Всеобщий мир, засвидетельствованный и скрепленный закрытием храма Януса за восемь лет до Рождества Христова и за четыре года до его действительной даты, претерпел некоторые незначительные нарушения из-за различных военных действий. Однако, будучи далекими от центра и не представляя серьезной угрозы, они, возможно, не показались Августу достаточным основанием для признания – через открытие храма Януса – того, что мир, его творение и слава, более не существует.

Среди этих незначительных волнений я считаю действия германцев в 752 году от основания Рима и в последующие два года [1]. Они были легко подавлены Марком Виницием, который за это получил триумфальные отличия. Но в 755 году от основания Рима война приняла серьезный оборот, и Тиберий был отправлен в Германию сразу после своего усыновления. Тогда едва ли можно сомневаться, что храм Януса был вновь открыт, и он оставался открытым до конца правления и жизни Августа. Война в Германии, немного утихшая через два года, сменилась войной с паннонцами; и как раз когда последняя заканчивалась, первая, лишь притихшая, возобновилась с новой силой и продолжалась вплоть до первых лет правления Тиберия. Я постараюсь дать отчет об этих событиях.

Секст Элий Кат и Гай Сентий Сатурнин 755 год от основания Рима, 4 год от Р. Х.

Тиберий, усыновленный Августом, был немедленно отправлен на усмирение Германии, где война длилась уже три года. Он покинул Рим в уже довольно поздний сезон, поскольку его усыновление датируется концом июня. Он не терял времени: быстро вступил на вражескую землю и, при поддержке Сентия Сатурнина – человека зрелого и опытного, отца консула того же имени, начавшего текущий год, – одержал значительные победы. Он очистил весь Нижний Рейн, подчинив канинефатов [2], атуариев и бруктеров. Перейдя Везер, он вернул херусков в повиновение. Эта череда походов продлила кампанию до декабря. Тиберий разместил свои зимние квартиры за Рейном, близ истоков Липпе, чтобы быть готовым возобновить военные действия ранней весной следующего года. Сам же он вернулся в Рим на зиму, не желая рисковать из-за долгого отсутствия, которое могло бы дать его недругам возможность подорвать доверие Августа, на чью привязанность он мало надеялся.

Гней Корнелий Цинна Магн и Луций Валерий Мессала Волуз

756 год от основания Рима, 5 год от Р. Х.

С самого начала весны Тиберий вернулся в Германию и повел войну с большой энергией как на суше, так и на море. Он проник в сердце страны с легионами, покорил хауков, сломил гордость лангобардов, которые тогда населяли Бранденбургскую марку по обе стороны Эльбы. В то время как он достиг берегов этой реки, его флот, обогнувший побережье Германии, вошел в ее устье, доставив сухопутной армии всевозможные припасы и подкрепления.

Похоже, эти подвиги не потребовали от Тиберия больших усилий или серьезных опасностей. Веллей, служивший тогда под его началом и приукрашивающий свое повествование самыми пышными выражениями, признает, что за всю экспедицию произошло лишь одно сражение, в котором варвары, попытавшись застать римлян врасплох, были отброшены и разгромлены. Так что, если германцы смиренно запросили мир, их покорность следует приписать страху, внушенному огромными силами, введенными в их земли, и грозному виду объединенных сухопутной армии и флота. Тиберий даровал им запрошенный мир, и вновь снискал славу подчинения всей страны от Рейна до Эльбы римским законам – по крайней мере, внешне и на время. Август в связи с этим принял титул Императора в пятнадцатый раз, а Тиберий – в четвертый. Сентий Сатрнин получил триумфальные отличия.

Марк Эмилий Лепид и Луций Аррунций 757 год от основания Рима, 6 год от Р. Х.

После успешного подчинения значительной части Германии за два похода Тиберий задумал расширить завоевания и власть Рима, напав на Маробода, царя маркоманов. Этот государь, варвар по происхождению, но не по уму и поведению, создал могучее царство, опираясь не столько на личную храбрость (хотя она была велика), сколько на последовательную и продуманную политику, умело направлявшую все его действия к цели, которой добивалось его честолюбие. Родившись на берегах Майна, в одной из знатнейших семей маркоманов, он сочетал в себе физическое совершенство с благородством происхождения, подкрепленным возвышенностью духа. К этому он добавил образованность, проведя юность в Риме, где Август осыпал его милостями. Вернувшись на родину, он стяжал такое уважение и восхищение соплеменников, что они избрали его вождем. Но он стремился стать великим царем, а римляне, чья власть утвердилась в западной Германии благодаря победам Друза, были неудобными соседями, мешавшими его расширению. Он решил уйти. Как я уже отмечал, он убедил маркоманов и другие племена свевов покинуть родные земли, грозившие порабощением, и с этой многочисленной и грозной колонией переселился в Богемию, захватив ее силой. Оттуда, как из центра, он расширял владения, покоряя соседние народы, и за несколько лет создал обширное государство, которым правил с титулом и властью царя. Он создал личную гвардию, содержал 70 тысяч пехотинцев и 4 тысячи всадников – отличные войска, обученные по римскому образцу.

