Нокс

19 лет назад

День выдался очень‑очень плохой. Даже для меня. А у меня почти всегда плохие дни.

Отец с утра велел сесть на шпагат — ноги в стороны, пятки прижаты к стене, спина прямая. Я сидел, а всё тело болело так сильно, что слёзы сами капали на пол. Отец стоял рядом и считал по‑японски, а я повторял: ичи, ни, сан, си, го… Я сбивался, потому что боль мешала думать. Тогда он начинал громко хлопать — каждый хлопок колотил по затылку, и становилось ещё труднее считать.

— Держи, — говорил он тихо. — Воин терпит. Воин слёзы не льёт.

Я вытирал лицо плечом. Если заплакать, дальше будет только больнее.

Потом мы били по груше. Отец примотал к ней старые газеты, и я бил кулаками, чтобы газеты порвались. Кожа на костяшках лопнула, выступила кровь — красная, как краска из тюбика. Отец дал бинты и сказал: «Замотай сам». Я замотал криво, но замотал.

Когда я совсем выбился из сил и лёг на маты, глядя в потолок, отец принёс розги — тонкие гибкие прутья из сада. Я уже знал, как они свистят перед ударом. Первый раз я вздрогнул и закричал. Второй раз закусил губу и сдержал крик. На третий раз просто сжал зубы и решил: не издам ни звука. Отец отсчитал десять ударов. Потом посадил меня на корточки, руки вперёд, и велел сидеть целый час.

— Думай, — сказал он, — почему ты слабый.

Я сидел и думал. Я слабый, потому что плакал на растяжке. Потому что плохо бил по груше. Потому что неправильно держал палочки за ужином.

Отец хочет, чтобы я стал воином. Сначала мне эта идея нравилась. У воина есть меч, он никого не боится, все его слушаются. Отец говорит: если тренироваться каждый день, я вырасту сильным и смогу защищать то, что мне дорого. Однажды я спросил: «А что мне дорого?» Он не ответил, только погладил меня по голове. Почти ласково, но я не расслаблялся — после ласки всегда что‑нибудь болит.

Мы живём в большом чёрном доме на холме. Отец построил его сам — из стекла и бетона, чтобы никто не подкрался незаметно. В доме много оружия. Я знаю, где лежат пистолеты, где ножи, а где катана. Она самая красивая. Папа по крови японец, и раньше он был якудзой. Я не очень понимаю, кто это, но отец говорит: якудза — это очень круто. Якудза ничего не боятся, они решают всё по‑своему. Когда вырасту, я тоже хочу стать якудзой.

Моя мама — американка. У неё светлые волосы и голубые глаза, прямо как у куклы из магазина. Отец часто называл её «американской шлюхой». Я не знал, что означает это слово, но оно звучало зло, как шипение змеи. Он стоял над ней и рассказывал, какая она плохая: не умеет готовить, не убирает дом, не уважает его традиции. Она плакала. Мне было жалко её, но отец говорил: её слёзы — это притворство, она только делает вид.

Один раз я спросил: «Папа, а почему ты злишься на маму?»

Он сел на колено, взял меня за плечи и сказал спокойно: «Она делает плохие вещи. А плохих людей нужно наказывать, чтобы они исправились».

Я кивнул. Папа всегда прав. Если он говорит, что мама плохая, значит, так и есть. Она заслужила наказание. Я сам видел, как он бил её ремнём или розгами — так же, как меня. Мама кричала, просила прощения, а он не останавливался, пока она не замолкала. Я смотрел из‑за угла и чувствовал: это правильно. Потому что боль — лучший учитель. Она научила меня сдерживать слёзы и терпеть. Она и маму научит.

Я понял: отец всегда прав. Другого не дано.

Вечером мы ужинали. Отец сидел во главе стола, я — слева от него. На столе стояли мисочки с рисом и рыбой, палочки — деревянные, гладкие. Вилками пользоваться нельзя. Отец говорил: «Мужчина ест палочками. Как японец. Как воин». Рис сыпался, рыба падала обратно в миску, пальцы меня не слушались. Отец терпеливо показывал, как правильно держать палочки, как сжимать, как поворачивать запястье. Каждый раз, когда я ошибался, он щипал меня за ухо. И это было просто напоминанием и предостережением. Я быстро научился. Боль, правда, лучший учитель.

— Молодец, — сказал отец, когда я поднёс кусочек рыбы ко рту и не уронил. Это была похвала. Я улыбнулся.

Отец вытер губы салфеткой и вышел в гостиную. Я услышал, как открылся шкаф, потом его шаги обратно. В руках он держал катану. Моё сердце заколотилось. «Подержи», — сказал он и протянул её мне. Мои руки задрожали, деревянная рукоять врезалась в ладони. Катана оказалась такой тяжёлой, что я чуть не выронил — но удержал. Лезвие блестело, пахло кожей и маслом. Внутри расползалось горячее, радостное чувство. «Этим мечом я убиваю врагов, — сказал отец тихо, наклоняясь ко мне. — Скоро ты тоже будешь убивать». Я только кивнул — слов у меня не осталось. Отец забрал катану, улыбнулся и погладил меня по голове.

Казалось, день завершился прекрасно, но мама его испортила!

