Когда мы вновь оказались в дыму и вони нашего лагеря, Мамли отправилась помыться, а я помчалась к группе мужчин, которые пахли почти так же, как и я.

Увидев меня, они стали плеваться, как будто бы этим признавали факт моего появления.

– Я только что от молодого Транкавеля, – вскричала я. – Он умирает в руках этих завоевателей. Я видела его своими собственными глазами.

– Я тоже однажды видел его, – заметил какой-то недотепа с лисьим носом и струпьями на коленях. – Плащ, расшитый цветами, развевался у него на плечах, ибо виконт ехал на красивой, рослой и очень резвой лошади.

– Ты слышал о нем и после этого, – запротестовала я. – Ты знаешь, что в Ле-Буре и Ле-Кастелляре он отличился в нашем главном сражении. Ты видел его в доспехах и с мечом в руке. Ты видел, как он спасал твою жену и детишек от пожара и стремился защитить всю ту гнусную выгребную яму, в которой ты жил.

При этих словах малый посмотрел на меня как-то странно. Из него получился бы отличный лис, если бы к такому носу ему еще и зубы.

– Вы умеете убеждать, госпожа, – бросил он. – И знаете, как подойти к мужчине. Но правда состоит в том, что я ничего подобного не видел. Я видел только ораву всадников в железных шлемах, которые, судя по их лицам, могли быть и аристократами, и огородными пугалами и даже привидениями с виноградников.

Он принялся расчесывать свои струпья с таким видом, будто получил их в бою.

– Я даже слыхал, что среди них были и женщины – женщины, сражавшиеся мечами. Если поверить в это, то после можно верить всему подряд.

– Раймон-Роже при смерти, – сказала я, стараясь не отходить от своей главной темы.

– Я и сам недалеко от нее, – пробурчал какой-то юнец. – Скоро пойдет дождь. Стены нам здесь строить не разрешают, а крышу сделать не из чего.

– Интересно, что сталось с его плащом и лошадью? – вопросил Лисий Нос. – Я бы с удовольствием сожрал эту лошадь, до последней капли подливки.

– Он щедро наградит и плащами, и лошадьми того, кто его спасет, – пообещала я.

– Но только не из цитадели, – сказал Лисий Нос. – Она неприступна, а иначе бы они не стали ее забирать.

За этими мудрыми словами последовали новые плевки. Мерзавцы продолжали свое занятие, не думая о том, что именно страдания моего кузена позволили им наполнить рты влагой, достаточной для этих бесконечных плевков.

Я пыталась объяснить им все это, но тщетно. Из глупого положения, в которое я попала, меня вытащил Соломон из Героны, сидящий весь в черном и потому такой же незаметный, как ворон на вечнозеленом дереве.

– Нам всем трудно понять смысл этого крестового похода, – признался он. – А если человек не может что-либо понять, то ничего уж тут не поделаешь! Я говорю не только за себя, единственного во всем Лангедоке человека без крайней плоти, но и за вас, Перроннель де Сен-Тибери, единственную женщину с мужским характером и отвагой в той же самой стране.

Этим взвешенным заявлением он вернул мне уважение к себе самой, и я, как и всякая другая женщина на моем месте, почувствовала себя заметно лучше.

К сожалению, он еще не закончил.

– Так как же нам определить, чью сторону принять, если граф Раймунд Тулузский ухитряется быть на обеих сразу?

– Мой кузен знает, на чьей стороне выступает он, – упорствовала я. – Он принадлежит самому себе, а все мы – ему.

– Что касается меня, то во мне он владеет разве что крайней плотью, – мрачно ответил Соломон, – а я оставил ее в Героне.

– Так что же ее кузен? – осведомился у него Лисий Нос.

– Одна из его частей принадлежит графу Тулузскому, правда, я забыл какая, а все остальные, включая жену и отпрыска, принадлежат королю Испании Педро. И оба они заявляют, что Симон де Монфор может забрать его себе.

– Король Педро – испанец, – заявила я.

– Вот тут вы добрались до сути, – заметил Соломон, – до самой сути. Странно, что никто не сделал этого ранее.

– А что касается Раймунда Тулузского, то у моего кузена вдвое больше замков, чем у него.

– Верно, – согласился Соломон, – только у графа Тулузского вдесятеро больше борделей, и до сего дня крестоносцы не захватили ни одного из них.

Итак, эти трусы совсем не рвались в бой, и я отправилась упрашивать их жен, чтобы они заставили мужей изменить свое решение.

Направляясь к ним, чтобы заручиться помощью всех амазонок и мародерок, которых только удастся найти, я споткнулась о лежащее на земле тело, одетое в доспехи. К своему ужасу, я узнала Железноликого. Если бы воры не украли его меч и не сорвали эмблему, то его боевой наряд можно было бы считать целым.

Осознав, что эти раскинутые и разрозненные голова и конечности – не что иное, как бренные останки существа, называвшего себя лордом Фербланом, я пришла в отчаяние. Поскольку Железноликий однажды спас мою жизнь, мне приличествовало именовать его этим присвоенным титулом. Но так или иначе, передо мной лежало все, что осталось от моего лорда Жестяного, а может, и все, что он когда-либо представлял собой.

У меня возникло искушение представить, что он просто заснул, но никто, даже демон не укладывается спать с отделенной от туловища головой, которую к тому же расклевывает пара ворон.

Содержимое его жестянки для мозгов, видно, пришлось им настолько по вкусу, что эта парочка суетливых обжор совершенно не собиралась улетать – я буквально вытрясла их из его железного черепа. Они отлетели на некоторое расстояние, а потом вернулись и опять забрались в него. Мне пришлось стучать по шлему кулаками, а потом долбануть их длинным камнем. Я не могла не проявить настойчивости.

Я намеревалась воздать моему другу должное. Он не ластился ко мне, как Немой, и не держался со мной с грубовато-добродушным юмором, подобно Горбуну Жиббю. Он относился ко мне так же внимательно, как первый из них, и так же грубовато, как второй, словно он мой отец. Я не скажу, что он был мне отцом. Ни одна женщина не пожелает назвать батюшкой металлический ящик, а уж тем более – демона. Он – хоть и не казался мужчиной – как-никак спас мне жизнь, а еще больше сделал для Девушки-Рыбы, подвигнув Виолетту ля Вьерж петь слаще малиновки, охраняющей свое гнездо, – настолько проворен оказался его хвост.

Ее-то, конечно, здесь и в помине не было. Так случалось всегда, стоило ей только понадобиться миру. Я плакала в одиночестве.

Грудная клетка Железноликого оказалась совершенно пустой. В ней я нашла лишь какую-то гнусную гущу – не то ржавчину, не то сгустившийся пот, не то еще какие-то останки жизнедеятельности смертного или бессмертного создания, тем более что оно обитало внутри доспехов. Птицы уже склевали все то, что являлось им самим. Если, конечно – как я и подозревала, – он вообще когда-нибудь находился в доспехах.