С такими силами, находясь почти у границ Италии (его земли отстояли от неё лишь на двести миль [3]), он мог вызывать опасения у римлян. И хотя Тиберий, несомненно, преувеличил, когда спустя несколько лет заявил в сенате, что ни Филипп [4] не был столь грозным врагом для афинян, ни цари Пирр и Антиох – для Рима, всё же справедливо, что если бы римляне, достигшие такого могущества, и могли опасаться какой-либо силы, то это была бы сила Маробода.

Его поведение в отношении Рима не способствовало их успокоению. Он не вёл против них войны, но ясно давал понять, что в случае нападения обладает и силой, и твёрдым намерением защищаться. Через послов, которых он отправлял к Августу и Тиберию, он то говорил как проситель, то требовал равенства. Народы и отдельные лица, отпадавшие от римского владычества, находили у него надёжное убежище. Одним словом, все его действия показывали этим гордым владыкам мира соперника, которого лишь политическая осторожность удерживала от открытого объявления врагом.

Римская гордость не могла терпеть равных. Поэтому, решив сломить его и заставить подчиниться, Тиберий разработал план войны против него. Он хотел атаковать с двух сторон одновременно. Сентий Сатурнин получил приказ пройти через земли хаттов, проложить путь через Герцинский лес и вторгнуться в Богемию с запада, в то время как сам Тиберий с другой армией, собранной в Карнунте [5] – важном тогда городе на Дунае, – должен был нанести удар с юга.

Марободу пришёл бы конец, если бы этот план осуществился. Уже Тиберий с одной стороны и Сатурнин с другой находились всего в пяти днях пути от врага. Но тут внезапно вспыхнуло восстание паннонцев, далматов и всех народов этих земель, вынудив римлян заняться более насущной угрозой. Было бы неразумно углубляться в Богемию, оставив Италию открытой для вторжения этих неспокойных соседей. Необходимость перевесила соображения славы: Тиберий, заключив договор с Марободом (который не стал упорствовать), развернул все свои силы против паннонцев и далматов.

Восстание началось в Далмации, прежде спокойной провинции, из-за чего она изначально находилась под управлением сената. Позже, когда взимание налогов и податей, которые эти народы терпели с трудом, вызвало волнения, Август в 741 году от Р. Х. перевёл её под своё управление. Вскоре Тиберий восстановил там порядок. Но поскольку поборы не прекращались, недовольство тлело в сердцах далматов, и они воспользовались подготовкой Рима к войне с Марободом, чтобы поднять мятеж.

Тиберий, формируя армию в Карнунте, оголил Далмацию и Паннонию; наместник этих провинций Валерий Мессалин лично присоединился к нему с большей частью войск. Среди далматов также проводились наборы, что позволило им осознать свою силу, собрав под свои знамёна многочисленную молодёжь. Воодушевлённые вождём по имени Батон, они решили сбросить иго и вместо того, чтобы идти на усиление армии Тиберия, как им было приказано, напали на оставшихся в стране римлян, перебив многих. Это стало сигналом к восстанию, к которому тут же присоединились паннонцы под предводительством другого Батона.

Никогда мятеж не распространялся так быстро и яростно. В кратчайший срок число восставших достигло 200 тысяч пехотинцев и 8 тысяч всадников. Распределив силы, они направили одну часть прорываться в Италию между Наупортом [6] и Триестом, другую – в Македонию, а третью оставили для обороны своей земли. В первые же дни все римские граждане и торговцы, оказавшиеся в регионе, были перебиты или обращены в рабство, гарнизоны уничтожены, их посты захвачены. Города Сирмий и Салоны, оказавшие сопротивление, были осаждены – первый паннонцами, второй далматами.

Тревога достигла Рима. Даже непоколебимый Август заволновался. Он говорил, что если не принять мер, враг может оказаться у стен столицы империи в течение десяти дней. Началась спешная мобилизация: ветеранов повсеместно призывали под знамёна; богатые граждане и даже матроны должны были предоставить самых крепких рабов для освобождения и зачисления в войско. Сенаторы и всадники наперебой предлагали свои услуги, многие отправились на фронт лично. Но эти меры были запоздалыми.

Примечания:

[3] Около 300 км.

[4] Филипп II Македонский.

[5] Современный Петронелль-Карнунтум в Австрии.

[6] Современная Любляна.

