Философы спорят о том, сколько ложечек росы добавить к каждой щепотке звездной пыли, чтобы создать гриб. Я знаю только одно: чтобы поджарить омлет с этим грибом, потребуется одна женщина и одна курица, несущая яйца.

В тот вечер в нашем распоряжении оказалась не просто роса – нас окружали лужи, хотя не требуется особого волшебства, чтобы после бури появились лужи и чтобы они слились в пруды и озера.

Нас удивляло то, что, мчась под мокрой луной, мы видели утонувших кроликов, ежей, змей и распластанных птиц, напоминавших опавшие листья.

А потом, словно кому-то этих чудес могло показаться недостаточно, мы наткнулись на самца оленя, которого молния сразила наповал, словно стрела Жиббю.

У Горбуна хватило скромности заметить, что выстрелом из лука можно лишь убить зверя, но отнюдь не зажарить.

Он спешился и взвалил мертвую тушу поперек своей лошади.

– Да, это предзнаменование, – сказал Железноликий Немому, как будто соглашаясь с чем-то уже сказанным. – Но я христианин, и поэтому пусть никто не говорит мне, что предвещает сей знак.

Уж не означает ли это, в страхе подумала я, что вода остудила боевой пыл защитников нового Каркассона, и они, вымокшие до нитки, не только перестали помышлять о решающем бое, но даже находятся, подобно этому оленю, в безвыходном положении.

Однако когда мы добрались туда, я увидела нечто гораздо худшее. В свете занимающейся зари мне стало ясно, что лучше бы уж мне думать о грибах. Перед нами предстали наросты весьма схожего свойства. Несколько капель дождя преобразили военный лагерь подобно тому, как вечерняя роса превращает коричневое поле в зеленое, покрывая его мясистыми шляпками молодых грибков и здоровенными пахучими поганками размером с блюдце.

Стоя на высоком берегу реки Од, я в изумлении рассматривала крыши из тряпок или досок, водруженные на вертикальные жерди и груды камней. Под ними, защищаясь от воды, мужчины начали воздвигать стены, а некоторые даже приноровились лепить кирпичи из соломы и глины.

Правда, веки мои уже смыкались от усталости, и мягкий свет забрезжившей зари раздражал зрение, но, как я не терла глаза, изменить картину, явившуюся моему взору, мне не удалось. За одну ночь новый Каркассон превратился в город, словно каждый из жителей Ле-Бурга и Ле-Кастелляра, подобно навозному жуку, собирал великий мусор, чтобы воссоздать вокруг себя хоть крошечный кусочек своего собственного дома. Даже когда за цитаделью поднялось яркое солнце, я так и не нашла никакого другого объяснения происшедшему. Пришли дожди, и вместо того чтобы с мечами в руках попытаться отвоевать принадлежащее им, трусы пустили корни.

– Де Монфору такое вряд ли пришлось бы по вкусу, – отметила я. – Жаль только, что он далеко и не может положить всему этому конец.

– Я молю лишь о палящем солнце, – сказал Железноликий, – или о ветре, несущем с собой всевозможных кусачих тварей вроде мошек и комаров, способных выгнать их наружу. Если они останутся в своих жилищах, женщины наверняка начнут шить подушки, а мужчины будут лишь совокупляться с женщинами.

– Верно, – согласился Жиббю. – Они целую неделю прожили без того и другого и наверняка истосковались по подушкам, тем более что ночи становятся все длиннее.

– Просто чудо, – сказала я, – что после такого дождя река не вышла из берегов.

А она действительно не вышла. Поток окрасился в коричневый цвет, но по-прежнему доходил лишь до камышовых зарослей и прибрежных валунов.

– Все это потому, что река берет начало высоко в горах, – сказал Железноликий, – а в Пиренеях, ясное дело, никакой бури не было, иначе мы увидели бы снег на горах.

Мужчины из чужих стран всегда разговаривают так. Видимо, это относится к демонам.

Девственница-Виолетта несказанно обрадовалась нашему возвращению. Она постоянно держала на огне кастрюлю с водой, потому что ля Мамлон грозилась родить с минуты на минуту, хотя и проходила беременной всего лишь день и ночь. Теперь, когда стены росли подобно грибам, мысль о материнстве показалась ей куда какой привлекательной, а кроме всего прочего, она снова вернулась к ремеслу шлюхи.

– За дверьми мне лучше работается, – всегда говорила она, – особенно когда в комнате темно. Я могу проникнуть в самые сокровенные мужские фантазии, а мужчины в такой обстановке действуют гораздо решительней.

Итак, Девушка-Рыба оказалась наедине с кастрюлей горячей воды, в которую совершенно нечего было опустить. Жиббю вручил ей заднюю ногу от оленьей туши, и нам оставалось лишь молиться, чтобы ля Мамлон заплатили за работу кореньями и луковицами.

Железноликий уволок скелет, чтобы накормить ополченцев, а я взяла вторую ногу, дабы поощрить своих мародерок.

Мы замыслили атаковать противника, переправившись через реку, и захватить остров, на котором крестоносцы расположили свою артиллерию. Однако прежде всего предстояло ожесточить наших людей, пока они не обустроились здесь для уютной жизни, и заставить де Монфора обозлиться на них.

Железноликий не добился ни малейшего результата, хотя собственноручно и колотил в барабан, пока Немой высвистывал хриплые ноты на своей дудке, а Жиббю пытался поднять боевой дух, лающим голосом отдавая невразумительные команды, от которых мужчина волнуется сильнее, чем петух от вида курятника, полного несушек.

– Если мы возьмемся за оружие, нам несдобровать, – заявил один из ополченцев, – Де Монфор обещал подвесить нас всех за яйца и повыкалывать глаза.

– Да-да, так и будет, – поддержал его другой. – А значит, он подвесит нас за глазницы и станет дергать за яйца, будто это четки или засахаренные фрукты.

– Ну вы и хватили! – возразил Железноликий. – Да цена им куда меньше! Будь вы мужчинами, обхватили бы круп коней ляжками, прижались бы своими белыми хлебами к седлам, водрузили бы поверх них маленькие тугие задницы и вместе со мной устремились бы через реку. Ну, что скажете на это, мои храбрецы?

– То же, что мы сказали гонцу от графини Транкавель.

Это было для нас новостью, и Железноликий, естественно, разволновался.

– Она посылает вам свои приказы? – воскликнул он.

– Графиня посылает к нам тысячу конных рыцарей из Испании и, так же как и вы, приказывает отправиться вместе с ними.

– Так где же этот гонец и что сталось с его посланием?

Они мрачно замотали головами, указывая куда-то подбородками с тем многозначительным видом, который обычно напускают на себя мужчины, когда чем-то втайне гордятся.

Железноликий взглянул в ту сторону, куда указывал палец Жиббю. В толпе раздевальщиц трупов он разглядел отменного качества доспехи и ногу в башмаке для верховой езды, покрытом красивейшей вышивкой.