Она вернулась очень поздно. Хлопнула входная дверь, потом шаги по коридору. Отец положил палочки, они стукнули о стол, и он вышел из кухни. Я остался сидеть, смотрю на дверь и боюсь пошевелиться. Я слышу их голоса — сначала тихие, мамин усталый голос и отцовский жёсткий, как железо. Потом голоса становятся громче. Мама говорит что‑то про «подышать», отец называет её плохим словом. Потом он говорит ещё одно слово — «любовник». Я не знаю, что оно значит, но сразу чувствую: оно очень страшное, потому что после него мама заплакала.

— Ты опозорила меня перед людьми, — доносится до меня голос отца. — Ты опозорила моего сына.

Всхлипы мамы. Потом тишина. Такая тишина бывает перед смертью. Я замираю и едва дышу.

Отец возвращается на кухню. Он смотрит на меня — лицо его спокойное, словно перед тренировкой. Он говорит по‑японски: «Нокс, кой». Иди сюда. Я встаю, оставив палочки на столе, и иду за ним.

В гостиной мама стоит на коленях. От неё пахнет страхом — я знаю этот запах, он появляется перед тем, как отец начинает бить. Отец пахнет потом и табаком. И ещё откуда‑то тянет железом, как из старого ржавого крана. В руках отца моя любимая катана. В тусклом свете лампы лезвие светится как волшебное. Мама поднимает голову, видит катану и застывает. Её глаза становятся круглыми и белыми по краям — прямо как у той куклы, которую я видел в магазине.

Отец подзывает меня ближе. Я встаю совсем близко — так, что вижу маленькую жилку, которая бьётся на маминой шее. Её лицо всё в слезах, тушь размазалась, губы трясутся. Отец говорит, глядя на неё, но обращаясь ко мне: «Смотри, как наказывают шлюху».

Он заносит катану за спину — красиво и плавно, как учил меня махать деревянным мечом. И в один миг опускает вниз.

Лезвие входит в живот. Мягко, почти без звука. Только всхлип — мамин ли, или воздух так вырвался — и следом красный фонтан. Кровь хлещет широкой струёй, заливает пол, пачкает отца, пачкает меня. Из раны начинают выпадать внутренности. Они выходят медленно, плавно, толкая друг друга. Мне кажется, это похоже на Ниагарский водопад. Я видел картинку в книжке про водопад, а рядом было написано: это одно из самых красивых мест на земле. А здесь, на ковре, который уже стал красно‑чёрным от крови, мой собственный водопад. Мамин. Я смотрю не отрываясь, как он течёт, как пульсирует.

Мама тоже смотрит туда же — вниз, на свой живот. Потом её глаза застывают, и она медленно заваливается на бок, падает лицом в пол. Теперь она просто туша, как курица, которую однажды разделывала кухарка.

Отец плюёт на её тело и говорит: «Вот и всё».

Потом поворачивается ко мне. Я смотрю на него, он на меня. Я жду, что он скажет. Он спрашивает: «Ты понял?» Я киваю. Я понял: плохих людей наказывают. Мама была плохой. Папа поступил правильно.

Странно, но мне стало легко. Как будто с меня сняли тяжёлый рюкзак, который я носил целый день. Наконец‑то в доме будет тихо. Наконец‑то я смогу спокойно спать. Наконец‑то отец не будет кричать по ночам.

Отец улыбается — чуть‑чуть, только уголками губ — и снова гладит меня по голове. «Ты вырастешь сильным. Я сделаю из тебя воина».

Я верю ему. Думаете, это был первый раз, когда я увидел убийство? Нет. Не первый. Я уже видел смерть раньше. В прошлом году отец привёл в дом чужого дядю. Дядя встал на колени и плакал громче мамы, просил пощады. Отец сказал мне: «Смотри и запоминай». А потом отрубил ему голову. Голова покатилась по полу, как мячик, только не отскакивала. Мне тогда стало смешно — мячик, который не подпрыгивает. Отец вытер лезвие о простыню и сказал: «Никогда не проси пощады. И не давай её». Я запомнил. С тех пор я ни разу не просил пощады. Ни когда болели руки, ни когда розги раздирали кожу.

А сегодня случился мамин водопад. Самый красивый из всех, что я видел.

Я хотел пойти в свою комнату. Но сначала, пока отец вытирал катану тряпкой, я подошёл к луже крови на полу. Опустил палец, поднёс к лицу. Пахло медными монетками. Я лизнул его — на вкус железо и соль, как жидкие сухарики. Потом вернулся в свою комнату и лёг на кровать, крепко зажмурился, чтобы скорее увидеть водопад во сне, и уткнулся носом в подушку.

Ночью мне приснился водопад. Настоящий, с голубой водой и радугой. Я стоял на краю обрыва и смотрел вниз, и мне было очень хорошо. Я проснулся, пока ещё было темно, в доме было совсем тихо. Я полежал, глядя в потолок, и подумал: «Завтра папа будет мной гордиться». Закрыл глаза и представил себя взрослым — воином с катаной в руке, и как передо мной падают плохие люди. Мне стало очень‑очень хорошо.

Утром я спустился в гостиную. Ковра уже не было. Пол блестел от чистоты, ни одного пятнышка. Маму я больше не видел. На кухне стояла тарелка с рисом и рыбой, а рядом лежали новые палочки — подарок от отца. Я сел есть.

Спасибо, папа. За науку. За правду. За самый красивый водопад.