Но пока, в реальном времени действия, Наташа жаждет его. И читатель, даже зная, что пусть же Наташа расстается с Болконским, в реальном времени действия вместе с ней не хочет его терять: так ловко Толстой пересаживает нас внутрь героини.

Наглядный урок «литературного мастерства». Наташино зверское, плотское чувство Толстой передает, пока она ждет жениха, серией разнообразных изящных обиняков.

Иногда ловкой недоговоренностью: как в процитированной выше фразе про то, что князь Андрей «видит новые места».

Иногда эксцентричными параллелями. Тоскующая Наташа требует от слуг унести и принести петуха, требует от брата Пети, чтобы таскал ее по лестнице на закорках. Чистый Фрейд.

Оговорками соответствующего характера. Случайный разговор на ходу с домашним шутом Ростовых – Наташа спрашивает шута: «Что от меня родится» («Блохи, стрекозы, кузнецы, – отвечал шут»).

Не знаю, можно ли продолжительный Наташин визг по ходу охоты назвать изящным обиняком, визг вещь заметная, разрывает страницу, но он по видимости увязан с общим охотничьим ажиотажем, плывущим над ростовскими полями страстью, а индивидуальное Наташино эротическое содержание визга как бы и затушевано.

Вот три эпизода чужого плотского счастья, с которыми сталкивается Наташа: и сами эпизоды завуалированы, и на Наташиных реакциях акцента нет… читатель получает ощущения исподволь.

После охоты молодые Ростовы заезжают в гости к дядюшке, деревенскому дворянину средней руки, гостям собирают стол.

В дверь с большим уставленным подносом в руках вошла толстая, румяная, красивая женщина лет 40, с двойным подбородком, и полными, румяными губами. Она, с гостеприимною представительностью и привлекательностью в глазах и каждом движеньи, оглянула гостей и с ласковою улыбкой почтительно поклонилась им. Несмотря на толщину больше чем обыкновенную, заставлявшую ее выставлять вперед грудь и живот и назад держать голову, женщина эта (экономка дядюшки) ступала чрезвычайно легко. Она подошла к столу, поставила поднос и ловко своими белыми, пухлыми руками сняла и расставила по столу бутылки, закуски и угощенья. Окончив это она отошла и с улыбкой на лице стала у двери. – «Вот она и я! Теперь понимаешь дядюшку?» сказало Ростову ее появление. Как не понимать: не только Ростов, но и Наташа поняла дядюшку и значение нахмуренных бровей, и счастливой, самодовольной улыбки, которая чуть морщила его губы в то время, как входила Анисья Федоровна. На подносе были травник, наливки, грибки, лепешечки черной муки на юраге, сотовой мед, мед вареный и шипучий, яблоки, орехи сырые и каленые и орехи в меду. Потом принесено было Анисьей Федоровной и варенье на меду и на сахаре, и ветчина, и курица, только что зажаренная.

Ключевое «не только Ростов, но и Наташа поняла дядюшку» мгновенно заваливается лепешечками на юраге (на сыворотке), орехами в меду. Внимательный читатель думает, пусть, пусть несчастная Наташа сейчас отвлечется яблоками да орехами от кольнувшего некстати понимания.

Сразу после срыва, криков «дайте мне его», идет такой эпизод:

Голос ее оборвался, слезы брызнули из глаз, и Наташа, чтобы скрыть их, быстро повернулась и вышла из комнаты. Она вышла в диванную, постояла, подумала и пошла в девичью. Там старая горничная ворчала на молодую девушку, запыхавшуюся, с холода прибежавшую с дворни.

– Будет играть-то, – говорила старуха, – на всё время есть.

– Пусти ее, Кондратьевна, – сказала Наташа. – Иди, Мавруша, иди.

В этом эпизоде речь о том же. Наташа понимает, что игры у Мавруши, скорее всего, любовные.

Потом поездка в Милюковку на святки, о которой вы читали подробно в очерке «Бедная Соня». Не только внимательный читатель, но и Наташа поняла, что произошло в ту ночь между Соней и Николаем. Она даже и участвовала в подготовке события, устроила так, что по дороге туда Николай и Соня оказались в одних санях.

Это все чужие любови прямо рядом с Наташей, в двух последних примерах едва не при ее организационной поддержке. Есть в тексте еще встреча с соседом Илагиным, между охотой на волка и охотой на зайцев, Илагин приподнимает «свой бобровый картуз перед Наташей и приятно улыбнувшись», говорит, «что графиня представляет Диану и по страсти к охоте и по красоте своей, про которую он много слышал», а потом они едут по полю вместе с Николаем, и мужчины ведут свои разговоры об урожае этого года, и звучит, в частности, реплика «Хороша у вас эта сучка! Резва?», и Илагин снова приподымает картуз, и именно эта сцена, кстати, завершается Наташиным визгом.

