Август по праву считается создателем и основателем монархического правления, каким оно существовало в Риме после него. В диктаторе Цезаре он нашёл пример того, как захватить верховную власть. Однако метод её использования и тот мудрый баланс, который сочетал монархическую и республиканскую формы правления, принадлежали лично ему. Этот баланс, как позже заставил сказать Тацит устами Гальбы, был единственно возможным для людей, неспособных вынести ни полную свободу, ни полное рабство. Долгая жизнь Августа позволила укорениться новому государственному устройству, которое он задумал, а сорок лет мирного правления укрепили и утвердили его настолько, что оно просуществовало столько же, сколько сама римская нация. Первые преемники Августа были тиранами, злоупотреблявшими своей властью до крайности, но даже они не изменили сути и основного устройства правительства, следы которого сохранялись вплоть до времён императоров, правивших в Константинополе.

Поэтому невозможно слишком глубоко изучать дух и принципы государя, который стал прообразом и образцом для всех римских императоров – образцом, которому следовали хорошие правители и на который ссылались даже дурные. Именно это убеждает меня в том, что, изложив события правления Августа в хронологическом порядке для читателя, интересующегося политикой, я должен – возможно, рискуя некоторыми повторениями – вновь рассмотреть различные аспекты его государственной и частной жизни, сгруппировав их по темам. Здесь мы увидим не истинные добродетели – ибо как можно ожидать их от характера тонкого и искусственного, который всё обращал в игру и для которого человеческая жизнь была фарсом и комедией? – но поступки и замыслы, сами по себе достойные похвалы и полезные для государства, которые были бы почтены в государе, если бы к ним присоединились чистота побуждений и прямота намерений.

Я начну с войны – стороны, которую нельзя назвать сильной стороной Августа, хотя я и не считаю нужным принимать буквально, как это делал аббат де С. Реаль, горькие упрёки и оскорбительные речи, на которые Антония натолкнули ненависть и зависть к слишком удачливому сопернику. Как, в самом деле, совместить робость и трусость в бою с величайшей отвагой, которую он проявлял в делах государственных? Я не думаю, что можно привести пример предприятия более дерзкого, чем решение Октавиана объявить себя наследником и мстителем Цезаря. После кровавой смерти своего двоюродного деда этот юноша, которому было всего девятнадцать лет, не только не был сломлен страшным ударом, но осмелился принять имя, сделавшее его ненавистным для всей республиканской партии и предметом зависти даже для друзей его дома. И он решился на этот опасный шаг по собственному побуждению, не только не поощряемый родными, но вопреки сопротивлению матери и отчима, которые были крайне встревожены опасностью. Никогда робкая душа не была бы способна на такое решение.

И где, в конце концов, доказательства его трусости на войне? Он вышел победителем из пяти гражданских войн, во время которых всегда находился во главе своих войск. В войне против далматов, которую он также вёл лично, он проявил храбрость. Если ему не удалось добиться успеха в войне с кантабрами, это можно отнести на счёт его здоровья, находившегося тогда в плачевном состоянии.

Правда, он никогда не начинал войну иначе как по необходимости. Он не желал, чтобы её предпринимали, если ожидаемая выгода не намного превосходила возможные потери; и он говорил, что те, кто готов покупать малые преимущества ценой больших рисков, похожи на людей, которые ловят рыбу на золотую приманку: если леска порвётся, убыток не окупится уловом, каким бы удачным он ни был.

Ещё верно, что он совершил больше завоеваний через своих легатов, чем лично. Агриппа полностью покорил кантабров; Мессала завершил усмирение Аквитании, которое не было окончательно осуществлено Цезарем; Друз и Тиберий подчинили ретов и винделиков; тот же Друз прославился великими подвигами в Германии, а завоевание всей Иллирии – дело Тиберия. Слава Августа в завоеваниях состоит в том, что он умел не быть алчным. Он даже возвёл свою точку зрения в этом вопросе в государственный принцип и советовал своим преемникам не стремиться расширять границы империи, и без того слишком обширной, управление которой становилось бы тем труднее, чем больше она росла.

Во всём этом я вижу доказательства благоразумия, а не трусости. Но люди всегда хотят найти слабое место в тех, кого вынуждены хвалить; и если изысканная мудрость вырывает у них дань восхищения, они мстят за это, отказывая в храбрости.

Строгость Августа в поддержании воинской дисциплины – ещё одна черта, характеризующая сильную и возвышенную душу. Можно вспомнить, как во время гражданских войн, сочетая хитрость с твёрдостью, он подавлял мятежи, тем более опасные, что солдаты понимали, насколько их полководцу выгодно с ними щадить. После того как он восстановил мир и порядок в империи, его обращение с войсками стало ещё более суровым.

