Сэйдж

Когда машины Хантера и Рида исчезают за воротами, в доме становится слишком тихо. Не уютно тихо, как бывает в богатых домах, где всё приглушено коврами и деньгами. Здесь тишина собранная, натянутая, будто сам дом вслушивается вместе с Ноксом.

Я стою рядом с ним и держу его за руку. Сама не заметила, когда это сделала — наверное, в тот момент, когда на экране появилось лицо человека с ожогом на шее и Нокс посмотрел так, будто ему снова двенадцать и он лежит на полу после удара. Он не отнимает руку. Раньше Нокс хватал, прижимал, забирал пространство, а сейчас его пальцы лежат в моих почти неподвижно, и от этого становится неприятно горячо под рёбрами.

— Ты побледнела, — говорит он, не глядя на меня.

— Спасибо, всегда мечтала услышать комплимент после покушения.

Он поворачивает голову, и взгляд сразу цепляет повязку на моей щеке.

— Болит?

— Терпимо.

— Врёшь.

— Учусь у лучших.

Уголок его рта едва двигается — почти ничего, но я уже слишком хорошо читаю его почти ничего. Нокс смотрит на камеры: ворота закрыты, двор пустой, охрана на местах. На экране всё спокойно, хотя где-то в городе ходит человек его отца и, возможно, уже держал меня в прицеле.

— Тебе нужно лечь, — говорит он.

— Мне нужен душ, чистая одежда и пять минут без мужиков, которые обсуждают, кто хотел меня убить.

— Душ будет в моей комнате.

Я отпускаю его руку и отступаю на шаг.

— Конечно, зачем мне гостевая, если можно сразу перейти к режиму заложницы класса люкс.

Он убирает телефон в карман и подходит ближе. Я чувствую запах его кожи, кофе и улицы — слишком близко, слишком быстро, слишком он.

— Ты будешь там, где я смогу держать дверь под контролем.

— Дверь в душ тоже?

— Если начнёшь падать, да.

Я смотрю ему в глаза и говорю твёрдо:

— Я не собираюсь падать.

— Сегодня в тебя стреляли.

— Я в курсе, была на месте происшествия.

— Значит, спор закончен.

Я усмехаюсь, и щёку сразу тянет болью.

— Ты правда думаешь, что можешь закончить спор одной фразой?

— С тобой нет.

— Прогресс.

Он смотрит на меня дольше, чем нужно. В этом взгляде нет привычного голода — есть проверка, подсчёт дыхания, поиск трещин, через которые я могу рассыпаться. Нокс будто заранее решает, чем их закроет.

— Я не сломалась, — говорю я тише.

Его пальцы касаются моего запястья — коротко, почти осторожно.

— Я вижу.

— Тогда перестань смотреть так, будто я умру, если моргну.

— Не могу.

Я закатываю глаза и отворачиваюсь к лестнице.

Дом Нокса дорогой, но меня этим не удивить. У моих родителей тоже есть мрамор, охрана, картины и лестницы, на которых можно снимать рекламу духов. Только здесь всё выглядит так, будто красоту выбирал человек, которому плевать на красоту: дорого, чисто, удобно для наблюдения. В каждом углу смысл, и этот смысл не про уют.

На втором этаже пахнет деревом и чем-то холодным. Нокс идёт рядом, хотя мог бы впереди. Я замечаю и молчу — у него сегодня редкий приступ почти человеческого поведения, пугать нельзя.

Он открывает дверь своей комнаты, и я вхожу первой. Комната большая, с широкими окнами, тяжёлыми шторами и кроватью, на которой можно совершить пару ошибок и ещё останется место для морального кризиса. Вдоль стены тёмные шкафы, на тумбе часы, книга и нож. У нормальных людей у кровати вода, у Нокса — предмет, которым можно вскрыть горло.

— Миленько, — говорю я, кивая на нож. — Очень по-домашнему.

— Привычка.

— У тебя все привычки выглядят как пункт обвинения.

Он проходит к окну, проверяет замок и касается маленькой панели у стены. Шторы двигаются и закрывают стекло, комната сразу становится теснее, хотя места здесь больше, чем в моей спальне.