***

Цецина Север, командовавший в Мезии, первым поспешил на помощь и заставил паннонцев снять осаду с Сирмия. Затем прибыл Мессалин, направленный Тиберием, и выступил против далматского вождя Батона, который из-за раны, полученной под Салонами, был вынужден отказаться от попытки захватить этот город. Две армии столкнулись, и варвары одержали некоторый успех. Однако вскоре Батон попал в засаду и был разбит Мессалином, за что последний удостоился триумфальных отличий. Наконец, прибыл сам Тиберий и взял на себя общее руководство войной, ведя её в соответствии со своими принципами: он больше полагался на осторожность, чем на силу, и стремился сломить врага голодом, а не рисковать в открытых столкновениях с их яростным напором.

Это не значит, что у него не было мощной армии – пятнадцати легионов и такого же количества вспомогательных войск, среди которых выделялись фракийские цари-братья Реметалк и Раскопорис. Но он берег солдат и никогда не поддавался искушению атаковать врага, даже если случай казался благоприятным, если это могло стоить больших потерь. Для него самый надежный путь всегда был самым славным; он думал о выполнении своей задачи, а не о громкой славе. Никогда желания войск не влияли на его решения – он считал, что мудрость полководца должна направлять действия солдат, созданных для повиновения.

Я говорю это со слов Веллея, чьи свидетельства кажутся мне достоверными, поскольку они соответствуют характеру Тиберия и подтверждаются фактами. Последние слова этого историка, которые я привёл, дают понять, что в армии Тиберия не всегда одобряли его медлительность. Сам Август поначалу был недоволен и даже заподозрил, что Тиберий намеренно затягивает войну, чтобы удержать командование. Желая подтолкнуть его к активным действиям, на следующий год он отправил к нему Германика, тогда ещё квестора, во главе набранных в Риме и Италии войск. Он рассчитывал и на энергию молодого принца, находившегося в расцвете сил, и на его прямодушный, искренний и благородный характер, неспособный к каким-либо помыслам, противоречащим долгу.

Квинт Цецилий Метелл Критский и Лициний Нерва Силиан (758 г. от основания Рима, 7 г. н. э.)

При консулах Метелле Критском и Нерве Силиане опрометчивость двух легатов и понесённые римлянами потери оправдали осторожность Тиберия.

Цецина Север, вынужденный вернуться в Мезию для защиты провинции от набегов даков и сарматов, в этом году снова выступил против паннонцев вместе с Плавтием Сильваном, который привёл ему значительные подкрепления из заморских областей. Войска под их командованием состояли из пяти легионов и вспомогательных отрядов, точное число которых не указано (из них упоминается лишь фракийская конница Реметалка). Они двигались беспечно, считая, что враг далеко. Внезапно они оказались окружены. Всё смешалось, всё обратилось в беспорядочное бегство – кроме легионов. Их доблесть исправила ошибку полководцев и остановила разгром: они сначала устояли, затем перешли в наступление, разбили врага и одержали победу. Но победа далась дорогой ценой – погибли не только многие солдаты, но и несколько видных офицеров.

Тиберий же, напротив, вёл войну против противостоявших ему мятежников осмотрительно: лишая их продовольствия, захватывая ключевые позиции, он довёл их до того, что они не могли больше терпеть голод и не решались принять предлагаемое сражение. Они оставили равнины и укрепились в горах.

Тем временем Германик разбил в открытом бою мазеев, далматское племя.

Марк Фурий Камилл и Секст Ноний Квинтилиан (759 г. от основания Рима, 8 г. н. э.)

На третий год войны Тиберий начал пожинать плоды своей разумной стратегии. Мятежники, разорённые и измученные голодом, страдающие от болезней, вызванных лишениями и скудной пищей, захотели мира. Они все покорились бы, если бы не зачинщики восстания, боявшиеся, что римляне не пощадят их. В конце концов паннонцы сдались. Вся их молодёжь, собравшаяся у реки Бафин, сложила оружие и пала на колени перед победителем. Из двух главных вождей – Батона и Пиннеса – один был захвачен в плен в стычке, подробности которой неизвестны, а другой сдался добровольно. Так Паннония была усмирена, и оставалось лишь подавить далматов, которые, будучи первыми поднявшими мятеж, оказались и самыми упорными. Для полного окончания войны потребовался ещё один поход.

Квинт Сульпиций Камилл и Гай Поппей Сабин (760 г. от основания Рима, 9 г. н. э.)

Этот последний поход оказался не менее тяжёлым. Тиберий разделил войска на три части: одну вверял Лепиду, другую – Силану, а третью возглавил сам вместе с Германиком. Эти армии рассыпались по всей Далмации, опустошая земли, сжигая поселения, так что у далматов остались лишь два оплота – Андетрий близ Салоны и Ардуба. Первую осадил Тиберий, вторую – Германик.

Осада Андетрия была трудной и кровавой. Запершиеся там проявили такое упорство, что, даже после бегства их вождя Батона (который, не видя надежды, покинул их), продолжали обороняться, и взять крепость удалось лишь штурмом.