Он редко давал увольнительные; даже его легаты, то есть командующие армиями, с трудом получали разрешение провести зиму в Риме. Целые когорты, бежавшие перед врагом, были по его приказу сурово наказаны: после децимации виновным, оставшимся в живых по жребию, вместо пшеницы выдавали ячмень. Капитаны, как и простые солдаты, подвергались смертной казни, если покидали свой пост. За более лёгкие проступки он возрождал старые воинские наказания, вышедшие из употребления. Обращаясь к солдатам, он не называл их «товарищами», как начинало входить в моду (и что позже стало обычным), а просто «солдатами», как во времена старой республики; и он требовал, чтобы его сыновья и пасынки, командовавшие армиями, поступали так же.

Однако он не злоупотреблял строгостью: настроение не властвовало над ним, и он охотнее раздавал награды, чем наказания. Среди этих наград он проводил различие. Те, что приносили материальную выгоду благодаря ценности материала – ожерелья, золотые или серебряные браслеты, – он раздавал щедро. Но что касается чисто почетных наград, таких как венки за взятие стен, гражданские венки и им подобные, он распределял их очень сдержанно. Он хотел, чтобы они были заслужены по праву, и личные симпатии не играли никакой роли в их распределении; часто простые солдаты получали от него эти блистательные знаки отличия. Интерес, который он имел в сохранении благосклонности первых граждан республики, заставил его, однако, смягчить свою обычную строгость в отношении триумфов. Светоний утверждает, что он разрешил триумф более чем тридцати полководцам, а триумфальные украшения – еще большему числу.

Таково в общих чертах представление о характере и поведении Августа в том, что касается войны. Что же до гражданского управления, то именно здесь в полной мере проявилась мудрость этого великого государя.

Нет ничего более продуманного, чем система, которой он следовал, чтобы сделать свою власть легитимной, тогда как прежде она была тиранической. Его стремление оставить часть государственной власти сенату и народу было гарантией, с помощью которой он обеспечивал безопасность той доли, которую оставлял за собой – и которая, без сомнения, была преобладающей.

Но если это смешанное правление было полезно для принцепса, оно было не менее полезно и для самой нации, которой Август сохранил прелести свободы, добавив к ним преимущества спокойствия и доброго порядка. Таким образом, римляне, в равной мере защищенные от буйного своеволия демократии и от притеснений тиранической власти, жили в разумной свободе под монархией, которая не имела для них ничего ужасного, имея государя, не испытывая рабства, и наслаждаясь сладостями народного правления без пагубного неудобства раздоров. Именно с этой точки зрения я рассматриваю здесь правление Августа. Я намерен рассмотреть, как этот государь использовал свою власть для блага своих подданных. Я привел множество подробностей на этот счет. Возможно, читателю доставит удовольствие краткий обзор, объединяющий все под одним углом зрения.

Отмечу, что когда он, выйдя из гражданских войн и став единственным главой республики, взялся управлять как законный государь, он обнаружил все части государства в ужасном беспорядке. Его реформа охватила все сословия – сенат, всадников, народ. Он желал, чтобы город, Италия и провинции почувствовали улучшение своего положения под его управлением. И ему удалось осуществить этот прекрасный и столь обширный план.

Я уже рассказывал, с каким рвением и настойчивостью он, несмотря на препятствия и даже опасности, стремился восстановить достоинство и блеск сената, униженного множеством недостойных членов. Он предоставил новые привилегии детям сенаторов или подтвердил те, которыми они пользовались в прежние времена. Он сделал своим удовольствием и законом продвигать их. В целом он покровительствовал знати. Далекий от низкой зависти, которая часто побуждает новых правителей унижать старинные семьи и возвышать лишь своих ставленников, Август, защищая и награждая заслуги даже безродных, не пугался, видя их соединенными с благородством крови. Своей щедростью он возродил древние роды, которые бедность грозила уничтожить, и список консулов при его правлении обычно содержал самые знаменитые имена республики.

Сословие всадников называлось рассадником сената и занимало второе по достоинству место в государстве. Желая вернуть этому сословию его прежний блеск, Август часто проводил его пересмотры и возобновил давно прерванный обычай торжественного шествия, в котором всадники, сидя на конях, которых содержала для них республика, облаченные в пурпурные одежды, с оливковыми венками и знаками отличия, заслуженными каждым за храбрость в битвах, церемониально проходили в количестве четырех-пяти тысяч от храма Марса или храма Чести за Коллинскими воротами до храма Кастора на форуме.