– Поехал, да в дороге открылся у него кашель, – ядовито хихикнул кто-то в толпе.

– Именно так, генерал. Кусок железа застрял в горле.

– Кусок холодной стали, негодяи вы этакие! А как насчет приказа? Собираетесь присоединиться к испанцам, посланным графиней Транкавель?

Мужчины молча пристально рассматривали Железноликого, не произнося ни слова, как будто прикидывали, не отдать ли и его на поживу мародеркам. И столь выразительны были их взгляды, что Жиббю положил стрелу на тетиву лука, а Железноликий нащупал рукоять своего меча.

Но тут Немой отвлек внимание этих негодяев, непостижимым образом достав клинок из своей дудки. Клинок оказался куда длиннее дудки, и, даже если его приняли за обыкновенного фокусника, ловкость, с какой он проделал трюк, повергла окружающих в изумление, поскольку человек обычно пасует перед чудесами. Когда же неугомонный маленький гермафродит вытащил все из той же дудки и швырнул к ногам зрителей змею, длинную, как лошадиная кишка, они были побеждены. Не навсегда, конечно, а лишь на мгновение, потребовавшееся, чтобы понять: змея мертва.

В это мгновение подбежали Мамли ля Мамлон и Девушка-Рыба, обе одновременно и шлюхи и ведьмы.

– Каждому мужчине, который догонит меня, тело мое обойдется в пучок салата, – или даже в один листик, – прокричала Мамли и, пройдясь колесом, бросилась наутек.

Девушка-Рыба же издала неподражаемое, присущее лишь ей одной щебетание, при этом извиваясь всем телом. Глядя на эти волнообразные движения, стоящие в ряд мужчины тут же превратились в шеренгу копьеносцев с оружием наизготовку.

Виолетта побежала следом за ля Мамлон, крутя сальто. Половина мужского населения Лангедока припустилась за ней на раскоряченных ногах. А другая половина обогнала ее, преследуя Мамли.

– Я уж подумал было, что эти варвары меня прикончат, – с облегчением вздохнул Железноликий.

Ля Мамлон никогда не злоупотребляла своей властью над мужчинами. Она заставила собственных преследователей и тех, кто гнался за Виолеттой ля Вьерж, трусцой обежать лагерь, а потом вернула в лоно семьи, к женам, которым, несомненно, они могли еще пригодиться, после того как шитье подушек будет закончено. Однако для Железноликого они явно не представляли ни малейшей пользы.

В этот момент я наблюдала, как мои раздевателыцицы трупов управляются с телом рыцаря из Арагона. Это был приятный молодой человек. На горле его зияла жуткая рана, обширная, как бычий рот, ставшая, разумеется, причиной его смерти. Срывая с него доспехи, мародерки собирались затем связать его конечности и запечь труп – так уж принято было в Нормандии обращаться с останками благородных людей. От них оставляли лишь аккуратную белую кучку костей, по которой члены семьи не могли определить, пал ли их родственник от копья, или слег от прыща.

Не с ним одним обошлись по-варварски, многих мужчин, скончавшихся за последние несколько дождливых дней от поноса и брошенных в лужах женами и друзьями, постигла та же участь.

Вокруг меня валялось столько сетей и сорванных с трупов одежд, да к тому же валил такой густой дым, что лошадь моя то и дело спотыкалась о вороха тряпья.

Да, на этот раз мне не повезло. Еще вчера они набрали достаточно трупов, не переправляясь на тот берег. Сегодня же трупов оказалось не просто достаточно, их было навалом. Такое изобилие более всего располагало к тому, чтобы, усевшись поверх добытого добра, любоваться им.

– Поскакать вслед за тобой и твоим испанским возлюбленным? – с издевкой переспросила одна из мародерок. – Оказаться под предводительством любезного дружка-иноземца, который носит свои жестянки не снимая?

– Он вовсе не мой возлюбленный, – зло огрызнулась я, – и уж тем более не любовник. Вы же сами только что сказали: он никогда не сбрасывает доспехи.

– А вот некоторые могут рассказать кое-что другое.

– Да, я могу рассказать. И вот что я тебе скажу, девочка, хотя, наверное, ты и без меня это знаешь. Там, где панцирь его тверже всего, ты найдешь самый сладкий кусок мяса!

Непросто деве, ставшей воином, снести насмешки других женщин, а уж тем более когда собственные подруги принимаются поливать ее грязью. С яростным криком развернув Нано, я галопом погнала его к реке.

Конечно, броситься в одиночку на укрепления крестоносцев было заведомым самоубийством, но я из тех женщин, которых невзгоды повергают в безрассудную храбрость. Моя миссия к преподобному Доминику окончилась неудачей, кузена я так и не спасла. Ну что же, мне остается умереть, а бедняга Нано пускай угодит в цыганский котел.

Единственное, чего я не приняла в расчет, так же как и мои мародерки, так это расстеленные сети и тряпки, сваленные повсюду.

В тот момент, когда Нано развернулся, чтобы поскакать навстречу подвигу, на седло его намотался кусок бечевки, легкий как паутина и прочный, как путы, удерживающие Тантала.

Эта бечевка осадила бедного Нано, но только на мгновение.

В этот же миг нервущаяся паутина словно хомут стянула сеть, через которую проходила, и внутри, наподобие стайки тунцов, выловленных в морских глубинах, оказались и трупы, и мародерки.

Мертвых швырнуло из стороны в сторону, живые запрыгали, пытаясь устоять на земле, покрытой сетью. Преодолев изначальное сопротивление этой груды живых и мертвых тел, Нано пошел резвым галопом, увлекая ее за собой. Никакая лошадь не ведет себя так целеустремленно, как испуганный мерин.

Мы двигались в том направлении, в каком и собирались, согласно нашему плану – к острову, расположенному посреди реки, острову Жиббю, на котором крестоносцы разместили пращи, леверы и прочие военные машины.

Я совершенно не подозревала, что скачу в таком сопровождении. Правда, чувствовала: бедняга Нано напрягается так, словно тянет за собой повозку, поставленную на тормоза, но решила, что он просто обессилел под тяжким бременем моих горестных переживаний, умноженным вспышкой ярости.

Наконец Нано вступил в реку. Холодная вода и усеивающие дно острые камни заставили мародерок неистово завыть, в предчувствии битвы; похоже, и трупы, проснувшись, присоединились к ним.

Услышав крики за спиной, я испытала те же чувства, что возникли бы в душе у любого предводителя в подобной ситуации. Я ринулась вперед не раздумывая, не оборачиваясь, не зная, сколько людей пошло за мной, но с полной уверенностью, что такие люди обязательно найдутся. И не ошиблась – они действительно с готовностью бросились вслед за мной, потому что живую их часть составляли женщины.