Ардуба тоже не сдалась бы без боя, если бы среди осаждённых не начались раздоры. В городе было много перебежчиков, знавших, что римляне их не простят, и желавших сражаться до конца. Местные же жители склонялись к сдаче. Спор перерос в настоящее сражение, и что особенно примечательно – женщины, более чем мужчины упорные в защите своей свободы, встали на сторону перебежчиков против своих мужей. Жители одержали верх и открыли ворота римлянам. Тогда отчаявшиеся женщины предпочли смерть рабству: схватив детей, они бросались с ними в заранее разведённые костры или в реку, протекавшую у стен города.

Это был последний подвиг той войны. Батон Далматский, вокруг которого еще оставался отряд вооруженных людей, не осмелился более испытывать судьбу и предложил Тиберию сдаться при условии сохранения жизни для себя и своих близких. Его предложение было принято; он явился в римский лагерь и предстал перед трибуналом Тиберия с благородной твердостью. На вопрос о причинах восстания он ответил: «Римляне, слушающие меня, вините в этом самих себя. Для выпаса своих стад вы посылаете волков, а не пастухов».

Так закончилась война с паннонцами и далматами, которую Светоний назвал самой значительной и страшной из тех, что римлянам пришлось вести после Пунических войн. Это сильное утверждение. Кимвры и тевтоны, несомненно, угрожали Риму куда большей опасностью. Но верно и то, что в данной войне численность и доблесть врагов, а также их близость к Италии могли внушать римлянам серьезные опасения.

Август так и считал. Хотя ему было семьдесят лет, он переехал в Римини, чтобы быть ближе к театру военных действий и иметь возможность оперативно отдавать распоряжения. Он также приложил большие усилия, чтобы успокоить народ, легко поддающийся панике, если страх уже овладел им. Следуя политике, которую я отнюдь не одобряю, он счел нужным подыграть суеверным предрассудкам толпы, благоволившей к одной женщине, которая, вырезая на руке таинственные знаки, выдавала себя за пророчицу. Видя, что народ слушает ее с восторгом, он сам притворился, будто верит ей, и совершал жертвоприношения, которые она предписывала для победы римского оружия.

Эти уступки казались ему тем более необходимыми, что нужды войны вынудили его ввести новый налог – пятидесятую часть от цены каждого проданного раба. Это дополнительное бремя, наложенное на недавно введенный налог на наследство (двадцатая часть), усугублялось сохраняющимся дефицитом продовольствия, тяготами и рисками войны. Все это могло раздражать и отталкивать народ, если бы Август не смягчал ситуацию уступчивостью, порой даже чрезмерной.

Успешное завершение войны исправило положение, и за это благодарили Тиберия, чьей заслугой была эта великая победа. Светоний пишет, что, хотя Август не раз уговаривал его оставить предприятие, сопряженное со слишком большими опасностями, Тиберий упорно продолжал борьбу, пока не довел ее до славного конца. В ведении войны он проявил благоразумие, активность и – что особенно примечательно для его характера – человечность и мягкость. Веллей, очевидец событий, утверждает, что Тиберий проявлял бесконечную заботу о больных или раненых офицерах. Его повозка и носилки были предназначены для них. Кстати, это показывает, насколько скромны были тогда в римской армии удобства и обоз: во всей огромной армии не было ни одной повозки или носилок, кроме тех, что принадлежали полководцу. Веллей добавляет, что Тиберий лично обеспечивал все необходимое для лечения: помощь врачей и хирургов, лекарства, подходящую для больных пищу и даже баню, все принадлежности для которой были доставлены в лагерь по его приказу исключительно для этой цели. Сам же он всегда передвигался верхом, а за столом сидел, как и все его гости. Будучи строгим к дисциплине, он не впадал в излишнюю суровость, предпочитая предупреждения и выговоры наказаниям; многое он закрывал глаза, но пресекал злоупотребления, если они заходили слишком далеко и могли стать заразительными. Какая жалость, что государь, так хорошо понимавший добродетель, впоследствии предпочел ей порок и тиранию!

Победа Тиберия подчинила Риму обширную территорию – Иллирию, лежавшую между Нориком и Италией, Дунаем и Адриатическим морем, Фракией и Македонией. Особую ценность этой победе придало то, что она совпала по времени с разгромом Вара в Германии, так что не оставалось сомнений: если бы паннонцы и далматы еще сопротивлялись, победившие германцы присоединились бы к ним.