В рукавах его доспехов тоже ничего не было, за исключением свернувшегося змеей кусочка пергамента, который я обнаружила в одном из них и приняла за кожу Железноликого. Единственным доказательством того, что совсем недавно в рукавах находилось что-то другое, являлось мое воспоминание о его неопрятных ногтях. Такие, впрочем, есть и у ворон, а вот когти – неотъемлемый признак Великого Зверя.

Ноги пахли прокисшим вином. Однажды мне пришлось видеть, как кровь его потоком хлынула из культи, ослепила Ублюдка и так разъела лица его приспешников, словно по жгучести соперничала с кровью дракона. После этого она обратилась в вино. Я сама пила его из ноги, и это – чудо старика Железноликого.

В шлеме Ферблана находилось прямо-таки гнездо из человеческих волос, и он кишмя кишел блохами, слизняками и прочей нечистью, охочей до мертвечины. Неудивительно, что вороны проявляли такую настойчивость. Слизни – это порождения дьявола, состоящие в дружбе с гномами и пиявками. Они выползают из земли и взбираются на тело при первых же признаках смерти, пусть даже это сон мертвецки пьяного, что мой батюшка мог бы подтвердить неоднократно. Блохи же – совсем иное дело. В таких количествах они водятся только у святых.

Ферблан остался загадкой до самого конца. Я прижимала к груди его многонаселенные мозги и раздумывала, что же убило его. Быть может, его поразила молния, отправили на тот свет грабители или разорвали на части озверевшие женщины, которых он познал такое великое множество? А ведь он мог просто-напросто перенестись в иной мир. Под этим я не подразумеваю ничего кощунственного, а просто то, что он возвратился в адские края, которые, как известно даже христианину, находятся под холмом.

О женщинах Ферблана я думала, надеюсь, без ревности, но зато со странным ощущением в нижних частях тела. Девушка-Рыба оказалась далеко не единственной женщиной, которая побывала с ним и снаружи его доспехов, и внутри них, укладываясь и раскрывая себя для бестелесных наслаждений. Во время нашего путешествия он находил и других, за которыми последовала бесконечная череда любопытствующих каркассонок – в основном жительниц Ле-Бура и Ле-Кастелляра, тоскующих по своим домам и ищущих крепкие корни. Мужчина же может утолить подобную жажду в женщине, не пробудив в ней при этом собственнических инстинктов. По крайней мере, если он в состоянии предложить ей эти вожделенные крепкие корни.

В заключение я подумала и о самой себе. Был ли Ферблан моим Фантомом? Мог ли он так преображаться? Он ли мой ночной визитер, нашептывавший мне пророчества и мурлыкавший о желании? Он умел обращаться со словами и проникать в мою голову, а уж в постель мою он приходил без всяких препятствий.

Мои мысли вернулись к прекрасному юноше, которого я видела купающимся в реке. Мог ли он оказаться волшебным творением воли Железноликого? Железноликого я тогда не видела, и может ли быть, что это его демоническая душа создала на несколько бесценных секунд редкой красоты плоть в призрачном свете луны? Действительно ли демоны имеют такую силу? И придется ли моему сну покинуть меня теперь, когда Железноликий поглощен тьмой?

Если, конечно, его и вправду забрали во тьму под холмом…

Я тщательно осмотрела землю, на которой лежали его доспехи. От Ферблана не осталось никаких следов, за исключением маленького кружка из угольков. Должно быть, это и есть пуп Ада, его вход, плотно сжатый, чтобы не дать человеческому любопытству проникнуть в него. Он напоминал остатки небольшого костра.

Предаваясь печали, я просидела там, кажется, целый век. Нет, целую вечность.

Может, я оплакивала и не Ферблана – кто станет горевать по испанскому голосу в железной пустоте? Может, мне наконец-то удалось по-настоящему оплакать матушку и толстого борца, которого я звала батюшкой.

Я также поплакала о моем кузене и потраченном впустую семени Транкавелей, а еще больше я скорбела о смертном грехе, называемом инцестом, который люди считают преступлением. Склонность к этому греху заставила моего родственника Транкавеля (он же – мой непризнанный отец) разделить ложе со своей сестрой, племянницей, дочерью (уж и не знаю о степени их родства), соблазнившись ее ослепительной красотой, несколькими толчками своих бедер обременить ее девичество мною и до скончания дней превратить ее в тетушку Уксус.

Глядя перед собой сквозь слезы и чувствуя, как кровь бьется в запястьях, я услышала более отдаленный стук. На маленьком барабане отбивали походный ритм. Удары звучали медленно и размеренно, словно управляли поступью целого войска. Не знаю, кто бил в барабан – воин или мальчик-полудурок, но грохот раздавался уже совсем неподалеку.

Это были звуки парада, и звуки гордые, особенно для нашего лагеря побежденных.

Слабенькое эхо сопровождало сей барабанный бой. И тут сквозь грохот пробился другой, гораздо более жуткий звук – музыка, которую я так хорошо знала, хотя и не слышала уже много дней.

Это был надрывный вой резной дудки Немого. Жиббю называл ее фальцетной, и осмелюсь заявить, что это совершенно верное название, ибо она звучала так, как женские рыдания. Мелодия этого гермафродита очень напоминала женские причитания. Она лилась из легких этого дегенеративного создания, душе которого не хватало голоса так же, как телу мужского естества.

Первым я узрела Немого, моего фокусника без имени, за ним – Жиббю, моего грубоватого бородача, щедро наделенного мужественностью, но идущего как верблюд, что несет на спине значительную часть себя самого.

А потом, к большому своему удивлению, я увидела, что в ногу с барабанщиком и в такт с обезумевшей дудкой Немого шагает сотня дюжих молодцов, а за ними еще сотня, разделенная на два отряда. Все они были в расцвете лет – ни один не старше двадцати пяти, а большинству не сравнялось и двадцати.

Такие мужчины не пошатнутся, нанеся удар, а за первым ударом последует второй. Именно для этого они несли копья и алебарды, палаши и двуручные мечи, исходя боевым пылом. Многие из них улыбались мне в знак приветствия, демонстрируя прекрасные белые зубы.

В авангарде со всей подобающей королю помпой и, следовательно, на должном удалении от возможной битвы на лошади ехало привидение.

Я говорю привидение, поскольку и вид его и наряд могли принадлежать лишь привидению. На нем красовались доспехи привидения. Правда, философ бы сказал, что эти доспехи не более чем видимость. Настоящие же я держала в руках.

Смех Железноликого всегда звучал замогильно. Лазарь, выйдя из своей усыпальницы, не мог бы смеяться мрачнее. Когда приведение остановилось, чтобы посмеяться, мне стало не по себе. Голос его из железного ящика скрежетал резче и неприятнее, чем клювы ворон, копающихся в его доспехах.

– Вы мертвы, – обвинила я его, толкнув башмаком переднюю часть доспехов.

– Я сменил наряд, – расхохотался он. – Моя душа пошла веснушками, и мне захотелось ощутить костями поздние летние туманы.

Ногой я двигала по земле его прежние доспехи. Стоило раздаться его голосу, как дар речи покинул меня. Так пусть вопросы задает теперь моя нога.