Понимание дядюшки завалено пирогами и, разумеется, случайно совпадают темы богини плодородия Дианы и урожая в сцене с Илагиным, и «сучка» относится не к Наташе, а к собаке, и не всякий заметит в сугробе четырех толстых томов Марфушу и подумает о содержании ее «игр», и петуха мелом обводить (именно это хочет сделать с птицей Наташа) отсылает, может быть, к темной магии, а не к эротике, и святочный сюжет Сони и Николая, как мы помним, раскрывался уклончиво.

Вещь (плотские переживания) ни разу не названа своим именем, каждый раз камуфлируется на новый манер. В черновике формулировалось откровеннее: «Наташа так страстно желала этого, так сильна была в ней потребность любить мущину не в одном воображении…»

В «Войне и мире» много этой темы: женщина без интимной жизни. Выразительно описаны в начале книжки мучения княжны Марьи, которая вроде бы только и делает, что символизирует христианское сознание, служит отцу и Отцу… Однако вот что пишет Толстой: «В помышлениях о браке княжне Марье мечталось и семейное счастие, и дети, но главною, сильнейшею и затаенною ее мечтой была любовь земная». Любовь земная! – как необычно и при том неброско сформулировано. «Чувство было тем сильнее, чем более она старалась скрывать его от других и даже от самой себя. Боже мой, – говорила она, – как мне подавить в сердце своем эти мысли дьявола?». Да вот как. В общем, никак. В другом эпизоде она вдруг, неожиданно для себя и со слезами в голосе сообщает Пьеру в ответ на вопрос, пошла ли бы она замуж за Бориса Друбецкого – «Есть такие минуты, что я пошла бы за всякого», – и мы ее понимаем, как Наташа понимала дядюшку.

Другая лысогорская затворница – гувернантка м-ль Бурьен, молодая француженка с неизвестным точно именем (Амалия или Евгения, два варианта в романе). Когда приезжают молодые мужчины, она реально сходит с ума. Появляется князь Андрей с беременной женой, и Бурьен постоянно натыкается на него в темной галерее, ловит контакт.

В черновике говорила: «Здесь так таинственно», в окончательном варианте просто попадается навстречу, князю Андрею и последнего достаточно, чтобы посмотреть на нее со злобой. Вот на что рассчитывает Бурьен? Что красавец князь, прибывший из столицы с беременной, повторяю, женой… Очень наивно!

– Moi, j'aime cette galerie. C'est si mystérieux. Je m'y promène le soir ordinairement.

Даже так говорила Бурьен в черновике. Не просто таинственно, mystérieux, но еще и сообщила, что обычно, ordinairement, прогуливается тут вечерами.

Это совершенно дикое поведение. Думает Бурьен в ту секунду вовсе не головой. Ее просто ноги несут в эту темную галерею. Манит запах мужчины.

Через несколько месяцев приезжает Анатоль Курагин – в качестве потенциального жениха княжны Марьи. И княжна Марья видит, как Анатоль и Бурьен целуются в зимнем саду. О чем, опять же, думает француженка? А если старый Болконский возьмет, да и вышвырнет ее сейчас со службы и из усадьбы? До Парижа карету, понятно, не даст; проблема, что и до Смоленска может не дать, а вокруг лес с волками, зима. Тот же ответ: Бурьенка не думает. Страшная сила, неудовлетворенное желание раздирает ее изнутри. Марья, кстати, прощает Бурьен. Знает, о какой силе идет речь.

О Наташе Ростовой известно, что она очень влюбчива. Ее сердце по очереди летит то к итальянцу учителю музыки, то к Борису Друбецкому, то к Ваське Денисову… Она просто ищет его. «Переполнена жизнью», формулирует князь Андрей. О соответствующих предшествующих переживаниях княжны Марьи и Бурьен мы ничего не знаем, но Толстой видит и в них молодых женщин, умученных позывами безжалостной природы. Исследователь творчества Толстого Григорий Лесскис утверждал, что в повести «Идиллия» (сочинена прямо перед «Войной и миром») Толстой «первый показал в женщине женское начало, бабу, если угодно. Маланья прежде всего женщина. Баба, которой “скучно без мужа”».

Не знаю, точно ли «первый», но да, тема не самая популярная, интимным переживаниям женщин в литературе той поры места выделялось немного. Нужно было пройти большой путь, чтобы в третьем тысячелетии появилось такое, скажем, стихотворение Веры Павловой:

Понятно, что мужчинам выражать свои страсти всегда было легче, и не только в текстах. А дворянские барышни вынуждены были терпеть.

Крестьянские не мучились, добрачные связи в подневольной среде были в порядке вещей. Вернее, так: таковыми они еще были во время «Войны и мира», но по ходу девятнадцатого столетия нормы ужесточались, церковь для оборения «языческих предрассудков», то есть здорового отношения к этой сфере жизни, все настойчивее требовала целомудрия от брачующихся. Стереотип, что крестьянские девочки рано шли замуж, справедлив именно для XIX века (не с самого его начала): если замуж пораньше – то и от греха подальше.

В общем, понятно, по какой причине из Наташиной головы вылетели все представления о том, как устроено искусство. Она в этот момент существует уровнем «ниже», где еще нет никакой оперы, никаких культурных интересов, поскольку не удовлетворены базовые потребности человеческого организма.