гора.

– Давай, – прошептал он, – давай! – И вдавил мои лопатки в землю.

Проснулась я на рассвете от звона металла. Над нами нависли свинцовые облака. Трава покрылась инеем, рытвины затянуло льдом. От осторожной поступи оленя поверхность земли вздрагивала, и спросонок показалось, что это топоры стучат о латы.

Жиббю был уже на ногах и успел зарядить лук. Не то мое сновидение разбудило его, не то мой страх.

Глаза наши пытались что-то отыскать в тумане, но там не было ровным счетом ничего.

Я прилегла на его плащ, чтобы согреться.

Ля Мамлон, Немой и Девушка-Рыба спали беспробудным сном среди груды отрезанных медвежьих конечностей и шкур, положив головы друг на друга.

Чуть поодаль расположился Железноликий. Или его доспехи. Я никогда не могла с уверенностью сказать, ложится он внутри доспехов или снаружи, так же как не знала, сотканы ли мои сны из тумана или это Железноликий морочит мне голову, являясь в образе Фантома.

Жиббю снова завалился спать, и я прикорнула на его горбу.

Услышав крик, доносившийся откуда-то издали, я проснулась, стараясь понять, сон это или явь. Звук этот напоминал зов, которым пастухи скликают своих собак или скот, а также отпугивают волков, но в нем не было слышно трелей. Готова поклясться, что это был крик человека, а не духа, и он заключал в себе какие-то слова. Но к тому моменту, когда я окончательно проснулась, слова эти уже растаяли у меня в памяти.

Звук, раздавшийся вслед за первым, уже, несомненно, не пригрезился мне. Несколько голосов слились в бессловесном вое, жутковатом и непонятном, но звучащем наяву. Этот вой был словно ответом на первый звук. Прокатившись над холмами, он все нарастал, хотя исходил из Каркассона, из замкнутого каменного пространства. То были скорбные стенания, издаваемые женщинами.

– Умерла какая-то важная персона, – заметил Жиббю.

Голоса зависли в тумане, словно зола, поднявшаяся вместе с дымом.

– Покойного оплакивают так, как он того заслуживает, но люди лишь изображают скорбь.

И тут подали голос доспехи Железноликого.

– Я слышал, как кто-то крикнул: «Транкавель!» – сказал он. – Твой кузен мертв, Перроннель. Поверь мне, я слышал, как люди кричали об этом по всей цитадели, и крик их подхватили в Новом Каркассоне.

Мой кузен был единственной значительной персоной в этих краях, и лишь его могли так горячо оплакивать женщины. Все это очень походило на правду, потому что в крестовом походе женщины не участвовали. Однако я не слышала, чтобы кто-то кричал: «Транкавель!» То же самое сказал и Жиббю, когда я спросила его об этом. Сердце у меня защемило от понимания того, что смерть Раймона-Роже вполне вероятна, хотя полной уверенности в этом еще не было. Во всяком случае, я так считала.

Немой проснулся и положил голову на доспехи Железноликого, а потом встал, хныкая и держась за уши.

До него Виолетта лежала так же, прильнув лицом к Железноликому, и ноги ее вздрагивали. Сейчас она кружила в медленном, печальном танце, словно олень, раненный стрелой, который балансирует на грани жизни и смерти, чувствуя, как силы постепенно покидают его.

Рот, запрятанный в доспехах, заговорил, обращаясь ко мне:

– Приложи ухо к моей груди, Дева, если уж ты не хочешь прильнуть губами к моему сердцу. Нет, ляг так же, как лежу я. Я спал в каменных выбоинах и берусь утверждать, что в костях моих отдавалось эхо, отражающееся от горы. Доспехи мои, от шлема до пят, от хохолка до набедренника, звенят как колокол, и это отголоски шума, доносящегося из Каркассона. И вот что я скажу тебе: твой молодой виконт мертв.

Небо надо мною потемнело. Заря стала розовато-лиловой – такой цвет можно увидеть в горах во время грозы.

Сквозь этот сумеречный свет я увидела невиданное существо крупнее самой большой птицы, пролетающее над нами, волоча за собой тень, точно оно вцепилось когтями в свою собственную смерть, а душу оставило в неприступном гнезде.

Я слышала шорох его крыльев и стоны моего кузена. И разглядела наконец, что за ноша была у него в когтях – увешанная железом груда мяса, напоминающая тела поверженных рыцарей, которыми мои мародерки обстреливали цитадель.

