Беззубая прачка в «Лин Чу» сразу вспомнила меня, улыбнулась и достала сверток, упакованный в коричневую бумагу и перевязанный белым шпагатом. Я заплатил 1 доллар 75 центов, а она показала свои десны.
Блюз на высоких нотах звучал заунывно и гортанно, почти как человеческий стон. Я слушал, пока поднимался по лестнице и шел по коридору. Липе сидел за столом босой и с голой грудью. Он играл на трубе так, что заставил бы любого полюбить джаз.
Музыка опьяняла меня, как воздух победы в последний день войны. Пули и шрапнель больше не летали, мертвые заснули вечным сном, но я не мог искренне оплакивать их, потому что был жив. Только по чистой случайности я не лежал вместе с ними. Мне предстояло пожить немного дольше, чтобы еще пострадать.
Но эта боль была сладкой.
Я долго сидел у окна и слушал, как он играет. Я наблюдал за скользящими машинами и суетливыми прохожими. Только Липе делал их жизнь осмысленной.
Красивую молодую женщину, переходящую улицу, преследовал смешной толстяк. Он что-то громко говорил и жестикулировал. Пройдя полквартала, она остановилась и улыбнулась. Он тоже. И они пошли рядом. Возможно, они только что познакомились, а может, были давно женаты.
– Что тебе теперь нужно? – спросил Липе.
Я даже не заметил, что он перестал играть.
– Ты знал о ее ребенке?
– О чьем ребенке?
– О ребенке Синди.
Я повернулся и увидел его остекленевшие глаза.
– Из-за него она и исчезла, – наконец ответил он.
– Так ты не знал?
– Нет, не знал. Люди тут постоянно меняются. Знаешь, здесь больше шансов быть убитой, чем забеременеть.
– У нее здесь были знакомые, с которыми она могла поделиться?
– Сильвия.
– Кто это?
– Я уже говорил тебе о ней. Еще одна белая девица. И тоже актриса. Сильвия Брайд. Но я не знаю, где она сейчас.
– А еще кто-нибудь?
– Парень, который жил напротив нее. Прэнсер.
– Маленького роста, с усами?
– Да, они были приятелями.
Я оставил на столе двадцать долларов и сделал отметку в маленьком, недавно купленном блокноте.
На двери не было никаких обозначений. Я долго стучал, прежде чем услышал какой-то звук.
Мне открыл парень в трусах и коричневых шлепанцах, взъерошенный, с заспанными глазами. Он долго смотрел на меня, пытаясь угадать, кто я такой.
– В чем дело? – спросил он.
– Вы Прэнсер?
– А вы кто такой?
– Можно войти?
Он не сразу посторонился и пропустил меня.
Не знаю, чего я ожидал, но комната удивила меня хорошей, хотя и несколько старомодной, мебелью. Только кровать с высокой деревянной спинкой синего цвета с фигурками маленьких херувимов в верхних углах выглядела неприглядно. У кофейного столика стояли софа и кресло. На столике лежали киножурналы.
На столе висела киноафиша Джеймса Дина, который казался измученным и беззащитным.
Я сел в кресло, а Прэнсер стоял напротив меня и тер глаза. Он был сложен как мальчишка, хотя я дал бы ему около тридцати.
– Мы с вами знакомы? – спросил он.
– Позавчера вы хотели выгнать меня из комнаты Синди.
– Вы полицейский, – с неудовольствием констатировал он, внезапно проснувшись.
– Я обычный человек, но кое-что разыскиваю.
– Что именно?
– Говорят, у Синди был ребенок.
– Кто говорит?
– Вы сказали об этом ее отцу.
Прэнсер молча смотрел на меня, положив правую руку на грудь.
– Они были в той больнице, куда вы их направили, и узнали там, что Синди Стар родила.
Прэнсер вызывающе ухмыльнулся, покачиваясь с носков на пятки.
– Я их не обманул.
– Вы знаете, где ребенок сейчас?
Он затряс головой так, словно только что выскочил из воды.
– Вам известны какие-то данные, которые помогли бы мне найти ее?
– Зачем?
– Таково желание родственников. Ребенок – это единственное, что у них осталось.
На равнодушном детском лице Прэнсера появились какие-то эмоции.
– Она родила девочку? – спросил он.
Я кивнул.
– Я сочувствую им, матери и ребенку, но мне нужно платить за квартиру. Мы могли бы договориться, если они готовы заплатить.
– У меня в кармане тридцать долларов, парень. Что скажешь?
Прэнсер облизнулся, когда я вложил в его руку шесть пятидолларовых банкнот.
– Где?
– Вы знаете Булла Хоркера?
Этого для меня было достаточно, хотя я услышал вопрос, а не адрес. Возможно, более чем достаточно.