— Ванная там, — он показывает на дверь слева. — Полотенца в шкафу. Одежду принесу.

— Я могу попросить кого-то привезти мои вещи.

— Позже.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

— Нокс.

Он смотрит спокойно, и это бесит сильнее крика.

— Сегодня нет.

— Ты хочешь, чтобы я ходила в твоих футболках, потому что это удобно для твоего контроля?

Его взгляд опускается на ткань, которая висит на мне слишком свободно.

— Да.

— Спасибо за честность. Отвратительно, но честно.

Он достаёт из шкафа чистую футболку и мягкие штаны, кладёт на край кровати. Движения точные, без лишнего шума — у человека, который умеет убивать, даже одежда ложится как улика.

— Дверь не закрывай до конца, — говорит он.

— Я помню: киллер в сливе, обморок, трагедия.

— Сэйдж.

Я беру одежду и бросаю через плечо:

— Попробуешь войти без стука — воткну твой декоративный нож в матрас. Предупреждаю, потому что я вежливая.

— Матрас дорогой.

— Будет повод купить новый. Ты же богатый.

Он почти улыбается, и я ухожу в ванную, пока не начала улыбаться в ответ.

В ванной свет мягкий, зеркало огромное, пол тёплый — всё дорого и безлико. Я кладу одежду на край раковины и смотрю на себя. Повязка белеет на щеке, кровь у края подсохла тонкой линией. Я осторожно снимаю её, и кожа тут же отзывается болью. Три шва. Всего три. Смешное число, если думать о том, что пуля могла войти выше, глубже, могла забрать глаз.

Я хватаюсь за раковину и дышу: раз, два, три. Меня не убили — просто повезло. Или Нокс успел дёрнуть меня на себя. В моём случае слово «повезло» теперь имеет лицо опасного психа и привычку проверять камеры.

— Сэйдж, — слышится за дверью.

Я вздрагиваю и злюсь за это.

— Жива.

— Подойди к двери.

Я открываю дверь на ладонь и высовываю голову.

— Вот, довольны, мистер паранойя?

Нокс стоит у кровати, руки в карманах, плечи напряжены.

— Обработай шов и не мочи сильно.

— Доктор уже сказал.

— Повтори.

— Обработать, не мочить, не трогать грязными руками, не умирать в ванной Нокса Восса, потому что это испортит интерьер.

Его взгляд задерживается на моей щеке.

— Смешно.

— Мне да.

— Мне нет.

Я закрываю дверь, оставив щель, и включаю воду.

Душ выходит странным: я стараюсь не мочить лицо, двигаюсь осторожно, как человек, который вдруг понял, что тело можно повредить за секунду. Вода смывает запах больницы, дороги и чужого выстрела, но не смывает чувство, что где-то за стенами этого дома чужой мужчина с ожогом на шее знает моё лицо.

Когда выхожу, зеркало запотело. Я надеваю его футболку и штаны, подворачиваю пояс. Запах Нокса в ткани бьёт сильнее, чем должен. Кожа реагирует глупо и сразу, хотя голова предлагает лечь в угол и пересмотреть жизненные выборы. Обрабатываю рану, клею новую повязку и возвращаюсь в комнату.

Нокс стоит у стола с ноутбуком, телефоном и экраном камер — уже успел превратить спальню в штаб.

— Ты вообще умеешь отдыхать? — спрашиваю я.

Он поднимает глаза.

— Нет.

— Самокритично.

— Подойди.

Я останавливаюсь.

— Если сейчас решил проверить повязку, делай молча. У меня лимит заботливых приказов на сегодня исчерпан.

Он берёт меня за подбородок — пальцы ложатся легко, слишком легко для него — и поворачивает моё лицо к лампе. Я смотрю на его горло, потому что в глаза сейчас опасно: там слишком много злости, усталости и контроля, который держится на зубах.

— Ровно, — говорит он.

— Я справилась. Представь себе, женщины иногда умеют клеить пластырь без мужского надзора.

— Не сомневался.

— Сомневался. У тебя это на лице написано.