– О, моя Дева, у меня есть запасной гроб. Он разобран на части и уложен в коробах в моем багаже.

– На вашей лошади?

– На крестце у моего благородного скакуна.

Зад его кобылы выглядел таким же обвисшим, как всегда, но рассмеяться я не смогла.

– Так же как и доспехи, которые на вас?

– Я поручил одному молодому кузнецу сковать мне новые.

– А может, это был шорник? – фыркнула я.

– Да здесь в нашем лагере кузнецов хоть отбавляй.

– А может, вы – Химера из Арагона, – вопросила я, – которая разваливается на части, как серпент[37] или скелеты на кладбище для бедняков и бродяг?

– Возможно.

– Или же – крохотные кусочки жизни, что можно найти в канаве, размножающиеся от своих собственных долей?

Он зевнул. Привидения умеют зевать. Привидению легче всего дается этот звук, привидению или демону в доспехах.

– Ты полагаешь, что я могу существовать кусками, как червь? Или отращивать новые конечности, как ящерица или паук?

Он спрыгнул с лошади, опершись на руки, как могло бы привидение, ноги которого не весят ровным счетом ничего. Тем не менее он-таки оперся на руки, чтобы не дать ногам удариться о землю, как будто выше колен располагались хрящи или же сочленения доспехов могли поранить его бедра.

– Ферблан, – всхлипнула я, в точности как матушка, когда та делала вид, что прощает бедному батюшке почти все его прегрешения. – Ферблан! Ферблан!

Он возложил свою металлическую руку мне на плечо, что до этого делал всего один раз.

– Дева! – промурлыкал он.

– Не зовите меня Девой, – оборвала я его.

Мне казалось, что я нахожусь в объятиях краба. Во второй раз со дня нашего знакомства я обратила внимание на его ногти. Когти эти покрывала грязь Нового Каркассона – сосновая смола и копоть костров.

Если это, конечно, не копоть Ада…

Его лапа не двинулась с моего плеча.

– Твоя невинность, Перроннель, принадлежит мне, и мое право – говорить о ней вслух, как я и собираюсь. Я завоевал ее в честном бою и выкупил за мешок золота, с тобою в придачу. – Почувствовав мои попытки выбраться из-под его руки, он прошипел: – Мне следовало носить ее на копье или в банке с уксусом, а вместо этого я разрешаю тебе повсюду разгуливать с ней.

Наконец-то я освободилась от его объятий. Что бы он ни представлял собой, силы в ногах, чтобы прекратить мое ерзанье туда-сюда, ему явно не хватало. Я смерила его презрительным взглядом и спросила:

– Не хотите ли вы сказать, что какой-то там лорд Жестяный может владеть одной из Транкавелей?

– Ни в малейшей степени, – хохотнул Ферблан. – Транкавель может принадлежать только Транкавелю, даже если Транкавель скрывается под именем Сен-Тибери. А мне, помимо задницы моей кобылы, принадлежит только твоя девственность.

– Ну и что вы собираетесь с ней делать? – поддела его я.

Будь я помудрее, не стала бы затрагивать эту тему.

– Возможно, оставлю ее на склоне холма, в виде каменного круга, – зевая, ответил Ферблан. – А может, отдам святому Доминику – пусть использует ее как наглядное пособие, что ли… Она должна быть огромной, эта твоя девственность – ты ни о чем другом и не говоришь.

Весь этот разговор происходил под звуки барабана, дудки и мерной поступи двухсот пар ног.

Немой остановился у кавалькады. Всадники там тоже имелись – каждый отряд возглавлял благородный рыцарь, гордо восседавший на коне, поскольку не встретишь таких командиров, у которых нет четырех ног, а лучше всего – пяти в дополнение к своим двум.

Так что Немой – хрупкое двуногое создание с нежной кожей – стоял на обочине на манер музыканта, извлекая из своей дудки воинственные ноты, в то время как барабан двигался впереди колонны, подчеркивая этим свою значимость.

Потом барабан тоже замолк, все остановились и стали очень воинственно шаркать башмаками и сандалиями.

Трехногий же (в чем я не сомневаюсь) Жиббю вышел из своей шеренги и встал рядом с Железноликим, будто он главнокомандующий, принимающий большой парад.

Я отметила, что остальные отряды возглавляют три молодых дворянина из Капестана. Они проявляли похвальную доблесть за столом и еще большую – в битвах в Ле-Буре или Ле-Кастелляре. С такими воинами и с такими командирами мы могли бы совершить налет на цитадель, чтобы освободить моего кузена, в особенности теперь, когда Симон де Монфор потерял свои полчища пилигримов. «Сорокадневники» отправились по домам и увели с собой свои отряды.

Железноликий коротко переговорил с Жиббю, и Горбун выпалил команду на том военном языке, который не дано понять ни одной воспитанной женщине. Он выпалил ее так, словно Железноликий – мозги и легкие, а он сам – не более чем труба своего хозяина.

Участники парада стали по стойке смирно и опустили на землю рукоятки боевых топоров и тупые концы копий. Остальные возложили правые руки на эфесы мечей и стали похожи на множество трубадуров, объясняющихся в любви.

Они уставились на нас. Ощущать устремленные на тебя взгляды множества людей очень неуютно, поэтому я повернулась к Железноликому.

– Эти молодцы пойдут за мной куда угодно, – стал бахвалиться он. – Так что дворянам, владеющим ими, тоже придется следовать за мной.

– А зачем это им, Ферблан? Какую ложь вы им уже скормили?

Железноликий наклонился поближе и прошептал:

– Они идут за мной, потому что видели, как я умею сражаться.

– Они видели и как я умею сражаться. И я сражалась куда больше, чем вы.

– Верно.

Снова это странное дребезжание его языка, напоминающее не то сверчка, распевающего любовные песни, не то муху, накрытую дуршлагом.

– Более чем верно, Дева моя. Но я-то мужчина. А поскольку ты – женщина, тебе пришлось бы дольше убеждать их.

– Ты – демон.

– Кое в чем – да.

– Если эти молодцы пойдут за тобой, демон, веди их на цитадель и освободи моего кузена. В награду ты можешь носить девственность.

– На цитадель? С таким же успехом я могу попросить их перерезать себе горло осокой, а что до остального…

– Тогда веди их на остров. Мы могли бы захватить большие катапульты крестоносцев и осадные машины и направить их на стены его тюрьмы.

– Через день-другой, Перроннель моя.

Голос Ферблана вдруг стал таким мягким и нежным, будто его язык вернулся в человеческую голову, которая находилась в самом обычном шлеме.

– Через день-другой и только в случае, если все остальное не удастся.

Он сдвинул меня в сторону, держа за рукав, а потом положил мою руку на один из своих поручней, подобно рыцарю, обеты которого не позволяют ему принять дар, подобный тому, что я предложила, но который тем не менее повязывает подаренный ему дамой шарф и с этим шарфом одерживает победу на турнире.

– Ну, что еще? – спросила я.

Я вцепилась ему в руку, именно вцепилась, а не схватилась за нее, так, как вцепляется в свою жертву судья, ведущий следствие.