Мы преодолели реку неудержимым рывком, и то обстоятельство, что мои попутчики были без лошадей, лишь взвинтило темп нашей атаки.

Неприятеля на острове Жиббю оказалось предостаточно. Некоторые воины выскочили просто из любопытства поглазеть на нас, с набитыми сыром ртами, на ходу продевая руки в рукава кольчуг. Те из них, кто закончил завтракать или уже успел умыться, – а таких было большинство, – выстроились в правильный боевой порядок, ощетинившись копьями и арбалетами, с мечами в руках и топориками за спиной, по последней военной моде. Как и подобает опытным воинам, они не выказывали ни малейшей предрасположенности обратиться в бегство при виде наступающего противника. Отчасти потому, что отлично знали: в тяжелых доспехах все равно далеко не убежишь, но главным образом по той простой причине, что тут же смекнули: на каждого из моих храбрецов их приходится примерно дюжины по три. Это не считая подкрепления, которое непременно пришлют из цитадели, расположенной у них за спиной, как только решат, что в том есть необходимость.

Нано подо мною задыхался и хрипел, напрягая последние силы. Я слышала, как капитан обратился к крестоносцам со словами: «Веселей, мои храбрые лучники. Цельтесь в этот призрак, да хорошенько цельтесь! Вспомните стрельбу по тому берегу и возьмите пониже. Готовы? Стреляй!»

Шквал дротиков обрушился на реку чуть впереди меня. Несколько этих смертоносных снарядов запрыгало по поверхности воды, словно плоские камни, пущенные мальчишками, вызывая смятение и ярость у тех, кто ринулся вслед за мной. Что же касается остальных дротиков, то из-за них изрядный косяк крупной форели закачался на поверхности воды кверху брюхом. Рыбины выпрыгнули на поверхность, приняв смертоносную тучу за рой мальков, но ухватили зубами нечто покрупнее.

На этом стрельба со стороны обороняющихся закончилась. Слабая женщина вполне успеет сварить яйцо за то время, пока сильный мужчина перезаряжает свой арбалет, и потому я знала, что мой маленький отряд располагает теперь для переправы временем, достаточным, чтобы намазать масло на хлеб.

Да будет благословен Господь, все святые, архангелы, ангелы, серафимы, херувимы, домовые, а также все вотчины и суверенные державы за то, что не нашлось среди них стрелков с обычными длинными луками из тиса или ясеня. За то время, пока эти ребята натягивали пружины, Жиббю успел бы перестрелять целую армию. Что он и сделал, а если не он, то какой-то другой, не менее достойный лучник из тех, что находились у меня за спиной. Крестоносцы валились наземь один за другим. Присевшие возле своего оружия, они глупой сосредоточенностью до смешного напоминали курицу-молодку, тужащуюся снести яйцо, хотя не были способны даже на это.

Перейти реку вброд оказалось делом нелегким, особенно для Нано, который, оставляя меня в полном неведении, тянул за собой такой груз, что сердце его вполне могло бы разорваться. Атака есть атака, поверьте мне на слово. Пусть от врага вас отделяет всего лишь десять шагов – вам кажется, что на каждый шаг уходит час. Вы словно погружаетесь в вечность, успевая за миг помолиться, вспомнить родителей и отбросить хорошие манеры, которые матушка усердно прививала вам в детстве.

В тот день цель моя была как никогда ясна мне: захватить осадное орудие и начать дробить стены каркассонской цитадели. Разъяренные грохотом, вражеские воины решатся на вылазку и тем самым дадут нам возможность проникнуть внутрь. По крайней мере, грохот этот будет сладостной музыкой отдаваться в ушах кузена и хоть немного обнадежит его.

Строя смелые планы, я продиралась сквозь мокрые водоросли, потом карабкалась по сухим камням, волоча за собой когорту своих невольных соратников.

И нос к носу столкнулась с копьем, за которым прятался напуганный крестоносец. Когда я срезала ломоть мяса с его подбородка, меч мой рассек веревку, привязывающую ко мне моих товарищей, и сеть распахнулась.

Я больше не возглавляла отряд. Все двадцать моих мародерок, обогнав меня, устремились вперед шумной, суетливой толпой. И только тут я поняла, что положило начало нашей величественной в своем безрассудстве атаке.

– Боже праведный, – закричала одна из них, – до чего же щедрый подарок преподнесла северянам эта краснобайствующая корова – весь наш ночной урожай трупов.

– Клянусь бородой святого Петра, ты абсолютно права, – поддержала ее другая. – Придется нам самим убить еще кого-нибудь, а не то наши дети будут голодать!

Перестав колотить воина с алебардой о поперечину требюше, я увидела множество обнаженных тел, плывущих по течению, а среди них – гонца от виконтессы Транкавель, посланного сюда из Арагона. Он по-прежнему был в своем роскошном одеянии, правда, теперь изрядно подпорченном водой и острыми камнями. Лежа среди камышей с застывшей на лице усмешкой, рыцарь напоминал горгулью, украшающую манускрипт.

Зрелище это потрясло меня до глубины души. Вернее, не столько само зрелище, сколько количество слов, которое потребовалось, чтобы описать его. В то время как я намертво вцепилась в кольчугу и яйца моего противника, заставляя его лбом и зубами отщеплять кусочки от поперечины требюше, троица крестоносцев, вооруженных двуручными мечами, пыталась одновременно лишить меня головы, перерубить в коленях и в талии, что для женщины, конечно, довольно неприятная процедура.

Если бы мне противостоял один человек или тридцать три, выстроившихся в шеренгу, то к описываемому моменту я давно была бы мертва и рассечена на множество крошечных кусочков. Но, нападая скопом, они лишь мешали друг другу. Два меча, столкнувшись, отскочили друг от друга, точно передо мной была пара итальянцев, упражняющихся в фехтовании, а третий меч разрубил крестоносца, за которого я схватилась, на две половинки, даже не попортив его великолепной кольчуги – нижняя часть туловища просто выпала из нее, к моему несказанному удивлению.

Мечи крестоносцев были великолепно отточены (возможно, перед началом моей атаки они готовились освежевать медведя или снять щетину с быка), но родившееся в пылу битвы предание о том, что рухнувшее под мощным натиском требюше размозжило головы множеству защитников острова, все-таки не больше чем предание. Так же как и то, что, завладев их мечами, я затем в щепки изрубила все осадные орудия крестоносцев. История предпочитает подобные слухи, нежели мое собственное изложение событий. Я же утверждаю, что ничего подобного не делала, а ведь я как-никак там была.

Действительно, все три меча, принадлежавшие моим противникам, вонзались в раму катапульты, когда я с диким воем металась между ее подпорок, а эти варвары стремились разрубить меня на части. Но клинки эти причинили ей еще меньше видимых повреждений, чем зубы парня, лежащего на земле в виде двух половинок.