Он отпускает меня и кивает на стол.

— Ешь.

Там уже стоит новая тарелка — суп, хлеб, вода. Я смотрю на еду и понимаю, что голод есть, хотя желудок до этого делал вид, что умер от стресса.

— Ты заказал суп?

— Тебе легче жевать.

Я беру ложку и сажусь в кресло.

— Это почти мило. Ужас.

— Ешь.

— Всё, момент испорчен.

Он остаётся рядом, смотрит на экран. Я ем медленно — щёка болит при каждом движении, и Нокс замечает каждый раз, когда я морщусь. Это раздражает и странно успокаивает.

Через несколько минут я откладываю ложку.

— Ты сказал, что Накамура был в доме твоего отца.

Нокс не сразу отвечает. На экране камеры показывают пустой коридор.

— Да.

— Он был там, когда умерла твоя мать?

Его пальцы на краю стола сжимаются.

— У двери.

Я молчу — впервые за вечер не знаю, как задать следующий вопрос, чтобы не попасть ножом в живое. Нокс сам продолжает:

— Отец не любил свидетелей. Но любил, когда нужные люди видят урок.

— И ребёнка он тоже оставил смотреть.

— Меня он считал частью урока.

Голос ровный, но в нём нет пустоты — только плотная, сухая боль, которую он научился не показывать. Я вспоминаю маленького мальчика на стадионе, кровь на чужих лицах, его тёмные глаза и девочку, которая сказала «я люблю тебя», потому что ничего умнее в семь лет не придумала.

— После той встречи со мной тебя отправили в интернат? — спрашиваю я.

Он поворачивает голову.

— Да.

— Почему?

— Я сбежал с охраны. Отец решил, что дом делает меня мягким.

— Ты избил подростков на заброшенном стадионе. Очень мягко.

— Я проводил тебя к школе.

— О да, почти герой сказки. Только с кровью на костяшках.

Он смотрит на мои губы — быстро, но я замечаю.

— Ты тогда сказала странную вещь.

У меня внутри всё сжимается от смущения и чего-то тёплого.

— Мне было семь. У меня был ограниченный набор инструментов: паника, абсурд и розовый рюкзак.

— Ты сказала, что любишь меня.

— Чтобы ты перестал бить людей.

— Сработало.

Я тихо смеюсь и тут же морщусь от боли. Нокс делает шаг ко мне, но я поднимаю ложку как оружие.

— Не надо. Я сама виновата, что решила смеяться с разрезанным лицом.

Он останавливается.

— Ты и сейчас используешь абсурд, когда боишься.

— А ты используешь угрозы, камеры и плохие решения. У каждого свой стиль.

Он садится напротив. Между нами стол, тарелка супа, экран с камерами и годами накопленная чужая ложь.

— Ты боишься моего отца? — спрашивает он.

Я смотрю на воду в стакане. Врать можно, но он услышит.

— Да.

Он кивает.

— Правильно.

— Не начинай.

— Это разумно.

— Бояться человека, который может послать стрелка мне в лицо? Да, Нокс, внезапно у меня есть мозг.

— Он не остановится.

От этих слов кожа на руках становится холоднее.

— Почему?

Нокс откидывается на спинку стула. В свете лампы его лицо кажется резче — красивое, закрытое, уставшее.

— Я поехал к родным матери. Узнал правду. Привёз тебя сюда. Для него это цепочка ошибок.

— Я ошибка?

— Для него.

— А для тебя?

Он смотрит прямо.

— Ты выбор.

Я замираю. Вот так просто, без красивой обёртки, без попытки звучать как мужчина из нормального романа. У Нокса даже признания похожи на приговор.

— Звучит опасно, — говорю я.

— Так и есть.

— Чудесно, очень успокаивает.

— Я не умею успокаивать.

— Я заметила.

Он наклоняется ближе, кладёт локти на колени, и голос становится ниже:

— Я умею держать.

— Иногда это одно и то же.

— Иногда.

— А иногда — клетка.

Он смотрит на меня долго. Я вижу, как слово ложится туда, куда попало раньше: сейф, клетка, его мать, документы, развод, маленький Нокс, которого хотели забрать и не успели.