– Я замыслил одну военную хитрость, – ответил он. – Дай мне еще час, чтобы обдумать ее, а потом, обещаю, я тебе все расскажу.

Я ухватила его за запястье, но он уже надел боевую перчатку.

Никакого намека на пульс я не почувствовала – ни в сгибе локтя, ни в каких-либо иных ведущих к сердцу сосудах.

Он убрал мои пальцы и продолжил муштровать воинов.

Мужчины думают, что время, данное жизнью, можно тратить на игру в кости. Женщины же знают, что его следует тратить на более серьезные вещи. Я с неохотой оставила Железноликого на этот его час и отправилась на поиски своих мародерок.

С десяток моих приятельниц расположились вокруг лежащего на земле старика лет пятидесяти и обсуждали вопрос о том, как наилучшим способом помочь ему свести счеты с жизнью. Одни предлагали задушить его подушкой, другие – сунуть головой в пруд, а самые жестокие – щекотать ему пятки.

Услышав это, он поднялся с земли и заковылял прочь, как это делают некоторые люди, когда с возрастом в них развивается непомерное упрямство.

– Он собирается вступить в ополчение, – пошутила одна из мародерок. – Если мы не будем осторожны, то растеряем все наши трупы подобным образом.

Я предложила им отправиться со мной через реку и прикончить там нескольких крестоносцев. Эта добыча была бы гораздо богаче.

Мародерки ответили, что туда слишком долго добираться, а трупов и здесь хватает. В лагере едва ли остался хоть один человек в полном здравии или же с маломальским запасом сил.

– Смотрите! – вдруг закричала одна из них. – Я приведу вам хороший пример. Вон голова самой смерти в отполированных одеждах.

– Он не то гроб, не то краб, – отозвалась другая. – С протухшим мясом внутри, чем бы он ни являлся.

Нуждаясь в их поддержке, я расхохоталась вместе с ними, даже не обернувшись.

И тут кто-то, словно краб клешней, ухватил меня за рукав. За мной стоял Железноликий. Оказавшись предметом женских насмешек, он вовсе не находил их забавными.

Он повел меня прочь.

– Мы не будем штурмовать цитадель, – сказал он, – даже если наберем для этого десять тысяч воинов. Нам нужно подождать, пока «сорокадневники», покинув крестоносцев, не ослабят их войско.

Мое нетерпение он просто игнорировал.

– То же самое относится и к их осадным машинам, на острове. Мы не сможем захватить ни одной катапульты, пока стража не начнет терять бдительность и караульные не привыкнут дремать на посту.

Щелкнув грязными коричневыми пальцами, он подозвал к себе Немого и Жиббю.

Его гордая армия разбредалась тем временем по своим женщинам. Их женщины представляли собой мою гордую армию и уже сами разбрелись кто куда.

– А пока мы снарядим миссию, – произнес Ферблан.

– Переговорить с де Монфором? Да он отрежет нам языки и сожжет все остальное.

– Без твоего язычка, Перроннель, нам будет только спокойней. Молчание твое сослужит нам всем хорошую службу.

Я впервые услышала, как смеется Немой.

Не успела я и задуматься над звуком, как Ферблан продолжил:

– Я предлагаю отправить миссию к святому Доминику.

Он схватил меня за запястье, как будто хотел подчинить себе мой разум, прижимая пальцами мой пульс.

– До него можно добраться быстрее, чем за день. Доминик из Каларуэги, может, и не станет командовать крестоносцами, но они у него в подчинении. Если бы Раймон-Роже умер в этой башне, то святой Доминик был бы очень недоволен.

– А вы-то откуда знаете?

Я выдернула руку из его лапы.

– Кем это вам приходится святой Доминик, если вы притворяетесь, что знаете его мысли?

– Перроннель, ты хочешь посплетничать, или мы все-таки поедем?

Я скакала, и сердце мое гулко билось от странного волнения. Стоило мне закрыть глаза, и мой Фантом приказывал продолжать путешествие. Я в изнеможении кивала, и он тотчас же предлагал остаться и продолжать борьбу. Мне приходилось противопоставлять положение моего кузена своим собственным затруднениям. Я убивала мужчин и резала их. Я жаждала крови и тосковала по любви. Я еще ни разу не исповедовалась в своих грехах со дня гибели моей семьи. Я дошла до того, что, осеняя себя крестным знамением, испытывала не больше чувств, чем нищий – плюясь.

Священников здесь было полным-полно (только что Железноликий, проталкиваясь к лошади, отшвырнул одного из них), но все они придерживались таких же религиозных представлений, как и моя матушка, и находились под защитой кузена. Несмотря на их несомненную святость и веру в Господа, все они оставались еретиками. Они считали, что мир сотворен Первозданным дьяволом, а Иисус не может предстать во плоти, поскольку плоть – тоже творение Сатаны.

Всю свою жизнь я сталкивалась с дурными священниками. Констанс де Кулобр учила меня остерегаться их фокусов. А об остальных я думала то же самое, что и батюшка: священник может грешить сколько угодно при том условии, что он возвещает истину и исправно отправляет службу, ибо в этом случае Господь будет действовать через него.

А сейчас Нано нес меня по направлению к древней дороге Чародеев, как будто его тянуло туда волшебной силой. И как только наши скакуны помчались по ней, выбивая искры подковами, мне подумалось, что эта ересь – не так уж плоха, во всяком случае, в том виде, в каком ее исповедуют обыкновенные мужчины и женщины, особенно если взять матушку и ля Мамлон как примеры двух крайностей еретических убеждений.

Матушка полагала, что плоть достаточно свята, вся за исключением той части, которая, по ее определению, свисала ниже пояса у мужчин и мальчишек. Она знала, что Иисус – Сын Божий, поскольку этим предметом он не обладал. В доказательство матушка приводила тот факт, что хотя в мире известно не так уж много изображений Христа и еще меньше – самого Господа, на существующих и один, и другой всегда изображены с задрапированными бедрами и явно без этих сатанинских отростков.

Что же касается ля Мамлон, то ее вовсе не интересовала дьявольская плоть ее тела, за исключением того, что она жирна и красива.

Ту ее часть, что мужчины жаждали даже сильнее, чем волшебных двойняшек, по имени которых она позволяла себя называть, настолько явно скроил для нее сам Господь, что Мамли придумала ей специальное волшебное имя «о-го-го», такое же загадочное и трудное в написании, как и ее другое слово «подушинника»; которую она держала между этой частью и лошадью.

– Мамли ля Мамлон, – вдруг сказал Железноликий. – А кто-нибудь вообще видел эту мнимую молодую растрепу?

– Она отдыхает, – ответила я.

– У потаскухи вся работа – отдых. Это ее мужчины работают в поте лица.

– Она говорит, что вынашивает непорочно зачатого ребенка.

– Богохульство! – Он, как всегда, говорил столь уверенно, словно имел представление о подобных вещах. – Гнусное богохульство.

– Она не утверждает, что отец его – сам Господь Бог. Она говорит, что это – мой кузен, который, будучи дворянином, конечно, подходит гораздо больше.