Дождавшись, когда мечи надежно увязнут в дереве, я выскочила, чтобы прикончить нападавших. Не знаю, я ли была тому причиной или вид их товарища, который все еще корчился, стараясь воссоединить части своего тела, но безусловно произошло нечто, оказавшее довольно любопытное воздействие на их боевой дух. Не успела я воткнуть меч в одного из них, как он тут же выскочил из его внутренностей, словно из ножен, потому что все трое обратились в бегство.

А стоило побежать троим, как вслед за ними припустилась сотня. В этот момент битва была уже выиграна. Оставалось лишь довершить начатое.

Устремившийся с противоположного берега нам на помощь Железноликий являл собой довольно устрашающее зрелище, особенно пока переправлялся через реку. Наверное, то же самое вы испытали бы, повстречав омара, сидящего верхом на лошади, или компанию супниц, галопирующих на козлах.

Целая ватага юнцов прибилась к нему, когда у них на глазах стали совершаться такие героические деяния. Молодежь, яйца которой еще не испытали, что такое выбросить семя, не пугалась угроз де Монфора.

К ним присоединилось и несколько двадцатипятилетних парней, включая Лисью Морду, которые поняли, что за атаку Железноликого им все равно суждено поплатиться своими причиндалами, согласно обещаниям щедрых на расправу северян.

Они вскочили на лошадей, не испытывая ничего, кроме отчаяния, которое вскоре сменилось мрачным буйством, порожденным пониманием непреложной истины: им не придется испытать страшной боли и кусать простыни только в одном случае – если они объединятся и, пока сохранялась такая возможность, совершат массовое самоубийство. А для этого нужно немедленно броситься на шеренгу крестоносцев, ибо, расставшись со своими причиндалами, мужчина теряет естественный балласт, придающий ему устойчивость при верховой езде. Безусловно, подумали они и о своих женах. Лучше уж с честью пасть в бою, чем терпеть сварливую жену, язык которой доставляет не меньше мучений, чем раскаленное железо или щипцы для пытки. А вели их в бой трое молодых сквайров из Монтади и Ансрюна, отлично знавшие, что, если они не будут воевать каждый день, то довольно скоро запас тем, обсуждаемых ими за завтраком, иссякнет.

Итак, три человека, а за ними еще сорок устремились вперед, не видя перед собой никого, кроме сонма моих гарпий, отдав себя под предводительство безликого дьявола в странных доспехах. Он же, как всегда, сидел на лошади, напоминающей хорька-переростка и вовлекающей людей в разговор, в то время как всадник дурил им голову такими диковинными вещами, как голос, вещающий отдельно от тела, и прочими трюками из арсенала черной магии, слишком непристойными, чтобы их описывать. Не все из них были творчеством Железноликого. Некоторые придумывала его лошадь.

Главным героем и, несомненно, вдохновителем этой вспомогательной атаки, затеянной мужчинами, был Жиббю.

Как только Горбун опустошил свой колчан, стараясь хоть как-то поддержать мою безрассудную вылазку, он понял, в какую переделку угодила я со своими женщинами. Повыдергивав из груди его стрелы, крестоносцы облачились в доспехи и перегруппировались для ответного удара.

Недолго думая, Горбун согнал вместе всех лошадей, какие только были, и устремился с ними через реку, чтобы женщины обратно смогли переправиться верхом, захватив с собой столько трупов, сколько им будет под силу унести.

Это и отвлекло внимание защитников. Они могли дать лошадиному нашествию лишь одно разумное объяснение: всадники либо спрятались у них под животами, либо плывут сзади, держась за конские хвосты. Арбалетчики к этому времени перезарядили оружие и держали его на изготовку. Они выпустили все дротики по кавалерии Жиббю, нанеся ей немалый урон. Правда, этим бедным животным все равно приходилось томиться в лагере в ожидании, пока их съедят. Не знаю, обсуждала ли лошадь Железноликого эту тему с оставшимися в живых товарищами, но берусь утверждать, что вид у лошадей был философский. С пеной на губах, они выбрались на берег, придя на выручку моим женщинам.

Но никакая помощь тем не требовалась. Они столь решительно бросились к орудиям крестоносцев, как будто имели дело с собственным изобретением. Женщины управлялись с ними, как некогда батюшка со своей мельницей, то есть по наитию. Не тратя времени даром, они принялись выдавливать крестоносцев из доспехов, прокручивая в воротах огромных баллист или сплющивая под противовесами требюше.

Каких только новых способов ведения войны не придумали мои женщины! К примеру, они обстреливали цитадель из катапульты, заряжая ее телами крестоносцев. Две женщины загоняли рыцаря в желоб, используя ножницы для разделывания трупов, затем третья перерезала бечеву или дергала за рычаг, посылая крестоносца в заоблачные выси, в сторону Пиренеев, где он гордо парил над землей вместе с орлами и коршунами.

Изобретение это мои мародерки оценили по достоинству, и вслед за одним в воздух взлетела еще сотня.

Лишь на пороге смерти несчастные парни с горечью осознали, как жестоко ошибались их отцы, которые, усадив на колени своих юных отпрысков, внушили им, что женщины совершенно не разбираются в машинах.

К тому времени ля Мамлон уже обучила меня всем премудростям обращения с требюше. Он метает снаряды под строго фиксированным углом, именуемым «магическим». Если верить ля Мамлон, артиллеристы вымеряют этот угол по линии, проходящей через ее промежность и соединяющей ее «о-го-го» с верхней бедренной костью. Подразумевается, что при этом она лежит на боку, вытянув ноги. Этим, по мнению ля Мамлон, и определяется повышенный спрос на нее среди военных. Без нее артиллеристы просто не смогут точно навести орудия.

Поскольку эти ужасные машины, сметающие все подряд, всегда посылали смертоносные снаряды под одним и тем же углом, в том месте, где снаряды эти приземлялись, их, должно быть, скопилось изрядное количество.

Заряжая метательную чашу рыцарем, мои женщины давали ему верный шанс залететь во внутренний двор замка цитадели, откуда он прямиком попадал в соборный склеп.

Без доспехов, в одной лишь рубахе, хлопающей его по лодыжкам, крестоносец поднимался выше, пролетал меньшее расстояние и, соответственно, дольше оставался в воздухе.

Да чего же милые звуки издавали эти летуны – примерно такие же, как птенцы чайки или дудочка Немого, когда он брал на ней верхние ноты. Падали они где попало, а некоторые, говорят, вообще не возвращались на землю, унесенные птицами или поглощенные облаками.

Надо признаться, не все крестоносцы разбежались или при помощи собственных осадных орудий присоединились к стаям перелетных птиц, кружащим вокруг нас. Двое из них, все еще оставаясь в седлах, пытались раздавить меня между щитами, потому что, как сказал один из них: «У меня меч не поднимается на женщину!»