Но это было лишь зрелище, рассчитанное на впечатление толпы. Август обратился к сути дела: получив от сената десять помощников, он обязал всех всадников отчитаться о своей жизни и поведении. Те, против кого были выдвинуты обвинения, были либо подвергнуты судебным наказаниям, либо просто заклеймены позором; большинство отделалось выговорами. Самым мягким порицанием было вручение им записки с указанием их проступков и приказом прочесть ее шепотом тут же в присутствии императора.

К этой строгости по отношению к виновным Август добавлял снисходительность к тем, кто был исключен из сословия всадников скорее по несчастному стечению обстоятельств, чем по своей вине. Поскольку многие разорились из-за гражданских войн и больше не обладали суммой в четыреста тысяч сестерциев, требуемой законом, они не решались занимать места на зрелищах среди своих бывших собратьев. Август разрешил им это и освободил от строгости закона тех, кто либо они сами, либо их отцы владели суммой, необходимой для сохранения звания всадника в Риме.

Что касается народа, я уже говорил о заботе Августа развлекать его зрелищами и привлекать раздачами – хлебом или деньгами. В этом он действовал в своих интересах, но не упускал из виду и общественное благо. Одновременно с тем, как он завоевывал расположение этой беспокойной толпы, привыкшей жить в городе за счет республики, он проявлял большое внимание к защите земледельцев и торговцев, которые составляли основу и опору государства. Он также не настолько потакал страсти той же толпы к зрелищам, чтобы не внести некоторого смягчения в бесчеловечные бои гладиаторов. Он запретил выводить этих несчастных на арену с условием сражаться до смерти и требовал, чтобы им было позволено надеяться выйти из этих кровавых игр без необходимости убивать или умирать.

Его рвение к славе нации побудило его ревниво охранять чистоту римской крови и предотвращать ее смешение с иностранцами и рабами. Поэтому он крайне сдержанно предоставлял права гражданства. Когда Тиберий письменно попросил его о гражданстве для одного грека, приближенного к нему, Август ответил: «Я не исполню вашего желания, пока вы лично не убедите меня в законности оснований вашей просьбы». Ливия также ходатайствовала о том же для одного галльского данника. Август отказал в гражданстве, предложив вместо этого освобождение от податей, заявив, что предпочитает уменьшить доходы казны, нежели унизить блеск звания римского гражданина.

С древнейших времен рабы, отпущенные на волю римскими гражданами, сами становились гражданами. Август не отменил этот глубоко укоренившийся обычай, но усложнил процедуру освобождения, введя дополнительные условия и ограничения. Более того, он постановил, что любой раб, побывавший в оковах или подвергнутый пыткам, навсегда лишается возможности получить римское гражданство, даже при самом формально безупречном освобождении.

Его живо заботила даже внешняя пристойность римского облика. Он не мог смириться с упадком тоги, которую почти перестали носить среди простонародья, а знатные люди надевали поверх нее плащи, скрывавшие ее. Однажды, увидев на форуме множество граждан в таком виде, он с негодованием воскликнул стих Вергилия:

«Вот они, римляне – властители мира, народ, чьей отличительной и подлинной одеждой является тога!»

Затем он поручил эдилам следить, чтобы никто не появлялся в цирке или на площади иначе как в тоге и без верхней одежды. Однако удобство взяло верх над его запретами, и ношение плащей стало повсеместным.

При Августе Рим совершенно преобразился. Предки заботились более о его могуществе, чем о красоте, но Август не жалел средств, чтобы придать городу величие, достойное столицы мира. Перечисление всех построенных или отреставрированных им, его друзьями и другими знатными римлянами (по его примеру и настоянию) зданий было бы долгим и неинтересным, и я уже упоминал о самых знаменитых.

Однако нельзя не сказать о двух обелисках, которые он перевез из Египта в Рим и установил: один – в Большом цирке, другой – на Марсовом поле. Последний был увенчан шаром, служившим гномоном для солнечных часов, искусно выложенных на земле. Примерно через шестьдесят лет эти часы вышли из строя, вероятно, из-за землетрясения. Сам обелиск тоже не сохранился или погребен под руинами. Зато обелиск из Большого цирка был найден, извлечен и установлен Сикстом V перед церковью Санта-Мария-дель-Пополо. Примечательно, что эти обелиски были воздвигнуты древними царями Египта и, следовательно, имеют невероятный возраст.

«Только Египту, – говорит г-н Боссюэ, – было дано воздвигать памятники для потомков. Его обелиски и поныне, благодаря своей красоте и высоте, остаются главным украшением Рима; а римское могущество, отчаявшись превзойти египтян, сочло достаточным для своего величия заимствовать памятники их царей».

