Нокс

— Ну что, готов?

Хантер врывается в холл, уже при полном параде — чёрный смокинг, бабочка, волосы зализаны назад. Выглядит так, будто собрался на охоту за богатыми вдовами, а не на благотворительный вечер.

Закатываю рукава белой рубашки до локтей, не поднимая взгляда. Слышу его голос, но пропускаю мимо ушей.

— Как же я тебе завидовал, что ты жил один раньше, — доносится сквозь шум в голове. Несёт какую-то чушь, даже не замечая, что я не слушаю. — Есть свои прелести в жизни с девушкой, которая скоро меня сожрёт с потрохами. Знаешь, Лив — та ещё сучка. Но когда я о ней думаю, у меня начинает вставать.

Закатываю глаза. Пытаюсь вспомнить, почему до сих пор не прикончил этого болтуна, но вовремя соображаю: мы лучшие друзья. А друзья не убивают друг друга. По крайней мере, не в прихожей перед выходом.

— Заткнись, а то выбью из тебя всю дурь, — бросаю в ответ, и он на секунду замолкает.

Поворачиваюсь к зеркалу. Чёрные брюки сидят идеально — подчёркивают ноги, которые годами гоняли по восемь километров в бронежилете. Белая рубашка накрахмаленная, с длинными рукавами, которые я закатал по локоть. В отражении вижу вполне нормального человека. Слишком нормального для того, кто за эти дни добавил ещё одну букву ее имени. Теперь их две — С и Е. Они ноют под тканью, не давая о ней забыть.

Дресс-код — единственная причина, по которой я не надел футболку с коротким рукавом. Но сегодня вечером я всё равно буду выделяться — внутри меня натянуто до предела, и что-то тёмное хочет наружу, пройтись по этому залу. В зеркале я вижу человека в костюме, который готов сорвать с себя эту шкуру.

Закрываю глаза, представляя её образ. Сэйдж. Она будет там. Её родители — спонсоры, семья Уэбб каждый год платит немалые суммы за место в списке приглашённых. Значит, сегодня я точно увижу её.

Поднимаю взгляд — Хантер уставился на мои волосы с видом оценщика породистого скакуна.

— Тебе не мешало бы подстричься, а то выглядишь как жуткий призрак.

Зарываюсь пальцами в волосы и взлохмачиваю их ещё сильнее. Моя привычка — перед выходом убедиться, что я выгляжу именно так, как мне нравится. Немного пугающе.

— Идём, — бросаю резко.

Тачка Хантера блестит на подъездной дорожке. Забираюсь на переднее пассажирское, прислоняюсь виском к холодному стеклу и смотрю, как за ним расплываются огни города. И этот подонок снова начинает болтать.

— Сегодня вечером Кейна и Рида не будет — они решают свои проблемы. У них, видимо, дела поважнее, чем выгуливать пиджаки перед старушками с бриллиантами. О! И Лив дадут слово — она скажет какую-то скучную речь о сиротах или бездомных животных.

Перевожу взгляд на Хантера. На первый взгляд — парень, которого приручила эта дрянная девчонка: мягкий, улыбчивый, почти безобидный. Но я помню его лицо две недели назад. Мы загоняли в угол банду ублюдков, которые посмели сунуться на нашу территорию. Хантер держал одного за горло, и в его глазах горело холодное удовольствие от власти — такое же, как у меня. Он кайфовал от контроля. От того, что жизнь человека в его руках. Сейчас он говорит о Лив, и голос становится мягче. С нами он один, с Лив — другой. Кейн и Рид точно так же натягивают маски. Разные лица для разных людей. Все... кроме меня.

Я ношу одно лицо всегда. Сегодня вечером я не собираюсь его менять.

Мы мчимся по вечернему городу. Фонари редкие, их свет пролетает мимо и тонет в темноте. Я готов делать вид, что я почти нормальный — улыбаться, кивать, пить шампанское. Смотреть на людей, которые понятия не имеют, кто стоит рядом с ними. Или просто делают вид, что не понимают.