– Сплошные ветры, – раздраженно произнес Железноликий. – У нее внутри полно ветров, хотя она и грешит на свою кобылу.

Железноликий подождал, пока Немой не извлечет соответствующие звуки из своей дудки.

– Скажи, Перроннель, это – правда?

– Если Мамли и забеременела, то сделала это в мгновение ока.

– Да она и своих любовников ублажает в один миг, – заметил Жиббю. – По ее словам, они и глазом моргнуть не успеют, а она их уже в вечность доставляет.

Мужчины начинают такие разговоры, когда их мозги растрясутся от езды верхом.

Сама я не болтала, а лишь отвечала на вопросы. Я думала о святом Доминике и гадала, не слишком ли он свят. Как и Железноликий, он, что ни говори, – еще один краб из испанских прудов, а рядом со мной и так уже скачет одна довольно странная рыбка.

От нашего лагеря до Пенотье мы мчались бы быстрым галопом, если бы лошади, конечно, могли мчаться галопом по дороге, вымощенной подогнанными плитами. Нам пришлось держаться дороги Чародеев, поскольку почва в этих краях местами очень сырая, а текущая там река извивается куда причудливее, чем змеи в корзинках, открываемых на ярмарке цыганами.

Никаких дел в Пенотье у нас не было, да и его жители тоже не выказывали особого желания к этому.

Сначала мы услышали, как визжат женщины, причем явно не от радости, а затем двадцать мужчин и с пол сотни мальчишек вышли из стен города и стали стрелять в нас из луков. По большей части они промахивались, поскольку хоть мы и скакали спиной к закату, небо уже так потемнело, что это не имело значения.

Дорога неизбежно привела бы нас к этой шайке лучников. Нам следовало либо проскочить мимо них, либо повернуть назад. Мы решили проскочить.

Железноликий настаивал на том, что они нарочно целятся мимо, а иначе уже давно бы расстреляли нас.

– Если они не попадают в нас, – вопросила я, – то как же они предполагают разыскать потом свои стрелы, тем более в полной темноте?

– Перроннель рассуждает правильно, – заявил наш лучник Жиббю.

Он пришпорил лошадь и прижался лицом к ее шее, оставив свой горб торчать как тюк с шерстью на спине вьючного осла.

Немой проделал то же самое, но более ловко, низко наклонив голову и поджав ноги так, что весь стал не шире носа собственного коня. Если бы кто-то и попал в него, то разве что в спину, и это облегчило бы ему смерть, поскольку его кишки не стали бы вываливаться, вздумай мы выдернуть стрелу.

Я не сделала ни того, ни другого, а продолжала ехать выпрямившись, желая, как сказала бы матушка, выглядеть достойно.

А между тем стрелы этих чокнутых любителей поупражняться в стрельбе из лука продолжали свистеть мимо наших ушей, как ополоумевшие от бескормицы птицы. С каждым шагом опасность быть заклеванными их острыми клювами все увеличивалась.

Лучники растянулись в линию, словно соревнуясь в стрельбе по мишени или пытаясь подбить осеннюю утку. От отсветов закатных лучей глаза их горели ярко-желтым пламенем, а хорошо мы видели только белые кисти рук. Стрелки прицеливались так тщательно и так сильно натягивали луки, что я стала думать, будто Железноликий и впрямь оказался прав: лучники не хотели в нас попадать.

Они не хотели попадать в меня, потому что на моей голове копна женских волос, а лицо – приветливое; они не хотели попадать в Жиббю или в Немого, потому что их лица могли выражать или выражали что угодно, у друзей моих хватало смелости демонстрировать их.

На расстоянии тридцати шагов от цепочки лучников я уже пришла к твердому убеждению, что выстрелы были всего лишь предупреждением о том, что мы должны оставить Пенотье в стороне от своего маршрута, и это вполне соответствовало нашим намерениям. Я так уверилась в этом, что даже позволила себе побеспокоиться о безопасности Ферблана, существа, вышедшего из преисподней и не имевшего никаких черт лица, – из-за жесткости доспехов Железноликий не мог пригнуться и спрятаться за выступающими частями своей лошади. Я оглянулась и убедилась, что он цел и невредим. Ни одна стрела не ударила в его доспехи, и ни одна не задела его лошадь.

Я чуть не натянула поводья возле лучников, чтобы швырнуть им монету или краюху черствого каркассонского хлеба, которого мне ничуть не жаль, но тут бросила взгляд на горб Жиббю.

Стрел в нем торчало больше, чем игл у ежа, и к ним добавлялись все новые и новые.

В этот самый миг вдоль шеи Нано и у меня под мышкой тоже пронеслась стрела, которая наверняка выпустила бы из меня немало крови или что-нибудь еще похуже, если бы не великолепная работа Констанс де Кулобр.

Две стрелы пронзили Железноликого: одна – ногу, вызвав немедленное винотечение, а другая – решетку его шлема. Она так глубоко воткнулась в этот дуршлаг, что могло показаться, будто ее проглотил фокусник, и заставила Ферблана издать леденящий душу крик и повалиться на луку седла, а его кобылу – крутиться по кругу, благополучно затаптывая при этом огромное число лучников.

Некоторые из них упали на землю, другие удрали, а оставшиеся продолжали стрелять. Поскольку мы находились в самой их гуще, это означало, что они стреляют друг в друга. Видимо, им не пришлось посплетничать с мужчинами Ле-Бура.

Пока эти недоумки убивали друг друга, мы вырвались из их толпы и помчались прочь. Немой подхватил лошадь Железноликого под уздцы, и мы повлекли своих раненых друзей на запад от Пенотье.

Остановились мы в перелеске, едва ли на расстоянии полета стрелы от конца городских построек.

Железноликий по-прежнему клонился набок, как дерево, в ветвях которого застрял здоровенный камень. Он так сильно наклонился, что у Немого едва хватало сил поддерживать его в седле.

В горбу Жиббю застряло так много стрел, что кровь даже не могла литься из него, как не льется масло или вино из хорошо закупоренной бочки. Когда мы освободим от этой боли Жиббю, кровь хлынет рекой.

Мы усадили Жиббю так, чтобы его руки покоились на большом валуне до тех пор, пока умиротворяющая смерть не убаюкает его. Потом мы уложили на землю нашего бедного Железноликого – ногами в кусты, а стрелою – в небеса.

Глаза мои наполнились слезами, и наступила ночь.

Бедный Ферблан! У него или вообще не было головы, или же стрела пронзила ее насквозь и застряла с другой стороны.

Нелегко смотреть, как умирают твои друзья, пусть даже в случае с Железноликим я уже набралась некоторого опыта. Я тихонько потянула за стрелу.

Она не выходила, и я потянула снова, уже сильнее.

– Поосторожней! – точно из-под земли раздался страшный голос. – Ты сейчас лишишь меня уха.

Возможно, он на самом деле выкрикнул «слуха» – слишком уж издалека прогремел этот рев.

Я знала, что железный парень может без труда зашвырнуть свой голос гораздо дальше, чем камни, которые мужики бросают на ярмарке, но то, что он сделал это сейчас, находясь на пороге смерти и постепенно погружаясь в глубь земли, свидетельствовало о его замечательном мужестве и присутствии духа.