Призрачное видение, издав скрежещущий звук, скрылось из глаз.

– Дьявол! – произнесла я, опускаясь на колени подле Железноликого – или его доспехов – и прижимаясь ухом к его груди, как он просил меня сделать.

Я испытала блаженство, соприкоснувшись с исходящей от него силой. Очевидно, это были бродящие в земле колдовские чары, оставленные еще древними магами. В его доспехах я слышала отзвуки событий, происходящих в Каркассоне. Стук шагов на мощеных улицах, раздававшийся в полумиле отсюда. Лязг железа. Деревянные башмаки. Домашние тапочки. Я слушала так же, как до меня это делали Немой и Девушка-Рыба. Прислушивалась к крикам, негромким смешкам и оживленному шепоту.

Какой-то человек торжествующим криком оповещал жителей поселения о смерти моего кузена. И говорил, что, поскольку еретик мертв, за ересь теперь оплачено сполна.

– Дурак, – пробурчал Железноликий. – Дурак, который отламывал от своего королевства один золотой кусочек за другим и складывал в подол де Монфору. И где только была его голова. Похоже, он больше прислушивался к голосам, звучащим у него в утробе.

И снова раздался голос глашатая. Я не слышала, чтобы кто-то ответил на его слова.

Поселение находилось за рекой. Наша волшебная вена была перерезана.

– Дьявол, – заплакала я. – Ты – коварный дьявол, Ферблан. Сколько же горя ты мне принес!

Я все еще прижимала ухо к доспехам Железноликого, но он заглушил звуки, доносящиеся из Каркассона, рокотом собственных кишок. Потом рывком отстранил меня и резко поднялся, звеня латами.

– Теперь с эхом покончено, – сказал он. – Довольно, а то я уже начинаю глохнуть.

– Дьявол, дьявол! – твердила я срывающимся от рыданий голосом, оплакивая своего кузена.

– В «Откровениях Иоанна Златоуста» записано, – сказал Железноликий, – что дьявол способен делать все, кроме двух вещей: по-настоящему любить женщину и пускать ветры. – Он хихикнул. – Так вот, я клянусь, что люблю тебя, Перроннель, а еще клянусь, что только сейчас пустил ветры.

– А я клянусь, что помню его «Откровения» слово в слово. А еще клянусь, что ничего подобного там не встречалось.

Тут проснулась ля Мамлон и, как всегда, немедленно же заявила о себе.

– Сеньор Раймон-Роже мертв, – завыла она. – Моего любовника больше нет!

– Лгунья, – прошипела я громче, чем лебедь. – Он твой господин – бесспорно. Но твой любовник…

– И отец моего будущего ребенка, – выпалила она с более горделивым видом, чем гусыня.

– Твои беременности наступают так же неожиданно, как и заканчиваются, – заметил Железноликий.

– Но только не в этот раз. – Она пыжилась, раздувая живот, пока он не стал выпирать больше, чем ее необъятная грудь.

– Но женщина вынашивает ребенка девять месяцев, – настаивала я.

– В этих вопросах мать подчиняется своему ребенку, и маленький сеньор появится на белый свет тогда, когда ему заблагорассудится.

– Нам следовало оставить медведям их собственные шкуры и тем самым избежать этой недостойной перепалки, – проворчал Жиббю.

– Без шкур нам не обойтись, – заметил Железноликий. – Я скорее соглашусь лежать в тепле, слыша подобную перебранку, чем околеть от холода в тишине.

Мы разожгли огромный костер, чтобы душе кузена было светлее. А потом, не став разбираться, что же это было, ссора или просто легкая перебранка, я заставила всех пятерых преклонить колени.

Для Железноликого опуститься на колени оказалось делом довольно мудреным, кем бы он ни был: карликом, дьяволом или обезьяной, но в конце концов его полые ноги сложились, и он опустился на эти трубки, словно раненый паук. А я тем временем затянула молитву.

Считая себя в некотором роде женой Раймона-Роже и будущей матерью его ребенка, ля Мамлон обставила поминальную церемонию с необычайной пышностью. Заламывая руки, она простирала их к Господу, невероятно комичная в своей самозабвенности – казалось, предплечья ее связаны из шерсти. Если, ублажая мужчин, Мамли выгибала свои конечности хотя бы вполовину так же искуссно, как делала это для Господа, то немудрено, что она пользовалась таким огромным спросом.