Здание нас встречает массивными дверями и фойе с колоннами. Охранники в наушниках, женщины в вечерних платьях, мужчины в смокингах. Проходим стойку регистрации без проблем — каждый год корпорация, которой заправляют отцы наших семей, отваливает кругленькую сумму на эту благотворительность. Наши имена в списках напечатаны золотыми буквами.

Главный зал просто огромен. Люстры льют мягкий свет, пол блестит, отполированный до зеркального состояния. Сотни людей — говорят, смеются, перебирают бокалы. Обвожу взглядом толпу и нахожу её почти сразу.

Сэйдж стоит спиной ко мне, но я узнаю её по линии плеч, по тому, как она держит голову. На ней изумрудно-зелёное платье — атлас облегает как вторая кожа и переливается при каждом движении. Волосы распущены, длинные локоны спускаются до копчика и вьются крупными кольцами. Такие волосы бывают, если их не стричь годами и правильно ухаживать. Она выглядит не как студентка-филолог, а словно модель с обложки.

Рядом с ней седовласый мужчина в дорогом костюме — осанка, выправка, чуть надменный взгляд. Отец. В чертах его лица угадываются её скулы. Женщина по другую сторону — мать: светлое платье, жемчуг, идеальная укладка. Она улыбается, и в этой улыбке врождённое чувство собственного достоинства. Семья Уэбб.

Затерявшись в толпе, отхожу к колонне. Отсюда хороший обзор. Наблюдаю, как Сэйдж разговаривает с гостями, смеётся, поправляет выбившуюся прядь. Выглядит совершенно спокойно. Потом подходит Марк — тот самый блондин из университета, который встречал её у корпуса филологии. Они говорят, и она улыбается ему расслабленно, почти по-дружески. Марк что-то шепчет ей на ухо, она кивает и смеётся.

Вмиг я реагирую, и моя челюсть сжимается сама собой. Мне не нравится, как легко ей с ним. И он мне не нравится.

Время тянется очень медленно. Я пью шампанское, делаю вид, что наслаждаюсь вечером, изредка пересекаюсь с Хантером и Лив.

Где-то к середине, когда зал наполняется музыкой, Сэйдж отделяется от семьи. Она идёт к выходу — туда, где расположились уборные. В задней части здания, далеко от шума и света.

Я мысленно перебираю варианты: прижать к стене, схватить за шею или за волосы. Пока не решаюсь ни на один. Но это только пока.

Ставлю бокал на поднос проходящего официанта и следую за ней.

Коридор очень длинный и узкий, стены обшиты светлым деревом, на них висят картины в позолоченных рамах. Уборные находятся в самом конце, перед ними небольшая зона с мягким диваном и пальмой в кадке.

Сэйдж исчезает за дверью с табличкой «Women». Я слышу, как внутри включается кран, потом её голос что-то раздражённо бормочет, но слов не разобрать. Потом гудит сушилка для рук и следом выключается.

Я прислоняюсь к стене у выхода из дамской комнаты, скрещивая руки на груди. Жду. Как последний сталкер, которого не оторвать от жертвы.

Дверь открывается наружу — я стою как раз со стороны, которую перекроет открывающаяся дверь. Она заметит меня в последний момент.

Дверь распахивается, я слышу, как она выходит, и замираю за дверью, которая спрятала меня от неё. Она захлопывает её обратно.

— Твою мать! — вырывается из её дерзкого рта, когда взгляд падает на меня.

Её зрачки тут же расширяются, дыхание перехватывает. Ею овладел тот самый страх, от которого у меня всегда тяжелеет в паху. Стояк тяжелеет в штанах, но я не показываю вида. Только отмечаю про себя, как она вздрагивает, как грудная клетка поднимается быстрее нужного.

Делаю шаг в её сторону. Теперь нас разделяет лишь вытянутая рука. И я вижу, как бьётся жилка у неё на шее.

— Тебе понравился мой подарок? — спрашиваю, глядя ей прямо в глаза.