Мне нечего было возразить на это утверждение. Рука моя, державшая меч, была намертво прижата к нему, и я не могла пустить в ход оружие; что же касается Нано, то его, похоже, смущало присутствие жеребцов, подступивших с обеих сторон.

Тут словно по волшебству появилась лошадь Железноликого и принялась выяснять у своих собратьев, несущих на себе крестоносцев, насколько незыблема их вера в Святую Троицу. Вопрос этот едва ли смутил лошадей, на уровне инстинкта придерживающихся ортодоксальных воззрений, но зато привел в замешательство ездоков, которых Немой тут же выбил из седел бердышом.

Сразу после столь поразительно внезапного и решительного нападения на нас с Железноликим и шестьюдесятью с половиной воинами насел неприятель, да так яростно, что гибель показалась нам неминуемой. Горевшие решимостью вражеские воины значительно превосходили нас численностью; если бы им удалось оттеснить нас на оконечность острова и зарядить свои баллисты, они, безусловно, превратились бы в грозную силу.

Спасло нас лишь появление крестьян, переправившихся по воде, чтобы прийти нам на выручку. Я подчеркиваю: по воде, потому что пока на берегу кипел бой, с рекой стали происходить довольно странные катаклизмы. На исходе лета Од выглядел слабым ручейком, который тихо струился, напоминая сброшенную змеей кожу. Теперь же вода, скопившаяся после ночной бури, стала прибывать, заполняя русло, и река уже поигрывала мускулами.

Вскоре она превратилась в полноводный коричневый поток, переправляться через который стало небезопасно. Оставался лишь один брод вблизи острова, и, к счастью, мы удерживали его в своих руках, иначе свежие подкрепления так и не подошли бы к нам на помощь.

Новый отряд состоял из мужчин, погнавшихся за ля Мамлон, и женщин, которые в свою очередь побежали за мужчинами. Было совершенно очевидно, что ее первоначальный замысел претерпел существенные изменения.

Она отвлекла внимание мужчин, угрожавших прикончить Железноликого, зазывно демонстрируя им обнаженные части своего полного тайн тела. Мужчины стали преследовать Мамли, а вечная русалка Виолетта ля Вьерж, отплясывающая бок о бок с нею, решительно повела их к законным женам.

Жены же в большинстве своем принялись на них орать, вместо того чтобы схватить покрепче да уложить рядом с собой на подушки. Ни одному мужчине не понравится, когда на него кричат, поэтому чуть ли не все они предпочли бежать дальше, преследуя Мамли и Девушку-Рыбу. Жены пустились следом, не переставая орать и ругаться, а такой крик – очень действенный боевой клич, он звучит гораздо более убедительно, чем обычные подбадривания.

Едва прозвучал этот боевой клич, ля Мамлон решила извлечь пользу из крайне удачно сложившейся стратегической ситуации и без промедления переправиться через становящийся все более полноводным Од. Ее атака превзошла по мощи мою собственную, потому что к ней присоединились Железноликий и Жиббю. К тому же за ней по пятам гналось все население Нового Каркассона.

Атака ля Мамлон прямо-таки захлестнула остров; река, в которую разом ринулось столько тяжело дышавших людей, стала еще полноводней, и вода заливала теперь верхушки камышей, доходя нам до щиколоток.

Крестоносцы сосредоточили все свое внимание на персоне ля Мамлон и преследующей ее толпе. Выстрелить из лука по поблескивающим бедрам и симметричным округлостям вздыбившейся груди выходящей из воды Мамли показалось им делом таким же немыслимым, как выпустить стрелу в появившуюся из бурного потока Афродиту. Гораздо более подходящей мишенью представлялась им толпа жителей Нового Каркассона, по которым они и открыли стрельбу, тут же попав в нескольких человек.

А потом между ними пронеслась ля Мамлон, подобная смерчу. Некоторые утверждали, что она бросилась в атаку совершенно голая. Некоторые – что тело ее было прикрыто рыбацкой сетью. Согласно третьему утверждению веснушки на ее коже прикрывала кольчуга. Ходили слухи о покровах из волос, косах, заплетенных из воздушных струй, рыбьих чешуйках, лисьих хвостах и змеях. Еще одна версия гласила, что шлюха по имени Виолетта ля Вьерж обвилась вокруг ее шеи наподобие шарфа или что они вдвоем скакали на лошади, причем обнажена была только Девушка-Рыба, сидевшая спереди.

Некоторые, ставя под угрозу мою репутацию, поговаривали, будто это вообще не ля Мамлон, а я собственной персоной скакала на неприятеля с лоном, таким же оголенным, как каменистая поверхность Черной Горы, и с распущенными волосами, которые в этот момент посветлели. Не останавливало болтунов даже то, что я там присутствовала и рубила их испанским мечом.

Но что делать дальше, когда тысячи ног и сотни копыт топчут крошечное пространство островка? Правда, эта проблема заботила скорее крестоносцев, чем нас. После появления ля Мамлон мы просто задавили их своей численностью. Некоторые крестоносцы отступили в узкий канал, находящийся у них за спиной, и стали вброд пробираться к барбикану цитадели. Но большинство воинов не смогли убежать, а потому оказались в руках женщин. Женщины бросились сюда, намереваясь хорошенько отстегать собственных мужей, но теперь им под горячую руку подвернулись крестоносцы. Тех же, кому удавалось избежать нападок разгневанных жен, валили наземь мужчины, горевшие желанием слиться своими телами с телом ля Мамлон. Похоть настолько затуманила их взор, что они уже не могли отличить женщин, окутанных речными водорослями, от воинов в железных доспехах.

Уже не в первый раз появление ля Мамлон приводило к тому, что на земле образовывалась груда извивающихся тел. Но сейчас – я была уверена в этом абсолютно – нежная шлюха не лежала ни под одним из них.

Крестоносцы явно были ошарашены, но мы сражались безо всякого плана и без единого командования, поэтому наш успех не мог длиться бесконечно. Несомненно, мы убили многих неприятелей. Раздевальщицы трупов с лихвой выместили на них свой гнев, показав изощренную жестокость.

Однако, к нашему несчастью, северяне были людьми привычными к изощренности и жестокости. И довольно стойкими. Любому женатому мужчине вспышки ярости не в диковинку, особенно если жена его – англичанка. Поэтому им потребовалось не слишком много времени, чтобы восстановить боевой порядок, привести из цитадели, расположенной за рекой, свежих лошадей и снова устремиться на нас.

Многие мужчины и большинство раздевальщиц трупов уже покидали поле боя. Мародерки, которые, собственно, и развязали этот бой, плыли теперь позади лошадей Жиббю, нагруженных трофеями: окровавленными кусками разрубленного мяса и покореженными доспехами. А на противоположном берегу, вдоль всей излучины реки Од, стояли жены, призывающие своих мужей перейти от ратных подвигов к не менее горячим схваткам на супружеском ложе.