Август заботился о благе жителей Рима: Агриппа провел в город воду с огромными затратами, а для безопасности были созданы отряды стражи, которые не только боролись с разбоем, но и тушили пожары, всегда бывшие бичом Рима. Тибр тоже порой становился губительным, выходя из берегов. Август приказал расчистить и расширить его русло, а также учредил новую должность – надзирателей за состоянием реки, чтобы предотвращать бедствия и способствовать ее полезному использованию. Наконец, не желая перегружать город военными, он разместил в нем лишь три когорты преторианцев (около трех тысяч человек), а остальные распределил по окрестным городам.

Италия также расцвела благодаря заботам Августа. Он основал двадцать восемь колоний, украсил города прекрасными зданиями и выделил средства на общественные нужды. Поскольку все жители Италии обладали римским гражданством, он разрешил им участвовать в выборах магистратов через своих представителей. Перед выборами сенаторы колоний и муниципиев присылали в Рим запечатанные голоса, которые учитывались. Поддерживая знатные семьи и поощряя рост народонаселения, он охотно принимал на службу в конницу молодых людей хорошего происхождения, рекомендованных местными властями, а в каждом городе, который посещал, награждал родителей, предъявлявших ему нескольких детей, тысячью сестерциев за каждого ребенка.

Как уже отмечалось, провинции горячо приветствовали перемены, внесенные Августом в управление. Вместо множества господ у них остался один. Прежде раздираемые партиями римской знати и алчностью наместников, они тщетно взывали к законам, от защиты которых их отстраняли насилием, интригами и подкупом. Теперь же власть императора обеспечила им мир, обуздала правителей и восстановила силу законов.

К этим общим благодеяниям Август добавлял частные – для отдельных провинций и городов, сообразно их нуждам. Он помогал тем, кто страдал от долгов, неурожаев или землетрясений. Особо отличившимся перед республикой даровал привилегии, которыми ранее пользовались латины, или даже полное гражданство. Нет ни одной провинции его обширной империи (кроме Сардинии и Африки), которую бы он не посетил. В Африку он даже собирался отправиться после победы над Секстом Помпеем, но буря помешала ему, и впоследствии не представилось ни повода, ни необходимости для этого путешествия.

Он рассматривал союзных царей как членов империи в некотором роде и, как таковых, считал их объектом своей заботы и защиты. Он стремился объединить их между собой союзами и поддерживать мир в их семьях: ярким примером тому служит семья Ирода. Он воспитывал детей многих из них вместе со своими. Он компенсировал неспособность малолетних царей или тех, у кого возраст и болезни ослабили разум, назначая им опекунов и регентов для управления их государствами.

Видно, что мудрость и бдительность Августа распространялись на всё. Доказательство этому можно найти в законах, которые он издал для регулирования нравов и искоренения различных злоупотреблений; в его заботе о соединении всех частей этой обширной территории и множества народов, которыми он управлял, а также в облегчении торговли благодаря строительству дорог, проложенных от центра Рима до окраин империи – одного из самых великолепных памятников римского могущества. Полезным учреждением была также система почт и курьеров, хотя её использование ограничивалось государственными делами и службой императору, который благодаря этому всегда был в курсе всего происходящего в провинциях.

Последней, вполне достойной похвалы чертой правления Августа было его рвение в отправлении правосудия, занимающего столь важное место среди обязанностей государя. Он увеличил число судейских коллегий, умножил дни заседаний, чтобы ускорить рассмотрение дел. Он распределил все провинции между несколькими консулярами, перед которыми по апелляции пересматривались дела, решённые в первой инстанции. Более того, он сам лично вершил правосудие с удивительным усердием, часто засиживаясь до ночи. Даже частые недомогания не служили для него поводом уклоняться от этого. Его приносили на судебное заседание в носилках, где он, лёжа, выслушивал тяжущихся и выносил приговоры. В путешествиях, как и в Риме, он исполнял эту обязанность и неуклонно продолжал это делать до глубокой старости. Даже в последние дни перед окончательным отъездом из города он рассмотрел ещё множество дел.

К усердию Август добавлял мягкость в суждениях, зная, что милосердие всегда украшает государя и что даже преступники должны получать некоторую выгоду, когда их судит сам правитель. Светоний приводит два примера этого. Перед ним судили сына за отцеубийство, и вина была доказана. Август хотел избавить его хотя бы от ужаса наказания, предусмотренного законом для таких случаев – зашивания в мешок с гадюкой и собакой и сбрасывания в море. Поскольку это наказание применялось только к тем, кто признавал свою вину, он спросил обвиняемого: «Ты ведь не убивал своего отца?» В другом случае, когда рассматривалось поддельное завещание, все, кто подписал его для придания силы и законности, подлежали наказанию. Однако Август сделал различие и, помимо голосов за оправдание и осуждение, раздал судьям третий вариант – прощение для тех, кто докажет, что был введён в заблуждение или обманут.