Поскольку из нас лишь Бог ведал, какой сегодня день недели, я не знала, молится ли Мамли по-христиански или в соответствии с таинственным ритуалом, принятым у катаров. Губки ее надулись так, словно она лобызала задницу Раймона Собачьей Шкуры. В завораживающем мерцании костра на фоне по-прежнему темного неба она, похоже, сама уверовала в свою самозабвенную преданность.

Жиббю и Немому стояние на коленях удалось лучше, чем ей, потому что они делали это незаметно для окружающих. Девушка-Рыба на сей раз осталась недвижима.

Я отвела взгляд от горба Жиббю и, посмотрев на огонь, заметила очертания седьмой фигуры, присевшей на корточки у костра. Это был мой Фантом во плоти, румяный и цветущий, хотя и завернутый в траурный плащ с капюшоном. Завидев его, я прервала свои стенания и стала молить Господа о сражении. Пока я молилась, он исчез.

Это было скверное моление. Мы стояли на коленях возле скелета последнего из убитых нами медведей, и вполне возможно, что косолапый принес нам неудачу, став причиной нашего разлада. Он валялся на земле, словно мертвый рыцарь, с которого сняли доспехи, но забыли похоронить. Нечто подобное мне случалось видеть на картах, спрятанных у Мамли между ног.

Волк появился с другой стороны костра, понюхал пасть косолапого и принялся за еду. Тем самым он привлек еще с дюжину своих собратьев, которые какое-то время настороженно поглядывали на нас, а потом присоединились к пиршеству.

Волки плохи в большинстве случаев, но не во всех. Я слышала о пастухах, которые могли танцевать с волком, и оба при этом оставались невредимы, так же как и овцы. Но эти волки лакомились нашим медведем, и наглость их становилась опасной. Железноликий хоть и был недосягаем для волков, но пробормотал себе под нос, что они напоминают ему Ложь, вкушающую Раздор.

Батюшка говорил, что если позволить волку стащить твой ужин, то на завтрак он съест тебя самого. Берусь утверждать, что Жиббю всегда подозревал о существовании этого мудрого изречения, потому что он натянул тетиву на лук и заправил стрелу.

Тот волк, что пришел первым, зарычал на него, отгороженный огнем, и на зубах его заиграли отблески пламени. Жиббю выстрелил зверю в открытый рот, пригвоздив язык к пасти и вбив ложь обратно в его мозги. На следующую стрелу он наколол двух волков сразу, заставив их плясать бок о бок.

Итак, молитва за упокой души моего кузена продолжалась до тех пор, пока сам Господь не положил ей конец. Жиббю вставил третью стрелу, и мы поднялись на ноги в тот самый момент, когда волки бросились на нас всей стаей.

Я думала, что смертоносные стрелы Жиббю припугнут хищников. Три из них были сражены и не подавали никаких признаков жизни. Но волки живут стаей, а стаю запугать невозможно, – опять я цитирую батюшку, – потому что она лишена коллективного мозга.

Волки подобны крестоносцам де Монфора: если кому-то одному из них придет в голову сражаться, то единственный выход – перебить их всех до единого. Даже отступая, волк показывает тебе свою злобно ощерившуюся пасть.

Действуя, как и подобает стае, серые разбойники выбрали одного из нас. Намеченной жертвой стала ля Мамлон, но, должна заметить, для вдовы она достаточно быстро взяла себя в руки и успела отпрянуть в сторону, даже не расцепляя рук. Тогда волки не раздумывая бросились на Девушку-Рыбу, которая, танцуя, зависла в воздухе и оставалась там, пока Жиббю не подстрелил еще двух, а Железноликий не рассек морду третьего своим мечом. Немой еще раз отпустил тетиву и промахнулся. Когда чудовище грызет твои пальцы, нет времени перезаряжать арбалет, а потому Безгласый начал отбиваться, как и все остальные.

Когда вы бьетесь с волком, то стараетесь прижать подбородок к груди, чтобы защитить адамово яблоко, и втягиваете живот, опасаясь за кишки. Очень скоро вы теряете и то, и другое.

Дудочка заиграла громко и пискляво. Представьте себе свист, которым хозяин подзывает к себе собаку, потом переместитесь выше на несколько октав, и вы получите тот самый звук, который спас мне жизнь.

Вначале я подумала, что это смерть коснулась меня своим дыханием, потому что одежда моя на плече была разодрана и кожа под ней тоже. Ладони истекали кровью, снова открылась рана, полученная два дня назад. Я была уверена, что все мои друзья уже мертвы, за исключением разве что Ферблана, слишком близко подступившего к порогу, за которым наступает бессмертие, да к тому же облаченного в свои жестянки.