Я опять потянула за стрелу, полагая, что это – наилучший способ сделать смерть его быстрой и легкой.

Железноликий издал вопль, но вопил он совсем не так, как вопил умирающий. Он орал как тот, кто чувствовал себя вполне терпимо или даже лучше, чем терпимо, покуда я не дала ему причину пожаловаться.

Он все еще выл где-то под землей, но теперь мне удалось определить направление звука и расстояние от его источника. Звук шел из грязи прямо под его грудной клеткой, что, естественно, находилось ближе, чем глубины преисподней.

– Ты царапаешь мой затылок, – стонал он, – будь поосторожней, а то пустишь мне кровь!

– Погнувшаяся стрела причиняет ему боль, – объяснил Жиббю, также являя собой образец мужества и присутствия духа, что особенно почетно для человека, напоминающего подушечку для булавок, пусть даже погнувшихся стрел в нем и не оказалось.

– Ольха, она всегда такая. Если посадить ее, то ветки вырастут прямее, чем тростинки, но для стрел они не подходят, потому что в них нет сердцевины, как я и говорил уже много раз.

Для Жиббю это была слишком длинная речь, но к умирающему следует относиться с почтением, так что мы – Немой и я – торжественно выслушали ее до конца.

Ферблан же и слушать ее не стал.

– У вас тоже не будет сердцевины, – сказал он, – если вы не вытащите эту стрелу из моего забрала, чтобы я снова мог засунуть голову в шлем.

Немой отодвинул меня в сторону и вытянул стрелу наружу. Ее наконечник зацепился за решетку и обломился, заставив Железноликого вскрикнуть, ибо, провалившись внутрь, он упал прямо ему на макушку. Тем не менее в шлеме показался глаз Железноликого, а за ним последовали нос и рот. Теперь он говорил как преступник через решетку, а не как труп из могилы.

– Нет смысла прикреплять к плечам шлем, если я не могу двигать головой вверх и вниз внутри него. Я ведь так и сделал, увидев, как вы припадаете к шеям своих лошадей.

– Трус, – сказала я.

Совсем недавно я жалела его: бедняга не может пригнуться, спасаясь от дождя стрел, как будто демона следует вообще из-за чего-нибудь жалеть. А он прятался внутри себя самого, засунув голову в собственное тело, подобно тому, как змея прячет язык среди своих колец.

– Трус, – повторила я и перенесла свое внимание на стрелы, торчащие из спины Жиббю.

Несмотря на все полученные им мучительные раны, Жиббю, полупригнувшись, направлялся к своей лошади.

– Оставь их в покое, – огрызнулся он. – Попозже я выдерну их сам. – Казалось, что он подыскивает хоть какое-нибудь объяснение. – Конечно, этот нарост, что я таскаю на себе, очень меня мучает. Сам же он не чувствует боли – ни от стрелы, ни от клинка, ибо подобен камню и как таковой лишен чувств.

Нащупав стремя, он попробовал подтянуться.

– Так что отрезать его целиком – проще простого.

– Так почему бы нам не сделать этого? – спросила я. – Все проще, чем вытаскивать стрелы.

– Трудность в том, что я не знаю, где кончается ножка, на которой он сидит, а где начинаются мои лопатки, – добавил он устало. – Кроме того, не избежать кровотечения.

Жиббю прислонился к лошади; вес впившихся в него наконечников был настолько велик, что не давал ему забраться в седло. Сами стрелы, во множестве торчащие из-за его спины, видимо, тоже весили немало.

– Кроме того, врачи и астрологи не уверены насчет того, что же содержится у меня в горбу. Быть может, сердце и позвонки, а быть может, он полон моими снами. Ведь вы же не заставите меня лишиться их, леди Перроннель.

Железноликий поднялся на ноги, а потом помог мне и Немому подсадить Жиббю на лошадь.

Горбун, в особенности в призрачном лунном свете, выглядел очень странным привидением. Когда его конь двинулся вперед, Жиббю стал похож на куст, который учится верховой езде.

От Пенотье дорога оказалась не столь размытой, но взамен над нами разверзлись хляби небесные. Еще совсем недавно лучники обстреливали нас при совершенно безоблачном небе. Сейчас же задул резкий, порывистый ветер, который приносит влагу с планет небесных, и еще через пол-лиги ночь стала черной как вороново крыло, и мы оказались под проливным дождем.

Ни Жиббю, ни Немой не жаловались, – это и вообще не в их привычках. Не жаловалась и я. Мой плащ был достаточно плотным.

Железноликий говорил за всех нас.

– В моих доспехах полно воды, – сетовал он, – у меня в суставах уже ржавчина, а в шлеме, наверно, лягушки скоро заведутся. Давайте, ради Бога, найдем какое-нибудь пристанище.

– Да. Почему бы и не найти, – согласилась я.

Нам вполне подошел бы улей вестготов или даже дерево с густой листвой, но «ради Бога!» – это могущественная молитва, и вскоре мы вышли к укрепленному городу под названием Пезан.

Как и Пенотье, он стоял на холме и был построен по кругу, причем задние стены его крайних домов в целях защиты от возможных нападений сделали толще и укрепили. Как и Пенотье, он даже не намекнул нам на гостеприимство и показал не больше огней, чем сова, сидящая к тебе спиной.

Я размышляла: уж не прошли ли этой дорогой крестоносцы или даже сам Мерден де Монфор? Однако ни запаха горелой плоти, ни запаха горелого дерева не ощущалось.

Но как бы там ни было, оставалась надежда, что мое имя обеспечит нам теплый прием. Дорога привела нас к воротам, в которые мы и постучали.

Ворота не открывались, а с неба лило как из ведра. Дождь, который раньше шел довольно равномерно, теперь обрушивался на нас потоками, заливая уши наших лошадей, к их великому неудовольствию.

Я услышала, что у меня над головой гремит черепица. Несмотря на непогоду, воины городского ополчения патрулировали крыши. Смелые ребята – наши, особенные люди, лучшие в Лангедоке, готовые, как и мы, сопротивляться насилию.

– Добрые граждане Пезана, – закричала я, – молю, откройте мне ворота. Я – Перроннель де Сен-Тибери.

– Это женщина, – раздался мужской голос.

– Тогда она – ведьма, – ответил ему голос женский. – Или ведьма, или нечто из реки – с чешуей на спине, а иначе бы она утонула.

– Я – из семьи Транкавелей, – объяснила я, в то время как зубы Немого производили больше шума, чем доспехи Жел езноликого.

– Я Перроннель де Сен-Тибери из рода Транкавелей.

– Мы вываливаем свой навоз в дальнем конце города, – снова раздался женский голос.

– Да, значит, они уже прослышали, где пребывает твой кузен. – Железноликий усмехнулся, несмотря на то, что дождь вовсю стучал по его крыше. – Они знают, что он в…

Я остановила его. Словцо это – достаточно милое, достаточно обычное – определенно звучит по-дружески на нашем родном лангедокском наречии, но произнесенное чужеземцем кажется на редкость отвратительным.