Этому во всех отношениях достойному похвалы правлению не хватало только благородных и бескорыстных мотивов. Но притворство и скрытность, составлявшие суть характера Августа, дают нам право полагать, что во всех своих благодеяниях он думал только о себе. Он умел придавать благородный вид тому, что служило лишь его величию и возвышению, и был удивительно искусен в том, чтобы имитировать добродетель, не обладая ею.

Ярким примером этого служат те сильные и выразительные слова, которые он постоянно использовал, чтобы выразить желание сложить верховную власть, хотя на самом деле не имел такого намерения. «Август, – говорит Сенека, – всю свою жизнь не переставал просить отдыха и разрешения сбросить с себя бремя правления». Все его речи неизменно заканчивались этим пожеланием мирного досуга. В письме к сенату, где он обещал, что его отдых не будет праздным и не умалит славы его прежних деяний, он добавил следующие слова:

«Я знаю, что подобные замыслы прекраснее в исполнении, чем в объявлении. Но страстное желание этого состояния заставило меня утешиться хотя бы предвкушением самой мысли и имени досуга».

Сенека передаёт эти слова как искренние и, возможно, сам верил в их правдивость. Но если обратиться к фактам, если учесть, что после сорока лет обладания верховной властью 75-летний Август продлил её ещё на десять лет, если вспомнить, как тщательно он всегда обеспечивал себе поддержку, возвышая с этой целью Марцелла, Агриппу, двух своих приёмных сыновей – Цезарей, и наконец Тиберия, – кто не увидит, что эти прекрасные слова были лишь лицемерием и что, говоря его же выражением, он «играл комедию» в этом, как и во всём остальном?

Рассмотрев Августа как императора, я теперь должен описать его частную жизнь, которая представит нам несколько прекрасных черт и лишь один порок – невоздержанность. Антоний и другие враги упрекали его в распутной молодости. Но это обвинения без доказательств, которые, по мнению Светония, опровергаются тем отвращением, которое он всегда проявлял к тем гнусностям, что оскорбляют природу и были тогда так распространены среди римлян. Что же касается распутства с женщинами, факт общеизвестен и подтверждён. Даже Ливия, говорят, была его поверенной в этом деле и сама подыскивала ему любовниц. Это было крайним проявлением снисходительности. Примечательно, что в этих беспорядках, где обычным побуждением является удовольствие, Август руководствовался хитростью и расчётом: часто через связь с замужними женщинами он стремился раскрыть заговоры, которые плели их мужья.

Зонара, следуя обычной манере Диона, утверждает, что этот правитель стал более сдержан в данном отношении благодаря суровому уроку, преподанному ему Афинодором из Тарса, о чьем свободолюбивом поступке, делающем честь как философу, так и императору, я уже упоминал. Тот случай, который я сейчас приведу, еще более дерзок.

Август имел обыкновение приказывать привозить к себе в закрытых носилках женщин, которыми увлекался, и их доставляли прямо в его покои. Однажды, воспылав страстью к жене одного близкого друга Афинодора, он велел привести ее как раз в то время, когда философ гостил у этого друга. Муж и жена были в равной степени потрясены, но не осмелились противиться. Философ предложил выручить их из беды: надев одежды дамы, он сел в носилки вместо нее и был доставлен в покои императора. Когда Август откинул занавеси, то был крайне удивлен, увидев Афинодора, выходящего с мечом в руке – человека, чью добродетель он уважал. «Как так, Цезарь? – сказал философ. – Разве ты не боишься, что кто-нибудь, замыслив покушение на твою жизнь, воспользуется той же уловкой, которую я применил без злого умысла?» Август благосклонно воспринял дерзость Афинодора и, как говорят, внял его упреку. Однако, должно быть, эта перемена произошла довольно поздно, уже в старости Августа, ибо Светоний, который охотно оправдывает его и даже хвалит, вовсе не упоминает об этом.

Что касается пиров, то история не упрекает его в излишествах такого рода, за исключением одного обеда, названного «пиром двенадцати богов», поскольку двенадцать присутствовавших гостей – шестеро мужчин и шестеро женщин – облачились в одеяния и атрибуты двенадцати главных олимпийских божеств. Август, или, вернее, Октавиан (ибо это случилось в его юности), изображал Аполлона. Он был тогда молод, как я уже отметил, но это обстоятельство не оправдывает нечестивого и кощунственного разгула, вызвавшего тем более справедливое негодование, что в тот момент город страдал от голода. На следующий день возмущенный народ кричал, что «боги сожрали весь хлеб», а Октавиан – «подлинно Аполлон, но Аполлон-Палач» (ибо в одном из кварталов города этого бога почитали под столь странным именем).