— Я не хочу быть как он, — говорит Нокс тихо.

Если бы в комнате что-то упало, я бы испугалась меньше. Я ставлю ложку в тарелку и вытираю пальцы салфеткой, потому что надо что-то делать руками.

— Тогда не будь.

— Ты говоришь так, будто это просто.

— Нет. Я говорю так, будто выбора у тебя больше, чем он внушал.

Он отворачивается к экрану.

— Он сделал из меня то, что хотел.

— А я филолог, но почему-то сегодня обсуждаю киллеров в футболке убийцы. Жизнь иногда меняет жанр.

Нокс снова почти улыбается.

— Ты называешь меня убийцей, пока носишь мою одежду.

— Она удобная. Не льсти себе.

На экране одна из камер мигает. Нокс мгновенно встаёт — тело собирается, взгляд становится пустым, рука уходит к пистолету под столом. Я не видела, когда он успел положить его туда.

— Что? — спрашиваю я, тоже поднимаясь.

Он показывает мне ладонью молчать. Камера у заднего сада секунду показывает помехи, потом снова чистую картинку: пустая дорожка, кусты, свет фонаря на листьях.

Телефон Нокса вибрирует. Он читает сообщение.

— Охрана проверяет задний контур.

— Это он?

— Не знаю.

— Как утешительно.

Он берёт меня за руку и тянет к двери.

— Куда?

— Внутренняя комната.

— Нет.

Он останавливается так резко, что я почти врезаюсь в его спину.

— Сейчас не спорь.

— Ты обещал план. Я не полезу на улицу, но и в шкаф прятаться не буду.

Он медленно поворачивается. В его глазах тот самый Нокс, который может заставить людей пожалеть о дыхании.

— Это не шкаф.

— Смысл тот же.

— Сэйдж.

— Я рядом с тобой. В комнате. Подальше от окон. Вот мой предел.

Он смотрит на меня, считая варианты: поднять на плечо, запереть, заставить. Все плохие варианты мелькают у него на лице, и я вижу, как он их гасит. Это даётся ему нелегко.

— У стены, — говорит он. — Сейчас.

Я отступаю к стене у шкафа. Он выключает верхний свет, оставляет только лампу у стола, подходит к двери, слушает. Пистолет в его руке выглядит естественнее, чем телефон. В коридоре тихо. Слишком тихо.

Через минуту телефон снова вибрирует. Нокс читает и убирает оружие за пояс.

— Ложная тревога. Ветка на датчике. Охрана сняла.

Я выдыхаю и понимаю, что ладони влажные.

— Ветка. Отлично. Я чуть не умерла от дерева.

— Тебе нужно спать.

— Мне нужно, чтобы этот день закончился.

— Это одно и то же.

Он закрывает ноутбук, гасит экран камер, оставляя маленькую панель у кровати, достаёт из шкафа подушку и бросает на кресло.

— Ты что делаешь?

— Буду спать там.

Я смотрю на кресло, потом на огромную кровать.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Ты спал рядом со мной в отеле.

— Там не было риска, что отец знает адрес.

— А здесь есть охрана, камеры и ты с пистолетом под столом.

— Именно.

Я подхожу к кровати и сажусь на край.

— Нокс.

Он поправляет кресло, будто это решённый вопрос.

— Ложись.

— Иди сюда.

Он замирает. Я сама слышу, как это прозвучало — слишком прямо, слишком тихо. Но отступать поздно, да и сил нет.

— Я не собираюсь заниматься с тобой сексом после того, как в меня стреляли и я узнала, что твой отец, вероятно, прислал человека с ожогом на шее.

— Я не думал об этом.

Я смотрю на него. Он смотрит в ответ.

— Ладно, думал, — говорю я. — Ты же ты.

— Я не трону тебя.

— Я знаю.

И вот это удивляет нас обоих.

Он медленно подходит к кровати, но не садится.

— Почему?

Я ложусь, осторожно устраивая голову на подушке, чтобы не тянуть щёку.

— Потому что сегодня ты уже два раза остановился, когда я сказала. Не испорти статистику.