Боюсь, что именно так оно и прозвучало для ушей добрых жителей Пезана. Никто из них больше ничего не сказал и не сделал, кроме того, что бросил на нас здоровенный камень, который вскользь задел круп лошади Железноликого, заставив нас пуститься в галоп. Если они и стреляли в нас, то либо промахивались, либо стрелы их оказались слабее, чем дождевые капли.

Мы обогнули город и опять оказались не то в речке, не то в быстро растекающейся луже. Что бы это ни было, вода струилась повсюду вокруг нас.

– Куда теперь? – спросила я.

– Здесь есть часовня, – ответил Железноликий, – приблизительно в половине лиги отсюда. Она принадлежит Ля-Мадлен и ее благословил сам святой Доминик.

Стоило нам найти брод, как мы тотчас же направились к этой часовне.

Господи, прости того, кто подумает, будто я и мои спутники были уже по горло сыты знакомством со Святой Марией Магдалиной. Он – не прав. Ля-Мадлен – наша исконная святая и пришла к нам вместе с феями.

Спина лошади – шумное место; каждая лошадь, скачущая по камням, гремит сильнее, чем кузнец, имеющий дело с четырьмя наковальнями.

Нам повезло, что дождь делает дорогу и камни более мягкими, конечно, не в алхимическом смысле, а потому, что покрывает их грязью и слоем опавших листьев. Повезло нам также и в том, что было сухое время года, где-то посередине между летом и осенью, когда листья уже не так прочно держатся на ветках. Другими словами, мы продвигались вперед так же тихо, как топчущиеся в хлеву коровы, и так мягко, словно наши лошади шли по соломе.

Таким образом, мы не слышали никаких звуков от того, что располагалось перед нами, а то, что располагалось перед нами, никак не слышало нас.

Зато слух мой уловил, как всхрапнул Нано, а потом заговорил Железноликий:

– Я разжижаюсь. В моем вине – вода, а вино мое – это моя кровь. С каждой секундой я становлюсь все слабее и слабее.

Я же отнюдь не чувствовала, что слабею. Я чувствовала себя так, как любая женщина, по внутренней поверхности бедер которой текут струйки воды, беспокоя ее лошадь и проникая к тем частям ее тела, которым ни вода, ни солнечный свет не были ведомы с самого ее детства. Я настроилась на философский лад.

– А что, разве дома лучше? – спросила я вслух. – Новый Каркассон – всего лишь поле. В нем я могу претендовать только на кусок земли под суком и мою часть кочки. Но с этого сука теперь наверняка льет вода, а кочку – просто смыло.

Вспышка молнии осветила местность на много лиг вокруг, а потом все опять погрузилось во тьму.

– Спокойно! – прорычал Жиббю, обращаясь не то ко мне, не то к непрекращающемуся грому.

Груз, отягощавший его спину, как будто бы стал меньше, чем еще секунду или две назад. Действительно стал, ибо в руках он держал пучок стрел, выдернутых им из горба. Жиббю наложил одну из них на тетиву своего лука и с тревогой уставился вперед, но вспышка молнии на этот раз оказалась очень короткой, почти мгновенной.

Я не разглядела следов крови на горбе Жиббю; но разве можно увидеть их на такой вымокшей одежде?

Итак, я ехала рядом со вторым мужчиной из нашей компании, который мог похвастать наличием мужского органа. Подобно Железноликому, паукам, ящерицам и скорпионам, он, получив ранение, мог оставаться невредимым, а будучи покалеченным – не испытывать боли.

Я не располагала временем размышлять над подобными чудесами. Немой, у которого вообще не было мужских частей, вытянул руку и провел ей вокруг себя, дотрагиваясь до наших лиц, после чего мы резко остановились.

Рот у Нано очень нежный, и поэтому он запротестовал, но не громче, чем шумели потоки дождя у нас под ногами. Смех, раздавшийся где-то впереди, продолжался с неослабевающей силой, а потом перешел прямо-таки в раскаты хохота.

– Крестоносцы! – прошипел Железноликий.

Он не видел в темноте и тем более – сквозь стены, но шум от этих северян невозможно спутать с чем бы то ни было. Они смеются не из удовольствия и не от счастья, а просто желая напомнить друг другу, что они здесь. Они стрекочут как сойки, и в их веселье нет радости.

Я услышала, что Немой взводит свой арбалет.

Перед нами стояла часовня, строеньице не выше сарая, но не оставлявшее сомнений в своем предназначении, ибо через открытую дверь был виден свет алтаря, а из-под свеса крыши словно по волшебству мерцали огоньки свечей.

Несколько десятков мокрых и очень несчастных лошадей переминались возле коновязи рядом с часовней. Я почувствовала, что остальные где-то недалеко, и когда молния сверкнула в следующий раз, увидела, что несколько сотен их расположились на расстоянии в половину полета стрелы. Прежде чем снова наступила тьма, я углядела целое войско крестоносцев, рассыпавшееся по всей равнине. Правда, я не заметила самих всадников, но полагаю, что они спали под одеялами среди лошадей.

Неудивительно, что жители Пенотье стреляли в нас, а в Пезане нам не открыли ворота. Если по соседству и существовали какие-нибудь другие городишки, то их жители проявляли благоразумие и огня не жгли.

Наши лошади почуяли чужих, но не испытывали по этому поводу никакого воодушевления. Струи дождя лились на наши головы, сильный ветер дул нам в спины, и наши лошади, как и мы сами, толком ничего унюхать не могли.

Мы уже осторожно разворачивали коней, когда позади нас раздался резкий окрик:

– Кто идет? Именем папы Иннокентия и короля Филиппа немедленно ответьте, кто идет?

Все это прозвучало на наречии северян, а затем последовала новая команда:

– Стойте на месте и назовитесь!

В самый разгар бури мы наткнулись на дозор или, по меньшей мере, на разъезд крестоносцев.

Когда мы, развернув тем не менее наших лошадей, уже собирались пришпорить их, тот же голос прокричал:

– Со мной – отряд арбалетчиков, и все арбалеты – на боевом взводе, так что стойте на месте, всадники.

Я не могла разглядеть ни отряда стрелков, ни самого кричащего. Если он видел хоть одного из нас, то его видение мира оказалось лишь немного лучше, чем наше, и потому я собиралась проскочить галопом прямо мимо него.

– Эти арбалеты – ужасное орудие, – прошептал Железноликий. – Они пройдут сквозь мои доспехи, как древоточцы – сквозь доски гроба, и будут жрать твою девственность до тех пор, пока от нее останется лишь скелет. Предлагаю вступить с ними в переговоры.

Я услышала, что Жиббю отпустил тетиву – стрела проскрежетала по его луку.

– Переговоры? – спросила я. – Что значит переговоры?

– Это значит, что я собираюсь говорить с ними.

Он выехал вперед и закричал:

– Добрый вечер, сир. Я, как вы видите, рыцарь короля Педро, прибывшего из Арагона принять участие в крестовом походе, объявленном папой Иннокентием.