Возникло короткое замешательство, а потом, как это часто случается на войне, ночь как-то неожиданно опустилась на нас. Я оказалась почти в полном одиночестве на острове, кишащем неприятелем. У меня был Нано. Испарина на спине. Испанский меч. Подле меня находился Железноликий, хохот которого перекрывал рев боевых труб, в то время как лошадь его смущала противостоящих ей жеребцов, высвистывая какие-то немыслимые ноты. Немой был рядом, а также Мамли, и с ней следовало поделиться лошадью. Я приготовилась организованно отступить, как сделала бы моя матушка.

Жиббю взял Нано под уздцы и повел к воде.

Луна была полной, и я берусь утверждать, что вдогонку нам полетели стрелы. Увидев на своем мече кровь, я почувствовала то радостное изнеможение, которое, должно быть, испытывает только что родившая женщина. Нано то плыл, то шел вброд, а я полоскала меч в реке.

– Взгляни-ка туда, Дева! – Железноликий схватил меня за руку, едва мы выбрались на берег.

Перед нами стояла группа всадников, столь же великолепных при лунном свете, как те, что прискакали с королем Педро Арагонским.

Итак, враг попал на наш берег раньше нас, и теперь десять шеренг, по сто человек в каждой, на свежих лошадях, ожидали нас на возвышении. Неужели это конец?

К счастью, волосы мои остались сухими. Я повела головой, стряхивая звездную пыль и грязь, приставшую ко мне в пылу сражения, и поскакала им навстречу, как сделала бы матушка. Сидевшая впереди меня Мамли соскользнула с лошади и растворилась во тьме.

А я в сопровождении троих друзей скакала к этим всадникам, не чувствуя ничего, кроме досады. Я так и не спасла своего кузена и знала, что теперь его не спасет никто. Не справилась я и еще с одной важной задачей. Нам не удалось захватить баллисту или требюше, хотя мы разрушили несколько машин и опробовали остальные.

Так или иначе, сейчас предстоит драться.

– Можно построиться в виде маленького круга, – предложила я, – тогда им хотя бы придется с нами повозиться. – Я видела, как солдаты убивали папу, который дрался в одиночестве. Нас же четверо, а среди врагов – ни одного лучника. Голыми руками нас не взять. – Давайте встанем в круг, – убеждала я своих товарищей, с усталым безразличием скакавших вперед.

– Магический круг? – поинтересовался Железноликий и воскликнул: – Да ведь это же испанское подкрепление, Перроннель, чужеземцы, посланные женой твоего кузена!

Прежде чем я успела осмыслить его слова, арагонские рыцари подъехали и отсалютовали в мою честь. Приветствие было достаточно дружелюбным и совершенно не напоминало выпад мечом. Что же касается слов, то они повергли меня в некоторое смятение. Раздуваясь от гордости, рыцарь путался в лангедокских словах, манерой говорить напоминая дворовую челядь. Язык его ворочался во рту столь неуклюже, что казалось, будто он старается приблизиться ко мне, подтягивая самого себя за волосы.

Неожиданно я обнаружила, что, сама не зная почему, присосалась к своей руке, сжимающей меч. До меня словно сквозь туман донеслись слова всадника, предлагавшего повести конницу через реку и обрушить мощный удар на остров и на цитадель.

– Поезжайте к мосту, – сказала я. – У вас достаточно людей, чтобы овладеть им. Потом вы проскачете под стенами цитадели и нападете на крестоносцев, что на острове, с тыла, где река уже, а участок для переправы самый широкий.

Жиббю пробурчал, что он поддерживает мой план, а Железноликий лишь удивленно хмыкнул.

Я снова прильнула губами к руке. Теперь мне стало ясно, почему я это делаю. На предплечье, чуть выше запястья, алела резаная рана. Хотя я и омыла меч в воде, пока переправлялась через Од, но узорчатый клинок снова истекал кровью, словно по велению злых сил. Оказывается, это была моя собственная кровь.

Заметив рану, Немой тут же бросился ко мне, чтобы перевязать руку. Он настоял на своем, хотя я предпочитала отсасывать кровь. Батюшка частенько говаривал, что я зализываю раны, как кошка.

– Блестящая идея, – заключил рыцарь из Арагона и спросил, обращаясь к Железноликому: – А что вы думаете об этом плане?

– Женщины лучше проявляют себя в качестве полководцев, чем мужчины, – сказал тот.

Несмотря на насмешливый тон, изрек он сущую правду. Мы более привычны к управлению людьми, чем мужчины. Мужчине за свою жизнь зачастую не приходится делать что-либо более сложное, нежели приготовить блюдо из ревеня – разве что подгонять кухарок, накрывающих стол перед пиршеством. Мужчина способен лишь поедать приготовленное другими, да еще умудряется половину уронить себе на грудь – и это при том, что, в отличие от женщины, у него спереди нет выпирающих частей.

– Что же, удачи вам, – сказала я рыцарю. – Пусть Бог поведет вас, но только не я. Мне пришлось водить людей в атаку на протяжении всего сегодняшнего дня, и рассудок мой уже помутился от крови.

Железноликий пробормотал что-то вполголоса, а потом резко сказал:

– Ты должна быть с ними, Перроннель. Это ваше семейное дело. Им нужно, чтобы среди них был один из родственников вашего кузена, а мужчин в вашей семье больше не осталось.

– Иностранцы не пойдут за женщиной.

– Обязательно пойдут. В истории такое случается сплошь и рядом. Волосы твои – словно боевое знамя. Так покажи им свои длинные светлые локоны.

Тут к нам подъехала ля Мамлон верхом на Пипи, как никогда смахивающем сейчас на ее павшего ослика.

– Раймон де Брусе оберегает тебя своими чарами, – успокоила она. – Так что бояться тебе нечего. Ты уготована для него самого.

– Господь всемилостивый защитит меня.

– Он не уберег даже собственного сына, так что говорить о тебе?

Возможно, именно мысль о Раймоне де Бруссе заставила меня поскакать вместе с испанцами. Хотя вряд ли. Так или иначе, пришпорив коня, я помчалась к мосту, впереди тысячи рыцарей. Я не возглавила их, я просто стала их талисманом, и прекрасно это понимала. А на что, собственно, еще способна женщина? Железноликий говорил о боевом знамени. Но от боевого знамени можно и отказаться.

Когда мы скакали к оконечности лагеря под непривычный лязг чужеземных доспехов и режущие слух голоса, произносящие слова на чужом языке, кто-то закричал: «Дева!» Крик этот тут же был подхвачен: «Наша Дева Гор!» Это восклицание показалось мне глупым. На самом деле я пришла с мельницы, стоящей на ровном участке земли у неторопливой речки.

Кричали ополченцы Железноликого. Теперь они готовы были скакать навстречу славе, скрывавшейся под надежным покровом темноты. Мы располагали некоторым подобием армии. Правда, нам противостояли все участники крестового похода.