Тиберий был удостоен триумфа, которого вполне заслуживал. Ему предложили и другие почести: некоторые в сенате настаивали на почетном прозвище – например, «Паннонский» или «Непобедимый». Другие, желая подчеркнуть в нем качество, которым он скорее казался, чем обладал, предлагали прозвище «Благочестивый» – то есть исполненный сыновней преданности к своему приемному отцу, императору. Августу, возможно, не слишком нравилось это усердие в возвеличивании Тиберия, и он воспрепятствовал присвоению новых прозвищ. «Того, что он получит после моей смерти, ему будет достаточно», – сказал он. И был прав: титул Августа, связанный с верховной властью, легко затмевал все эти пустые почести.

Что касается триумфа, сам Тиберий отложил его из-за траура, в который погрузился Рим после поражения Вара. Тем не менее он въехал в город в пурпурной тоге и лавровом венке, поднялся на трибуну, сооруженную на Марсовом поле, вокруг которой выстроился сенат. Там он сел рядом с Августом между двумя консулами, приветствовал собравшийся народ и затем в торжественной процессии отправился на Капитолий и в другие храмы, чтобы воздать почести богам.

Германик, отличившийся в Паннонской войне и привезший в Рим весть о победе, получил триумфальные отличия и знаки преторского достоинства, хотя занимал лишь должность квестора, а также право высказываться в сенате сразу после консуляров и возможность стать консулом раньше положенного возраста.

Сыну Тиберия, Друзу, были дарованы аналогичные, но менее значительные привилегии из-за его юности: право заседать в сенате, хотя он еще не был сенатором, и занимать место выше всех бывших преторов после прохождения квестуры.

Радость победы над паннонцами и далматами едва ощущалась римлянами, погруженными в ужас после катастрофы Вара в Германии – самого кровавого и сокрушительного поражения, которое они потерпели со времен разгрома Красса.

Автор этого жестокого несчастья, ставший также его жертвой, – Публий Квинтилий Вар, правитель Германии. Похоже, он был человеком ограниченного ума, достигшим высоких должностей скорее благодаря обстоятельствам, чем своим заслугам. Родившись в знатной, но не древней семье, он стал консулом вместе с Тиберием в 793 году от основания Рима. После Сентия Сатурнина он управлял Сирией, а затем и Германией.

Мягкий, умеренный и спокойный по характеру, он имел два главных недостатка, ставших основными причинами его гибели: любовь к деньгам и доверчивость. Свою алчность он проявил в Сирии, куда прибыл бедным, нашел провинцию богатой, а покинул ее богатым, оставив ее бедной. В Германии, лишенной всего, что могло бы питать роскошь и разжигать жадность, у него не было таких возможностей для обогащения. Тем не менее, он грабил эти бедные, но гордые народы, для которых поборы были вдвойне ненавистны – и как удар по их скудному достатку, и как доказательство порабощения, пятнающего их славу.

Усиливая ненависть этих непокорных племен, он не принимал никаких мер предосторожности против их мести. Он вообразил, что сможет смягчить и цивилизовать их нравы, подчинив законами тех, кого не смог покорить оружием. Он обращался с Германией как с мирной провинцией, разъезжая по округам, верша суд, словно мог внушить уважение к фасциям и ликторам народам, которые до сих пор не знали иного права, кроме права сильного.

Немцы не оценили преимуществ упорядоченного управления. Напротив, как пишет Флор в своем почти поэтическом стиле, они болезненно переживали, видя, как их оружие ржавеет, а кони чахнут от бездействия, и жаждали восстания против власти, столь чуждой их духу. Беспечность Вара давала им надежду на успех. Им нужен был лишь вождь, который возглавил бы заговор, и такой вождь нашелся.

Арминий, юноша из знатного херускского рода, обладал всеми качествами, необходимыми для руководителя заговора. Храбрый, пылкий (огонь его души отражался в глазах и на лице), проницательный, изобретательный, а главное – ловкий, хитрый, способный скрывать и притворяться, он имел огромное преимущество перед таким небрежным правителем, как Вар.

Он старался усыпить его бдительность, зная, что легче всего погубить того, кто никого не боится, и что неосмотрительная уверенность часто становится причиной самых страшных бедствий. Он имел свободный доступ к Вару не только благодаря своему происхождению, но и потому, что до сих пор казался другом римлян: служил в их войсках, заслужил римское гражданство и звание всадника.

Пользуясь этим, он втерся в доверие к Вару, поддерживал его планы «цивилизовать» Германию, убеждая, что благодаря ему германцы научатся жить по законам, разрешать споры миром, а не оружием, и наконец избавятся от варварства. Для убедительности он подговаривал своих сторонников затевать мнимые тяжбы, обращаться к суду Вара и благодарить за «справедливые» решения.

Римлянин был так ослеплен этим спектаклем, что считал себя любимцем народа и чувствовал себя скорее магистратом среди сограждан, чем полководцем в опасной стране.