Я по-прежнему намеревалась удрать, но молния опять сделала свое предательское дело.

– Я приехал со своей дочерью, – продолжал объяснять Железноликий. – Оруженосца со мной нет – меня сопровождают два лучника.

– Вернись к часовне Ля-Мадлен и покажись там, – донеслось в ответ.

Несчастье нам принесла отнюдь не святая, его принесло это совершенно неуместное слово «дочь». Слово, которое, подобно этому, исполнено нежности, неизбежно пробуждает у воина любопытство и разжигает его желания вне зависимости от того, насколько они отсырели под непрерывным дождем.

Итак, мы направились в часовню навстречу своей судьбе.

Мои ноздри сразу наполнили всевозможные запахи: в основном запахи мужчин и жареного мяса, в меньшей степени – запахи углей и дыма. Крестоносцы осквернили святое место, разведя здесь костер.

Тот, кого я увидела в окружении десятка дворян с Севера, горделиво восседавших в расшитых плащах и без доспехов, был не кто иной, как Симон де Монфор, держащий в зубах кость, обгладывание которой требовало безраздельного внимания и даже победило его любопытство.

Судя по лицам некоторых из сидящих вокруг него мужчин, они являлись его родственниками, и вид их вызывал ассоциации с многократно отображенным кошмаром или вызывал бы эти ассоциации, если бы Ублюдок разделил с ними компанию. Однако он отсутствовал.

– Итак, – начал Симон де Монфор, вытирая жирные пальцы, но еще не разделавшись полностью со своей костью, – мы опять видим перед собой рыцаря самого Альмарика, или, как говорят некоторые, священника. Допускаю, что вы – священник и, конечно, один из лучших. Полагаю, вы ни разу не обнажили свой меч в этой войне?

Железноликий рассмеялся, и смех его прозвучал, как и всегда, на редкость неприятно.

– Припоминаю, отец, и эту вашу женщину. В прошлый раз вы называли ее своей женой, но в то время вы именовали себя рыцарем. Священникам больше приличествует иметь дочь, и эта ложь удачнее, нежели о жене.

– Достаточно того, милорд, что она принадлежит мне.

На этот раз смеялись уже все. Де Монфор не признал во мне девушку из замка или же пока еще не признал, а никто из присутствующих, видимо, не связывал меня с битвой у Каркассона. Войско де Монфора вело активные действия в Ле-Кастелляре, где я скакала с распущенными белокурыми волосами, а не упрятанными под капюшон и темными от дождя, как сейчас.

– Принесите девке вина!

Да, это правда, что ни один мужчина не признает женщину в шлюхе и леди в них обеих. К тому следует добавить, что и воина он не признает ни в одной из них.

Де Монфор знаком пригласил нас сесть, но лишь для того, чтобы полнее удовлетворить свое любопытство. Жиббю и Немой в это время ждали в дверях.

Лорд Симон продолжал пялиться на меня, тем более что я до сих пор не обнажила голову в его присутствии. Засмеявшись, он снова принялся за свою кость.

– Мы все время празднуем что-нибудь, – снова заговорил он, указывая на алтарь Ля-Мадлен. – Для нас вся жизнь – праздник. И этим мы отличаемся от англичан, которые только и делают, что жрут.

Судя по хохоту, последовавшему за этими словами, среди них находился кто-то из английской знати, возможно, сам Симон де Монфор, который называл себя англичанином, когда это его устраивало.

– Все люди вкушают пищу в час, назначенный им природой, – заявил Железноликий. – Это – общеизвестная истина.

– Через час после наступления темноты, – согласился какой-то северянин.

– За два часа до полуночи, – вмешался в разговор каталонец.

Ирландский рыцарь, которого я встретила перед Безье, тоже находился среди них. Он громко рыгнул.

– Англичане все время обжираются, – сказал он, – впрочем, как и вы – французы.

– Сегодня вечером, Симон, твоему братцу Ублюдку придется обойтись жиденькой кашкой, – рассмеялся кто-то. – Он пьет в Пруйе с этим испанским монахом из Каларуэги. – Бог знает, зачем…

– Он исстрадался по монашкам! – объяснил ирландец. – Его уж точно не к молитвам потянуло.

Значит, Мерден опередил нас с визитом к святому Доминику.

– Быть может, он ищет Господа иными путями, – деликатно предположил де Монфор.

– Вряд ли, если, конечно, Господь – не женщина, милорд, – вставил свое слово Железноликий.

Де Монфор пришел в раздражение от такого поворота беседы, а больше всего – от дерзости Железноликого. Кроме того, он, видимо, устал от демонстрируемых мною дурных манер и нежелания Железноликого окоротить меня. Он резко обратился к Ферблану:

– Выставьте своих пажей за двери, а женщина ваша пусть побудет при лошадях.

Я подскочила, словно получив пощечину. Матушкина кровь, текущая в моих жилах, преодолела благоразумие, и я сбросила капюшон с головы. Думаю, что мною руководило инстинктивное чувство того, что сейчас правильно, а что – нет.

Де Монфор вскочил с места, увидев цвет моих волос. Не знаю, правда, какую из женщин он опознал во мне, ибо Жиббю влетел внутрь и подхватил на руки Железноликого, как будто тот весил не больше чем колчан лучника. Кто-то из воинов попытался остановить его или просто попался ему на пути, и Немой, который не блистал в рукопашной, откусил ему ухо и выплюнул его прямо в лицо несчастному.

Теперь мы оказались там, где и должны были оказаться с самого начала – бегущими к лошадям в кромешной тьме. Железноликий не мог ни бегать, ни быстро вставать на ноги или вскакивать в седло. Но Жиббю проделал все это за него, как будто стрелы и не втыкались никогда в его горб, и мы галопом понеслись в сторону Каркассона.

Нас преследовали, но, к счастью, не стрелы из арбалетов наших врагов; не знаю уж, существовали они или нет.

Мы слышали, что всадники уже настигают нас, потому что они рассыпались широкой цепью, вместо того чтобы, подобно нам, пытаться скакать галопом по дороге Чародеев.

– Все равно держитесь дороги, – прокричал Жиббю.

Он оказался прав. Когда наши преследователи еще ближе подобрались к нам, раздались отчаянные вопли воинов, хруст лошадиных костей и лязг доспехов падающих всадников.

Дело в том, что после ливня почва в этих краях напоминает пироги, которые пекла Мари-Биз: слишком хрупкие, чтобы стоять на них, и более чем твердые, чтобы сломать об них зубы.

С этим и столкнулись добрые рыцари. По мере того как они приближались к реке, их кони уже не могли скакать галопом, ибо по бабки проваливались в трясину. Всадники же перелетали через головы своих лошадей, к немалому, как мне кажется, ущербу для своих физиономий.

Нам еще раз повезло, потому что буря утихла, и луна стала проглядывать сквозь тучи.

Похоже, мы оставили мысль о посещении Доминика из Каларуэги и по своим же следам отправились назад в Каркассон.

– Если уж де Монфор в той стороне, – сказал Железноликий, – то мы в конце концов можем отважиться и на галоп в сторону цитадели.