Железноликий ускакал к своим людям. Мне уже предложили ехать перед головным отрядом, и теперь я опережала всех шагов на двадцать. Мамли – благослови Господь эту милую дурочку – примчалась, чтобы быть рядом со мной.

Мы приближались к мосту, охраняемому лучниками и командами баллист, а также приданным им в подкрепление отрядом, ощетинившимся копьями. Выпусти они по нам все стрелы разом, мы тут же полегли бы замертво. Многие действительно вскоре умерли: когда меч проткнул им кишки или топор раскроил череп – именно так обычно предпочитает умирать воин. Дротик, проткнувший горло, или стрела, завязшая в завтраке, меньше нравятся людям, сделавшим войну своей профессией, для которых достойное окончание ратной жизни – предмет гордости.

Лучники на мосту были настроены не менее решительно, чем копьеносцы и команды баллист. Они наблюдали, как мы с ля Мамлон приближаемся к ним, и старательно целились, но вдруг разбежались.

Я не слышала, чтобы кто-либо из историков винил их за это.

Поскольку в воображении врага мой образ и образ ля Мамлон слились воедино, нас стали наделять сверхъестественной силой. Мало того, что я ездила верхом на обезьяне, способной превращаться в лошадь, у меня вдобавок были светлые волосы, которые становились еще светлее в разгар сражения. Я, оказывается, могла сбрасывать одежды и снова облачаться в них за один взмах меча – этим-то якобы и объяснялось то, что многим я привиделась нагая. Правда, без одежды я почему-то была в десять раз толще, чем в плаще, украшенном гербом и под грудой доспехов, но это осталось незамеченным.

В неприятельском стане о моей груди, которая на самом деле была лишь приятной выпуклостью под блузкой, говорили, будто это пара осадных платформ со стенобитными таранами. До меня уже доносились обрывки этих разговоров и дробь, выстукиваемая зубами.

Вдыхая морозный ночной воздух, я слышала, как крестоносцы перекликаются друг с другом, сообщая, будто я могу скакать по поверхности воды.

Когда мы предприняли первую вылазку через реку, русло было почти безводно и повсюду торчали сухие камни, лишь на некоторых метелках камыша поблескивали капельки влаги. Мой образ, запечатленный их памятью в тот первый раз, когда я мчалась на них, они поместили в бурлящие воды, которые видели перед собою теперь. Мне приписали сверхъестественную силу Венеры и Христа, из которых лишь один – Создатель во плоти – существовал на самом деле. А посему они опустили оружие и бросились наутек. Я проскакала через мост словно во сне. Меня нисколько не занимало, обратились ли враги в бегство или собираются сражаться. Я слишком устала, чтобы меня что-нибудь могло интересовать, к тому же голова моя кружилась от потери крови, вытекающей из раненой руки.

И это оказалось к лучшему, потому что последующие несколько минут стали бы для меня гораздо более неприятными, находись я в полном сознании.

Мне в жизни приходилось видеть немало героев, но лишь шесть или семь героинь-женщин. А теперь, когда я сказала это, позвольте мне отдать должное смуглым рыцарям из Арагона. Они резвым галопом проследовали за мной от моста до барбикана, и если бы я умела скакать на лошади, сидя задом наперед, то получила бы возможность любоваться этим воистину героическим зрелищем.

Над нами возвышалась громада цитадели. Луна стояла высоко в небе, за крепостью, поэтому мы прекрасно видели ее очертания, но совершенно не могли разглядеть крепостных стен.

Я услышала, как какой-то человек, стоящий под этими стенами, закричал: «Де Монфор!»

И крик этот был подхвачен многочисленным хором голосов. А потом, даже сквозь шум, издаваемый нашим воинством, я услышала, как кто-то поскакал на наш левый фланг. Если бы до этого не выкрикнули: «Де Монфор!» – я подумала бы, что это лишь стук копыт наших собственных лошадей, эхом возвратившийся от стен цитадели.

Вслед за этим раздался звон металла о металл, топот конских копыт, внезапно обрывающийся – так бывает, когда лошади сшибаются друг с другом.

Только что мы скакали, построившись в фалангу, а теперь строй наш почти надвое рассекла колонна всадников, налетевшая с фланга. Она то ли внезапно выскочила из цитадели, то ли заранее притаилась в тени крепостных стен.

– Де Монфор! – снова послышалось из темноты.

– Транкавель! Арагон! – закричали в ответ. Потом до меня донеслось ржание наших лошадей и то, в чем всегда сильны перепуганные мужчины, – ругательства.

Засадой руководил лично Симон де Монфор. Меня нисколько не удивляло, что он вернулся из Пезана. Кость, которую он прошлой ночью обсасывал в часовне Святой Магдалины, не создавала впечатления, что ее хватит надолго.

Я осадила Нано и повернула назад, чтобы отыскать де Монфора. При первой же возможности я не преминула бы дать ему попробовать на вкус мой меч и заставила бы позавтракать собственными зубами. Но для героини я слишком неуверенно правила лошадью. Да и вообще с трудом удерживалась в седле.

Испанцы развернулись и теперь храбро и решительно, как и подобает умелым воинам, давали отпор неприятелю, наступающему с фланга, – об этом говорил стук оружия о щиты и немыслимое переплетение копий.

Колонна крестоносцев перестроилась. То же самое сделала и наша фаланга, половина которой находилась в тени, отбрасываемой стенами, а половина – на залитой лунным светом площадке. И тут весь гобелен будто переткали заново. В какой-то момент противники разъехались, унося на остриях копий звездный свет. Но вскоре снова сошлись и принялись ткать лунные полотна, а потом размашистыми стежками шить кровавые рубахи.

Две сотни людей из Лангедока сражались храбро – нимало в этом не сомневаюсь, – но вряд ли у кого-нибудь, кроме возглавлявшего их Железноликого, были копья, потому выглядели они не очень-то внушительно и довольно скоро у них возникло непреодолимое желание отступить к мосту.

Поскольку в тот момент мост уже тщательно охранялся, через него нужно было пробиваться. Так они и поступили, и это стало для нас огромной удачей. Испанцы за короткое время потеряли множество воинов. Те шли на смерть с готовностью, даже с легкостью, и без видимого сожаления, считая ее обычным делом. Вскоре кто-то заиграл на трубе. Полагая, что это приказ отступать, я последовала трубному зову.

Арагонские всадники отступали даже еще более слаженно, чем атаковали противника, поскольку теперь приходилось управляться с гораздо меньшим числом людей, к тому же куда меньше стало и командиров, лишь вносящих сумятицу в ряды тех, кто уцелел. Чувствуй я себя немного лучше, непременно воспользовалась бы подходящим случаем лучше понять законы, по которым развивается война, но одно открытие все же сделала: за ходом сражения довольно легко наблюдать, а люди с готовностью ложатся на землю и зачастую никогда уже больше не поднимаются. Кроме того, я уяснила, что есть определенная цена, которую приходится платить.