Между тем Арминий готовил заговор. Он уговорил Вара рассредоточить войска, отправляя мелкие отряды под разными предлогами – то для охраны постов, то для борьбы с разбойниками. Когда пришел час, восстание вспыхнуло в отдаленных районах по тайному приказу Арминия, и разрозненные римские отряды были перебиты.

Вар с тремя легионами выступил против мятежников, а Арминий остался, обещая вскоре привести подкрепление. На самом деле его воины уже собирались под началом своих вождей – но для иной цели. Объединив их, он возглавил войско и настиг Вара в теснине, окруженной лесами и горами. Здесь он решил нанести удар.

Вар еще мог спастись, если бы прислушался к предостережению. Знатный германец Сегест, друг Рима и римский гражданин, не раз предупреждал его о заговоре. На последнем пиру он прямо сказал Варy, что опасность близка, и советовал арестовать Арминия и его сообщников, чтобы сорвать их планы. Но Вар, словно ослепленный роком, проигнорировал совет.

«Часто бывает, – пишет Веллей, – что Бог, желая изменить судьбу людей, помрачает их разум, так что гибнущие кажутся виновными в своей беде, будучи не менее грешными, чем несчастными».

В ту же ночь Арминий привел замысел в действие. Римляне, не ожидавшие удара, были атакованы теми, кого считали союзниками. Легионы Вара были отборными, закаленными в боях, но что может доблесть против превосходящих сил, внезапности, темноты, незнакомой местности, лесов, болот и обрушившейся бури?

Римляне сражались отчаянно, но, понеся огромные потери, отступили на холм, пытаясь укрепиться. Однако это не спасло их. Вар, раненный и понимая безнадежность положения, пронзил себя мечом, повторив судьбу отца и деда, также покончивших с собой.

Так погибли три легиона, и Рим содрогнулся от этого удара.

Гибель генерала окончательно деморализовала римлян. Сократившиеся в числе, окружённые варварами, измученные труднопроходимой местностью, оказавшиеся как в ловушке, они даже в случае прорыва сквозь ряды германцев не могли надеяться избежать преследования на огромных враждебных территориях, которые им предстояло пересечь. Отчаяние, охватившее этих храбрецов, побудило некоторых покончить с собой, как поступил и сам Вар. Другие предпочли сражаться до последнего и пасть от рук врагов. Большинство же, сломленное чередой несчастий и деморализованное примером высокопоставленного офицера по имени Цейоний, сложило оружие и сдалось на милость победителя. Нумоний Вала, легат Вара, попытался спастись с кавалерией. Но, преследуемый и вскоре настигнутый германцами, он разделил участь брошенной им пехоты, погибнув вместе со всеми своими спутниками. Таким образом, три легиона Вара были полностью уничтожены, а немногие уцелевшие не заслуживают упоминания. Место этого кровавого поражения римлян называется Тевтобургский лес [12], который большинство учёных локализуют близ Детмольда, в графстве Липпе, недалеко от Везера.

Два легиона, оставшиеся в старом лагере, откуда Вар выступил против повстанцев, также рисковали быть изрубленными в куски. Но Аспренат, племянник и легат Вара, при первых же известиях о несчастье дяди поспешил вывести эти два легиона, которыми он командовал, из вражеской земли и, вернувшись на зимние квартиры в Нижней Германии, удержал в повиновении народы по эту сторону Рейна, чья верность уже начала колебаться. Этот быстрый и удачный отход принёс бы ему честь, если бы он не запятнал свою славу низкой и несправедливой жадностью. Веллей сообщает, что его обвиняли в обогащении за счёт добычи, присвоив всё имущество, оставленное в старом лагере тремя легионами, погибшими под командованием Вара.

Арминий злоупотребил своей победой со всей надменностью варвара. Он велел воздвигнуть трибунал, к подножию которого приводили закованных в цепи римских пленников. Всех их он приговорил к смерти. Трибуны и центурионы первых когорт были принесены в жертву перед алтарями, воздвигнутыми в лесу. Простые солдаты погибли на кресте или виселице. Молодой римлянин знатного рода, Целий Кальд, видя, какая участь его ожидает, размахнулся цепью и нанёс себе такой сильный удар по голове, что раскроил череп: мозг и кровь хлынули на землю, и он тут же испустил дух. Особое удовольствие германцы находили в мучениях тех, кто участвовал в ненавистном им судопроизводстве, которое Вар установил среди них. Они выкалывали им глаза, отрубали руки. Одному из них, после того как вырвали язык и зашили рот, варвар, совершивший это ужасное действо, держа язык в руке, во весь голос кричал снова и снова: «Гадюка, перестань наконец шипеть!» Тело Вара было спрятано и зарыто его солдатами, желавшими избавить его от надругательств варваров. Однако его нашли, выкопали и подвергли самым позорным издевательствам; после того как оно долгое время служило бесчеловечной забавой не только для черни, но и для некоторых вождей, в том числе для племянника Сегеста, ему отрубили голову, которую отправили Марободу, а тот переслал её в Рим, где она была предана погребению.