Он смотрит на меня сверху вниз. В полумраке его лицо спокойное, но я вижу напряжение в шее.

— Сдвинься.

Я сдвигаюсь. Он ложится рядом поверх покрывала, на спину, оставляя между нами расстояние. В комнате слышно гудение вентиляции и далёкие шаги охраны внизу.

Я поворачиваюсь к нему боком.

— Ты правда не спишь в доме, когда угроза рядом?

— Сплю мало.

— Это ужасно для кожи.

— Я переживу.

— У тебя и так лицо человека, который ругается с зеркалом.

Он поворачивает голову ко мне.

— Ты устала.

— А ты наблюдательный.

— Спи, Сэйдж.

Я закрываю глаза, но сон не приходит. Передо мной парковка, хлопок, его рука на моей голове, кровь на пальцах, потом лицо Накамуры на экране, ожог на шее, Нокс, который узнаёт его и на секунду проваливается в прошлое.

— Он бил тебя? — спрашиваю я, не открывая глаз.

Нокс молчит так долго, что я думаю — не ответит.

— Отец?

— Да.

Одно слово, сухое, как шрам. Я открываю глаза. Он смотрит в потолок.

— Часто?

— Когда был повод.

— А поводом могло быть всё?

— Да.

Гнев поднимается медленно, густо. Мне хочется сказать что-то резкое, но любое слово будет мелким рядом с этим.

— Ты поэтому не сопротивляешься ему внутри? — спрашиваю я.

Его взгляд сразу поворачивается ко мне. Я понимаю, что попала — может, слишком точно.

— Я сопротивляюсь.

— Сейчас да. А тогда?

Он смотрит на меня не моргая.

— Тогда я выживал.

Мне становится стыдно. Не за вопрос — за то, что почти заставила его защищаться передо мной.

— Прости.

— Не надо.

— Я не жалею.

— Я знаю.

— Я злюсь.

— Ты уже говорила.

— Повторю, чтобы дошло через твой толстый череп.

Он медленно выдыхает. Его рука лежит между нами. Я смотрю на его пальцы, костяшки, кожу, которая знает больше крови, чем мои книги — слов.

Я протягиваю руку и касаюсь его пальцев. Он не двигается.

— Если он придёт, — говорю я, — ты будешь думать головой.

— Я всегда думаю головой.

— Иногда ты думаешь членом, ножом и травмой детства.

Он поворачивается ко мне всем телом. Между нами всё ещё есть расстояние, но воздух становится плотнее.

— Ты слишком много понимаешь.

— Это моя худшая черта.

— Нет.

Его взгляд опускается к моему рту, потом возвращается к глазам. Я чувствую это кожей. В животе тянет, хотя тело устало, лицо болит, а мозг должен держать траур по нормальности.

— Какая худшая? — спрашиваю я.

Нокс медленно поднимает руку и останавливается возле моей щеки, не касаясь повязки.

— Ты остаёшься.

Горло сжимается.

— Сегодня у меня мало вариантов. Ты помнишь про стрелка?

— Я помню всё.

— Вот и не приписывай мне романтический героизм.

— Я не приписываю.

Его пальцы касаются пряди волос у моего виска и убирают её назад — лёгкое движение, почти невинное. От Нокса такое ощущается как взлом нервной системы.

— Ты могла позвонить родителям, Марку, полиции. Могла требовать, чтобы я отвёз тебя куда угодно. Ты споришь, но остаёшься.

— Потому что здесь безопаснее.

— Да.

— И потому что ты выглядишь так, будто если я уйду, ты пойдёшь убивать без тормозов.

Он смотрит на меня внимательно.

— Это тоже правда.

— Отлично. Я стала эмоциональным ремнём безопасности для психопата.

— Плохой ремень. Ты сама опасная.

— Зато красивая.

Он касается уголка моей губы большим пальцем. Я задерживаю дыхание. Его рука тёплая, сильная, и сейчас в ней нет давления — только вопрос, который он не умеет задавать словами. Я должна отодвинуться, лечь нормально, уснуть, перестать превращать угрозу смерти в интимную паузу с мужчиной, у которого пистолет у пояса и семейная история хуже любого хоррора.