Впрочем, все согласны, что в остальном его можно ставить в пример как образец совершенной умеренности и воздержанности, и именно благодаря такому образу жизни он, несмотря на слабое здоровье, дожил до возраста, которого редко достигают даже самые крепкие. Он ел мало и простую пищу. Редко выпивал за обедом больше полулитра вина, а обычно и того меньше. Его стол был лишен роскоши, если не считать праздничных дней и торжественных церемоний. Он приглашал друзей и знатных граждан, заботясь о том, чтобы трапезу сопровождали непринужденность и веселье. Сам он ел очень скромно, а иногда и вовсе ничего, ибо не придерживался строгого часа для приема пищи, повинуясь лишь чувству голода и никогда не предвосхищая его. Поэтому гости часто садились за стол без него, а ужинал он до или после других – как того требовало его самочувствие.

Та же простота, царившая за его столом, распространялась и на остальные расходы. Часть его мебели сохранилась до времен Светония, и тот свидетельствует, что она едва ли соответствовала изысканности, которой мог бы похвастаться зажиточный частный человек. Я уже говорил, что он почти не носил одежды, которая не была бы соткана его женой, сестрой, дочерью или внучками. Его дворец в Риме не был ни обширен, ни пышно украшен: ни мраморных колонн, ни мраморных плит. Более сорока лет он занимал одни и те же покои зимой и летом. Если он хотел работать без помех, то удалялся в кабинет наверху или отправлялся в дом кого-нибудь из своих вольноотпущенников, жившего в предместье. А когда болел (что случалось крайне редко), то приказывал переносить себя в дом Мецената.

Большие и роскошные загородные дома были ему не по нраву, и он велел снести до основания великолепную виллу, которую его внучка Юлия построила на свои средства. Его собственные владения были скромны, и он заботился не столько о том, чтобы украсить их картинами и статуями, сколько о том, чтобы сделать удобными и приятными с помощью портиков, рощ и аллей. В залах и кабинетах он размещал редкие творения природы или древние реликвии. Светоний упоминает, например, хранившиеся на Капри во времена его написания доспехи древних героев и огромные кости морских чудовищ, которые простой народ принимал за останки гигантов.

Ему ставили в вину его пристрастие к игре в кости, и у того же Светония мы читаем злую эпиграмму, относящуюся ко времени Сицилийской войны против Секста Помпея. «После того как Октавиан, дважды разбитый на море, потерял свой флот, – писал автор эпиграммы, – чтобы не терпеть поражений вечно и в конце концов одержать победу, он теперь неустанно бросает кости». Критика по этому поводу ничуть его не тревожила, и надо признать, что, учитывая, как он играл, лишь человек в дурном расположении духа мог найти в этом повод для упреков. Игра была для него лишь развлечением: он ставил очень мало – по меркам его положения и состояния – и вел себя за игрой вполне благородно.

Вот что сохранилось из нескольких фрагментов его писем, приведенных Светонием. Я приведу здесь одно полностью, потому что нахожу в нем милую простоту. Он писал Тиберию следующее:

«Дорогой Тиберий, мы весьма приятно провели праздники Минервы: мы играли каждый день, и игра наша была очень оживленной. Твой брат поднимал крик. В конце концов, однако, он не так уж много проиграл, ибо постепенно поправил свои дела, которые поначалу были сильно расстроены. Что до меня, я проиграл двадцать тысяч сестерциев, но лишь потому, что был, по своему обыкновению, чрезмерно щедр. Ведь если бы я строго требовал выплат и удержал бы себе все, что раздал другим, я выиграл бы до пятидесяти тысяч сестерциев. Но я об этом не жалею, ибо моя щедрость вознесет меня в сонм богов».

Эта простая запись показывает, что для Августа игра была поводом проявить свою щедрость. Но, кроме того, следует заметить, что выиграть пятьдесят тысяч сестерциев за пять дней празднеств Минервы – это был бы значительный выигрыш. А пятьдесят тысяч сестерциев равняются шести тысячам двухстам пятидесяти ливрам нашей монеты. Такая игра не могла расстроить финансы римского императора и не разоряла тех, кто играл с ним.