Штандарты легионов и два орла попали в руки победителей; эти священные для римлян предметы Арминий подверг всяческим насмешкам и оскорблениям. Третьего орла спас мужество и присутствие духа знаменосца. Видя, что всё потеряно, он сорвал орла с древка, спрятал его за пояс и скрылся в болотах, где избежал преследования врага.

Отступая, германцы оставили на поле боя кровавые свидетельства своей победы: тела убитых людей и лошадей, обломки мечей, дротиков и копий, множество голов, насаженных на стволы деревьев, и орудия пыток, которым подвергали несчастных пленников.

Я уже отмечал, что когда это бедствие стало известно в Риме, скорбь была чрезвычайной. Август подал пример и, возможно, перешёл границы, забыв как о достоинстве своего положения, так и о долге государя вселять в народ уверенность в несчастьях, сохраняя невозмутимый вид, который не скрывает бедствий, но даёт надежду на их исправление. Не только облачился в траур и перестал стричь волосы и бороду, но впадая в неистовство, часто восклицал: «Вар, верни мне мои легионы!» Я не могу поверить добавлению Светония, что он доходил до того, что в исступлении бился головой о стены. Его горе не было мимолётным. До конца жизни день поражения Вара оставался для него ежегодным днём скорби и горечи.

В первые мгновения ужас шёл рука об руку с горем. Воображали, что германцы перейдут Рейн, хлынут в Галлию или даже проникнут в Италию и дойдут до стен Рима. Август ввёл в городе усиленную охрану. Он изгнал всех германцев и распустил свою германскую стражу. Постепенно успокоились. Узнали, что Галлия остаётся спокойной, что галльский берег Рейна хорошо защищён, и что единственным подвигом германцев после победы была осада крепости Ализо [13], гарнизон которой после доблестного сопротивления прорвался с мечом в руках и соединился с римскими легионами. Кроме того, приближалась зима, что давало передышку [14].

Тогда спокойнее задумались о способах возместить потерю в Германии и решили послать новые войска на Рейн. Трудность была в их наборе. Народ оправился от страха вторжения, но впечатление от доблести и свирепости германцев ещё сохранялось, и никто не хотел записываться в войско, чтобы идти атаковать таких грозных врагов в их стране. Августу пришлось показать пример строгости к самым упорным: некоторых наказал конфискацией имущества, позорными клеймами, а некоторых даже смертью.

Выбор полководца не вызвал у Августа никаких затруднений. Он мог остановить свой взор только на Тиберии, и никто не был более способен достойно выполнить столь трудную и опасную задачу.

Август также прибег к помощи религии и дал обет устроить великие игры, включив в него примечательное условие, которое ранее использовалось во время Кимбрской войны и войны с союзниками: «ЕСЛИ РЕСПУБЛИКА ВЕРНЁТСЯ В ЛУЧШЕЕ СОСТОЯНИЕ». Так завершился этот год, в течение которого Август узнал о проступках своей внучки и наказал её, а также Овидия, который, возможно, был её сообщником и, как всем известно, был сослан в Томы в Скифии, на берега Понта Эвксинского.

Консулы: П. Корнелий Долабелла и Г. Юний Силан.

Год от основания Рима 761. От Р. Х. 10.

Тиберий выступил в Германию весной и полностью оправдал свою славу. Зная, что главной причиной поражения Вара были безрассудство и небрежность этого полководца, он счёл необходимым удвоить бдительность и осторожность. Если прежде он привык полагаться только на собственное мнение и действовать без совета с другими, то теперь изменил свой подход: часто собирал военный совет и ничего не предпринимал без одобрения старших офицеров. Стремясь предотвратить распространение роскоши в своей армии, перед переходом через Рейн он установил точное количество и тип обоза, разрешённого каждому согласно его званию. Чтобы этот приказ строго исполнялся, он лично контролировал его выполнение, стоя на берегу реки и осматривая все проходящие повозки.

И сам он подавал пример строгой простоты, которую требовал от других. Пока он находился за Рейном, он никогда не принимал пищу иначе как сидя на траве, а часто проводил ночи без палатки. Каждый день он отдавал приказы на следующий день, строго наказывая всем, кому требовались разъяснения, обращаться лично к нему в любое время суток. Он тщательно следил за дисциплиной, возродив некоторые древние военные наказания, которые уже вышли из употребления. Так, он подверг командира легиона позору за то, что тот отправил нескольких солдат на охоту за Рейн вместе со своим вольноотпущенником.