Я не отодвигаюсь.

Нокс убирает руку первым.

— Спи.

— Трус.

Он хмыкает.

— Сейчас да.

Слово бьёт сильнее поцелуя. Я смотрю на него и понимаю: он правда боится — не меня, не стрелка, не отца. Он боится сделать то, чему его учили: забрать, когда хочет, закрыть, когда страшно, сломать, когда не умеет держать.

— Иди сюда, — говорю я тише.

— Сэйдж.

— Просто ближе.

Он двигается медленно. Ложится ближе, всё ещё оставляя мне место. Я сама придвигаюсь и кладу голову ему на плечо. Повязка тянет, я морщусь, но устраиваюсь. Его тело сначала каменеет, потом рука ложится мне на спину — неловко, почти так же, как он обнимал бабушку.

Вот же больной ублюдок.

У меня щиплет глаза.

— Не сжимай так, — бормочу я.

Он сразу ослабляет руку.

— Так?

— Нормально.

Несколько минут мы молчим. Его дыхание у моего виска, тяжёлый ритм сердца под щекой. За стенами дом остаётся настороже, камеры смотрят в темноту, охрана ходит по коридорам. А я лежу на Ноксе Воссе и понимаю, что мой организм снова выбрал самый опасный источник спокойствия.

— Если он тронет тебя ещё раз, — говорит Нокс в темноте, — я сделаю с ним то, что должен был давно.

Я закрываю глаза.

— Если он придёт, ты сначала разбудишь меня.

— Нет.

Я открываю глаза и чуть приподнимаюсь.

— Нокс.

Он смотрит на меня спокойно.

— Ты не будешь рядом с ним.

— Я уже рядом с тобой. Это почти то же самое по уровню риска.

— Не шути.

— Я не шучу. Я не хочу однажды проснуться и узнать, что ты ушёл решать всё кровью, потому что решил защитить меня от информации.

Его рука снова напрягается на моей спине.

— Я не умею иначе.

— Учись.

Он долго смотрит на меня, потом коротко кивает.

— Попробую.

Для Нокса это почти клятва. Я снова опускаю голову ему на плечо. Сон приходит не сразу — подкрадывается через боль, усталость и тепло его руки. Я почти проваливаюсь, когда слышу за дверью шаг. Один, очень тихий.

Нокс открывает глаза раньше меня. Я чувствую, как меняется его тело: рука на моей спине замирает, дыхание становится беззвучным. Я не двигаюсь. За дверью снова тишина, потом короткий звук, похожий на щелчок замка.

Нокс осторожно сдвигает меня с себя. Я хватаю его за запястье.

— Что?

Он прикладывает палец к губам. В комнате темно, только панель камер светит слабым синим. Нокс встаёт без шума и тянется к оружию на тумбе. Я тоже сажусь, сердце бьётся в горле, щёка пульсирует.

Дверь не открывается.

Секунда тянется слишком долго. Нокс делает шаг вперёд. Тень возникает сбоку, там, где дверь в гардеробную. Я успеваю увидеть движение — слишком быстрое, чужое.

— Нокс! — кричу я.

Он разворачивается, но удар всё равно достигает цели. Тупой звук, тело Нокса дёргается, рука с оружием срывается вниз. Он пытается удержаться, делает шаг ко мне, и в его глазах на долю секунды появляется злость. Потом темнота забирает его.

Он падает на пол.

Я вскакиваю с кровати, но кто-то хватает меня сзади. Ладонь закрывает рот — запах ткани, металла и чужого тела. Я бью локтем, ногтем, зубами. Воздух рвётся в груди, повязка тянет болью.

— Тихо, — говорит мужской голос у моего уха. — Он просил доставить вас живой.

Я впиваюсь зубами в ладонь. Мужчина шипит и бьёт меня чем-то по голове. Комната переворачивается.

Последнее, что я вижу, — Нокс на полу. Его пальцы дёргаются, будто он всё ещё пытается дотянуться до меня.

Потом всё гаснет.