Волки не умеют считать. Да и мы тоже ошиблись в подсчетах. Та стая, что напала на нас, была лишь частью более крупной стаи. Вой, издаваемый нападавшими на нас волками, привлек сюда остальных, и в результате нам пришлось отбиваться уже от нескольких сотен зверей. Завязалась такая бойня, что вскоре я стояла на земле, устланной волчьими телами, словно ковром, и костер наш погас, заваленный ими.

А неведомые звуки продолжали колыхать воздух. Возможно, они раздавались внутри моего уха, но, откуда бы они ни исходили, смерть по-прежнему продолжала наигрывать свои мелодии на маленькой дудочке. И тогда я взглянула вверх.

И не увидела ничего, кроме волков. А за волчьими трупами, под которыми оказались погребены и наш костер, и останки медведя, я увидела нечто еще более страшное: живых волков, обступивших меня, образуя множество концентрических колец. Некоторые сидели, свесив языки, другие, наклонив голову, зализывали раны, а потом, выпрямившись, зевали, демонстрируя свои зубы.

Жиббю стоял возле меня, залитый кровью. Все его тело кровоточило, за исключением разве что горба. Данная часть его, конечно же, не пострадала от клыков, так же как прежде оставалась неуязвимой для стрел, потому что, как писал некто мудрый, умирает только сам человек, недостатки же его живут вечно, переходя по наследству к сыновьям и внукам.

Железноликий направился ко мне, прихрамывая. У него тоже был физический недостаток, полученный от кого-то в наследство.

Остальные мои соратники лежали вповалку, стеная и всхлипывая.

Один из волков был невероятно огромен. И так ростом с доброго медведя, поднявшись на задние лапы, он напоминал высоченного человека. Живот его был бледным и лишенным шерсти, оголенный член затвердел, несмотря на то, что спереди он был вымазан запекшейся кровью.

В несколько прыжков одолев расстояние до камня, лежащего у огня, волк остановился, по-прежнему балансируя на задних лапах. Он завыл, и остальные волки вторили ему таким же воем, а потом снял с себя голову.

– Мамли, моя Шлюха Ночи, – воскликнул он, – Перроннель, моя Королева Луны. Сегодня ночью мы будем пировать на Аларихе. А начиная с завтрашнего дня и до скончания века Шлюха станет править на правах моей суженой. А чем будет заниматься Дева? – Он прыгнул ко мне и выхватил меч из моих рук. – Сначала посмотрим, чему эти горы тебя научат.

Уступить натиску волков и быть съеденным заживо – это одно дело. А испытывать благоговейный страх при встрече с непонятным существом вроде мага Собачьей Шкуры – совсем другое. Некоторые из нас снова приготовились сражаться.

Я лишилась меча. Колчан Жиббю был пуст. Железноликого покусали через локтевые сочленения доспехов, и что-то густое и красное капало из него – более густое, чем мне приходилось видеть когда-либо прежде. Нечто, более похожее не на вино, а на раздавленный виноград или даже на кровь.

Пока мы пребывали в нерешительности, волки без особого труда схватили нас. А точнее, нас связали люди в волчьих шкурах и волчьих масках, и самое неприятное, что у них были пальцы со звериными когтями. Лапы слишком неуклюжи, чтобы движения их могли показаться оскорбительными, не важно, снаружи они находятся или под твоей одеждой. Правда, настоящие волки, вместе с ряженными в волков, издавали такое рычание, что ощущения мои притупились. Следующее, что мне запомнилось, – это как меня связали ползучим побегом и, поместив в самую середину ощетинившейся клыками и кинжалами стаи, потащили к холму Аларих, в то время как Раймон Собачья Шкура, взгромоздившись передними лапами на камень и пень, нес какую-то ахинею, будто меня околдовали и заковали в магические цепи.

Обыкновенная магическая чушь. Связали меня то ли ползучим побегом, что ли скрученными вместе ивовыми лозами, в которых не было ни тени волшебства. Попробуйте обмотать себя такой штукой, а потом пусть за другой конец ухватится пара дюжин рук.

Посмотрим, получится ли у вас идти не в том направлении, в котором вас тянут.

Друзья мои, оглохшие от рычания и ударов в гонги, ослепленные танцем и пламенем факелов, ковыляли позади и по обе стороны от меня. Сначала нас поднимали по уступам в скале, а затем по лестницам, уводящим в облака.