Как только мост остался позади, ко мне подскакал арагонский рыцарь.

– Ты прекрасно вела нас в атаку, – сказал он. – Стоит тебе пронестись перед строем и испустить боевой клич: «Транкавель!» – и мои люди пойдут за тобой хоть на край света.

– Благодарю, – ответила я. Рука моя нестерпимо болела, но кровь перестала сочиться из раны.

– Теперь они ждут награды. Надеюсь, ты не станешь возражать, что лишь сотня из них претендует на нее. – Он улыбнулся и наклонился, чтобы обнять меня, как это принято у товарищей по оружию.

– Если ты не против, я стану первым. – Он хихикнул и принялся расстегиваться, точно человек способен совершить подобную манипуляцию, сидя верхом. – Я хорошо знаю своих ребят и люблю их как братьев, но терпеть не могу, когда меня опережают.

Только оказавшись в его крепких объятиях я поняла, насколько ослабела. Для меня стало подлинным откровением то, что мужчина способен следовать за женщиной лишь с одной-единственной целью.

Справедливости ради следует добавить, что я не имела возможности расплатиться с ними золотом или на худой конец испечь им пирог.

Железноликий убрал ладонь арагонского рыцаря с моей руки и сказал:

– Жиббю стащил для нас требюше.

Арагонский рыцарь снова ухватился за мою руку. Хорошо еще, что здесь был Железноликий, готовый встать на мою защиту.

– Ему пришлось сплавать за орудием, – объяснил Ферблан, однако не стал убирать руку рыцаря во второй раз.

– Этот человек хочет, чтобы я отдала свою девственность его всадникам, – запротестовала я.

– Жиббю привязал к ней кусок веревки, – твердил свое Железноликий, фыркая.

– Он говорит, что его люди собираются меня трахнуть, – настаивала я.

– Сейчас мы вытягиваем ее на берег, – продолжил Железноликий.

– После того, как он сделает это сам, – не сдавалась я.

– А ты думала, они станут вызволять твоего кузена задаром? – наконец отреагировал он на мои слова.

– Но они ведь и не спасли его!

– Виконтесса Транкавель наверняка упомянула о вознаграждении, посылая их сюда из Испании.

– Это ее муж, – зарыдала я. – Пусть она и расплачивается сама.

– Но сейчас перед ними только твои плоть и кровь, Дева моя. Подумай, какие преимущества это тебе даст. Если ты позволишь этим людям сделать с тобой то, что они хотят, я утрачу право называть тебя Девой.

У меня настолько сильно кружилась голова, что я вполне могла поддаться такому искушению. Тем не менее Железноликий в конце концов отбросил руку рыцаря и заговорил с ним весьма сурово:

– Между товарищами по оружию недопустимо плотское влечение, а тем более разврат, худший вид коего являет собой совокупление. Судный день ожидает нас немедленно после этого или уж никак не позже, чем через неделю.

Это заявление нисколько не поколебало арагонского рыцаря в его решимости. Он предпочел просто не понять сказанного.

– Кай? – произнес он. Этот звук испанцы издают, когда им хочется оскалиться на тебя. Думаю, что «Кай» – имя святого, причем явно обладающего дурным нравом.

То ли обращение рыцаря к святому, то ли оскаленные зубы побудили его людей собраться вокруг нас и даже приняться размахивать пиками.

– Эта девушка невинна, – терпеливо объяснял Железноликий. – Таких осталось совсем немного. Враг бежал от нее, потому что она обладает сверхъестественной силой. Тот, кто поскачет вместе с ней, будет защищен ее девственностью. Неужели вы способны запятнать такой талисман?

Испанцы заявили, что способны, а некоторые из них снова упомянули Кая, который, очевидно, был весьма сговорчивым святым.

Многие из нас устали. Флаги их повисли, копья сникли. Доспехи покрылись ржавчиной, а кони обросли коростой.

Собственное разношерстное ополчение Железноликого теперь расположилось неподалеку от нас, вытащив наконец из реки требюше. Помимо всего прочего, они принесли луки и стрелы, подобранные на поле боя, воспользовавшись явным преимуществом над сидящими на лошадях знатными господами, которым не позволялось прикасаться к сим недостойным предметам.

– Лишь то, что вы скакали позади Девы, позволило вам избежать опасности, отделавшись лишь легким испугом, – тем временем продолжал Железноликий. – При таких обстоятельствах потерять убитыми всего лишь шесть сотен и двух человек – это просто чудо.

– Мы лишились семи сотен и трех десятков всадников, – поправил его рыцарь из Арагона. – Нас осталось немногим более двухсот.

– Вы можете снова поскакать вслед за ней.

Увидев множество луков и стрел, рыцари заколебались. Кроме того, подле меня появился Жиббю, мокрый и горбатый, держащий в руках лук с заправленной стрелой. Это было уже слишком для арагонцев.

– Я омою им раны и заставлю затвердеть и подняться их копья, – раздался хорошо знакомый мне голос. Оказывается, ля Мамлон была уже тут как тут, в чистой одежде и с развевающимися волосами. Поскольку многие люди считали, что она – это я, такой поворот событий оказался на редкость удачным, и я была спасена окончательно.

Для арагонцев все завершилось не менее удачно. Мне говорили, что лишать девственности в темноте – дело достаточно хлопотное и нет никаких оснований считать, что в случае со мной обошлось бы без осложнений.

Не знаю, какие чувства испытали испанцы. Но для меня наступивший рассвет стал моментом величайшего разочарования. Батюшка говаривал, что мельница в определенном смысле схожа с ночным горшком, который матушка хранила в расшитой коробке. Эта штука – прекрасное изобретение, но она не может сделать для тебя всего.

Требюше Жиббю тоже было великолепным изобретением, но и оно не могло решить всех наших проблем.

Горожане устроили собрание, на котором порешили, что предоставляют нам полное право использовать машину в наших бесплодных начинаниях, имеющих целью спасти моего кузена, и от души пожелали успеха. Однако, не испытывая к нам особых симпатий, они не очень-то заботились о том, что именно станем мы использовать в качестве метательных снарядов.

Камень лучше всего разбивать камнем. Но нам не позволили стрелять камнями, потому что это был строительный материал. Равно как и лошадьми, годящимися в пищу.

Соломон из Героны предложил нам использовать для этой цели стариков. Но на основании собственного опыта, приобретенного на острове, мы знали: из-за малого веса они не обладают достаточной пробивной силой – разве что запускать их в доспехах или верхом на лошадях.

– Мы можем набивать их гетры землей, – подал идею Железноликий.

– Земля – строительный материал, – возразил ему наместник Нового Каркассона.

Волей-неволей мы утратили интерес к требюше, и оно тут же исчезло, потому что тоже могло послужить строительным материалом.