Одна из самых достойных черт характера Августа – то, что он был добрым и верным другом. Он нелегко сходился с людьми, но, однажды завязав дружбу, не порывал ее без причины. Среди всех, кто пользовался его благосклонностью, едва ли найдется кто-то, кроме Сальвидиена и Корнелия Галла, чья судьба завершилась печальной катастрофой, которую они сами на себя навлекли. Что касается остальных, он не только вознаграждал их добродетели и заслуги, но и прощал их ошибки – и благодаря такой мудрой политике заслужил настоящих друзей, что для государя большая редкость. Самыми известными из них, как всем известно, были Агриппа и Меценат – великие мужи, чьи выдающиеся достоинства делают честь проницательности Августа. Если между ним и этими двумя несравненными друзьями иногда возникали тень или охлаждение, виной тому слабость человеческой природы, но разрыва между ними никогда не было.

Поскольку он любил искренне, то и сам желал быть любимым, и было заметно, как он чувствительно относился к проявлениям дружеской привязанности или равнодушия со стороны своих близких. У римлян, даже больше чем у нас, существовал обычай оставлять завещательные дары тем, кого уважали, сопровождая их выражениями нежности и признательности. Август внимательно изучал завещания своих друзей и не скрывал ни радости, ни недовольства, в зависимости от того, как он в них упоминался. Им двигал не расчет. Он никогда не принимал наследства от незнакомцев, а если завещатель, оставивший ему подарок, имел детей, Август немедленно возвращал им завещанное, если они были совершеннолетними, или ждал их совершеннолетия, чтобы передать наследство с приращением. Он искал дружбы, искал сердечной привязанности – и в этом чувстве проявлялись его благородство и великодушие.

Его любовь к семье и детям была омрачена ранней смертью одних и недостойным поведением других, а возможно, и всех. Исключение составляет Агриппина, жена Германика, единственная, кто оказался достоин крови Августа и Агриппы, и которой он обеспечил самое высокое положение, какое только мог, раз уж обстоятельства не позволяли сделать ее мужа императором. Постоянная дружба Августа с Октавией доказывает, что он был хорошим братом. Можно сказать, в некотором смысле, что он был даже слишком хорошим мужем, если верно, что он позволил Ливии полностью подчинить его своей воле. Так утверждают серьезные историки. Но если их единственным доказательством является усыновление Тиберия, то этот шаг не был свободным выбором Августа, и в выборе преемника он руководствовался не советами Ливии, а государственной необходимостью, не допускавшей иного решения.

Он был добр и снисходителен к своим вольноотпущенникам и рабам, но без слабости, и различал простительные проступки от тех, которые требовали наказания в назидание другим. Однажды на охоте его управляющий, шедший рядом с ним, испугавшись разъяренного кабана, бросился за спину императора, подставив его под удар, чтобы спастись самому. Август предпочел объяснить этот поступок трусостью, а не злым умыслом, и превратил опасный для себя, но невинный со стороны раба инцидент в шутку. Напротив, когда один из его любимых вольноотпущенников был уличен в прелюбодеянии с знатными дамами, он безжалостно приговорил его к смерти. Он велел перебить ноги секретарю, который взял пятьсот денариев за разглашение доверенного ему письма. Наставник и ближайшие слуги его сына, Гая Цезаря, воспользовавшись болезнью и смертью юного принца, стали притеснять народ. Август приказал бросить виновных в реку с камнем на шее.

Все знают, что он покровительствовал наукам и искусствам, которые при нем достигли высшей степени совершенства, доступного римлянам. Он считал важнейшей задачей поощрять таланты. Выдающиеся заслуги в литературных трудах давали право не только на его милости, но и на его дружбу. В этом убеждают примеры Вергилия и Горация. Он приходил слушать ораторов, поэтов, историков, которые, по обычаю того времени, публиковали свои произведения, читая их перед собравшейся аудиторией.

Не стоит удивляться, что Август покровительствовал литературе – он и сам ею занимался. Он обогатил свой ум знанием греческих искусств, в которых достиг большого мастерства, хотя так и не научился свободно писать или говорить по-гречески. С юных лет он усердно занимался красноречием и на протяжении всей жизни тщательно составлял все свои речи – будь то обращения к солдатам, выступления в сенате или перед народом. В этом он преуспел: его красноречие заслужило похвалу даже у Тацита, назвавшего его достойным императора.

Что действительно удивительно, так это то, что даже важные беседы – не только с теми, кого он видел редко, но и с Ливией – он заранее записывал и зачитывал, чтобы сказать ровно то, что считал необходимым, ни больше ни меньше. Голос у него был приятный, что говорит о хороших природных данных, но он ещё и усердно упражнял его под руководством учителя дикции.

Он не ограничивался деловыми речами – он был автором. Светоний упоминает его «Ответ на похвалу Катона Брутом», «Наставления в философии», «Мемуары о своей жизни» (доведённые только до Кантабрийской войны). Он пробовал себя даже в поэзии: во времена Светония сохранялись его поэма в гекзаметрах «Сицилия» и сборник эпиграмм, большинство из которых он сочинил для развлечения в бане. Он начал трагедию «Аякс», но, недовольный работой, уничтожил её. Когда друзья спросили, куда девался его Аякс, он ответил: «Мой Аякс покончил с собой губкой» – намёк на миф о смерти Аякса, пронзившего себя мечом.

Как видно, роль автора ничуть не казалась Августу недостойной императорского величия. Он даже читал друзьям в своём дворце «Ответ Бруту», а когда уставал (из-за возраста), заканчивал чтение Тиберий.

Его стиль был лёгким, естественным, лишённым вычурности и напыщенности. Он избегал редких, архаичных слов, называя их «затхлыми». Главной его заботой, как и у всех великих ораторов и писателей, была ясность мысли. Он предпочитал повторения и лишние предлоги малейшей двусмысленности.

Всё, что отклонялось от естественности, оскорбляло его утончённый вкус. Он критиковал и тех, кто гнался за броскими украшениями, впадая в напыщенность, и тех, кто любил грубую архаику. Он постоянно высмеивал изнеженный стиль Мецената, запутанные фразы Тиберия и азиатскую, пышную манеру Антония. В письме к внучке Агриппине он, похвалив её ум, добавил: «Но берегись жеманства – оно всегда дурно и неприятно».

При всех своих достоинствах Август разделял суеверия простонародья. Я не говорю о его почтении к языческой религии – оно, хоть и было заблуждением, всё же лучше открытого нечестия, которым эпикурейская философия заразила многих знатных римлян. Не стану осуждать и его страх перед громом (из-за удара молнии в Испании, убившей раба с факелом), заставлявший его прятаться во время грозы в подземелье. Но трудно оправдать его веру в предзнаменования, счастливые и несчастливые дни, сны.

Однажды, после видения, будто Юпитер Капитолийский жалуется, что новый сосед (Юпитер Громовержец) переманивает его почитателей, Август приказал повесить колокольчики на храме Громовержца – якобы чтобы тот «служил привратником».

Такая наивная набожность плохо сочеталась с умом Августа, имевшего множество возможностей разувериться в языческих чудесах. Плиний сохранил забавный случай: когда солдат, участвовавший в разграблении храма армянской богини Анаиты, сказал Августу: «Цезарь, это нога Анаиты угощает тебя ужином», тот лишь рассмеялся, но не сделал выводов.

Религия интересовала его лишь как инструмент политики, а безразличие к истинной вере породило в нём суеверную доверчивость – как у других оно порождало нечестие.

Таковы главные черты характера этого государя, восстановившего мир и порядок в Риме и мире и заслужившего этим больше похвал, чем Цезарь или Александр – своими войнами. Благоразумие, дальновидность и твёрдость – его отличительные качества. Но помните: это Август, а не Октавиан. Они словно два разных человека. О нём справедливо сказано: «Он нанёс столько зла Риму и человечеству, что лучше бы ему не рождаться; но и столько добра, что лучше бы ему не умирать».

Что касается внешности (по Светонию), он был красив в любом возрасте, но не тщеславен. Простота в одежде, спокойное, приятное лицо, но с таким пронзительным взглядом, что люди опускали глаза – чем он, как и Александр, гордился. Ростом ниже среднего, но столь пропорционально сложён, что казался малым лишь рядом с более высоким.

О его слабом здоровье я уже говорил. Похороны, завещание и обожествление – часть истории его преемника.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, «История», I, 16.

[2] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», гл. 58.

[3] ДИОН КАССИЙ, I, 56.

[4] ВИРГИЛИЙ, «Энеида», I, 236.

[5] Помимо того, о котором мы только что говорили, в Риме можно увидеть ещё один, некогда привезённый из Египта по приказу Калигулы и установленный Сикстом V на большой площади Святого Петра.

[6] 198 франков 80 сантимов по расчётам г-на Летронна.

[7] ТАЦИТ, «Анналы», I, 2.

[8] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», гл. 33.

[9] СЕНЕКА, «О краткости жизни», гл. 5.

[10] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», 63, 69, 71.

[11] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», гл. 71.

[12] 4 092 франка по расчётам г-на Летронна.

[13] 9 939 франков 89 сантимов по расчётам г-на Летронна.

[14] ТАЦИТ, «Анналы», XIII, 3.

[15] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», гл. 79.