Армия, управляемая так строго, не могла опасаться внезапных нападений варваров. Тиберий не ограничился защитой римских владений вдоль Рейна, как ему было приказано, но, считая, что для отбития у германцев желания вторгаться в Галлию необходимо перенести войну на их территорию, вступил в их земли с большими силами. Двигаясь в полном порядке и не пренебрегая мерами предосторожности, он опустошил всю страну: разорял поля, сжигал деревни, обращал в бегство всех, кто осмеливался ему противостоять. Восстановив славу римского оружия, он без потерь вернул легионы на зимние квартиры за Рейн.

Консулы: М. Эмилий Лепид и Г. Статилий Тавр.

Год от основания Рима 762. От Р. Х. 11.

При консулах Лепиде и Тавре он снова перешёл Рейн, взяв с собой Германика, и повторил опустошения прошлого года. Германцы, нигде не показываясь крупными силами, признали себя побеждёнными. Арминий понимал, что имеет дело с полководцем совсем иного склада, чем Вар.

Тиберий оставался в походе до конца лета и, отпраздновав игры в честь дня рождения императора, как если бы находился в дружественной стране, спокойно вернулся в Галлию, уверенный, что выполнил замысел Августа, который никогда не стремился расширить свои владения за Рейн и считал эту реку естественной границей между Римской империей и варварскими племенами.

Действительно, нельзя сомневаться, что Август был полностью доволен действиями Тиберия, особенно если прочесть у Светония, в каких выражениях он писал ему:

«Мой дорогой Тиберий,

среди стольких трудностей и при таком ослаблении воинской дисциплины я не думаю, что кто-либо мог действовать с большей осмотрительностью, чем ты. Все, кто служил под твоим началом, свидетельствуют об этом и прилагают к тебе похвалу, которую Энний дал знаменитому Фабию: «Один человек своей бдительностью спас государство»».

Как я уже отмечал, Август поначалу не питал к Тиберию никакой склонности. Но, восхищённый великими заслугами, которые тот оказывал республике, он, кажется, искренне проникся к нему дружескими чувствами. Вот слова, полные не только уважения, но и нежности:

«Всякий раз, когда передо мной встаёт дело, требующее серьёзного обдумывания, или когда меня мучает какая-то тревога, я скучаю по моему дорогому Тиберию и вспоминаю слова Диомеда об Улиссе у Гомера: „С таким помощником я мог бы выйти даже из огня, ибо он превосходен в мудрости“. Когда я слышу, что ты изнурён непрерывными трудами, да покарают меня боги, если я не содрогаюсь всем телом! Умоляю тебя беречь себя, чтобы, если ты заболеешь, твоя мать и я не умерли от горя, а римский народ не рисковал потерять свою империю. Не важно, здоров ли я, лишь бы ты был в порядке. Я молю богов хранить тебя для нас и даровать тебе ныне и всегда крепкое здоровье, если только они не возненавидели римский народ».

Август не ограничился словами. Он доказал Тиберию свое уважение и доверие весьма реальными действиями. Ибо он почти уравнял его с собой и сделал своим соправителем: по его просьбе консулы, на основании постановления сената, провели закон, утвержденный голосами народа, который предписывал, чтобы Тиберий во всех провинциях и над всеми армиями имел ту же власть, которой обладал Август. С этим возросшим достоинством и могуществом Тиберий вернулся в Рим, чтобы отпраздновать триумф, который был ему присужден уже давно, но из-за несчастья с Варом ему пришлось отложить. Он триумфовал над иллирийцами и паннонцами во время консульства Германика.

Германик Цезарь. – Г. Фонтей Капитон. 753 год от основания Рима. 12 год от Р.Х.

Празднество этого триумфа было великолепным. Главные вожди побежденных народов появились в цепях: легаты победителя, которые по его рекомендации получили триумфальные украшения, сопровождали его, облаченные в эти блистательные награды за свои заслуги. Август председательствовал на церемонии, сидя, вероятно, на ораторской трибуне: и когда Тиберий достиг форума, прежде чем повернуть к Капитолию, он сошел с колесницы и, преклонив колени, воздал всю свою славу своему отцу. Затем он устроил для народа пир на тысячу столов и раздал по триста сестерциев на человека.

С тех пор как Тиберий покинул Германию, там не произошло ничего примечательного, и до смерти Августа там царило затишье. Однако римляне держали на Рейне значительные силы – восемь легионов, разделенных на две армии, которые занимали две провинции Белгики, называемые Верхней и Нижней Германией. Германик, которому тогда было около двадцати восьми лет, получил после консульства командование всеми этими силами – самыми значительными, собранными в любой части империи. Меньшего было недостаточно, чтобы, с одной стороны, поддерживать спокойствие в Галлии, а с другой – внушать страх германцам. Этот молодой принц начал исполнение своих обязанностей с переписи населения Галлии и занимался этим, когда умер Август.

Но прежде чем говорить о смерти Августа, мне остается упомянуть все события, которые в последние годы его правления не были связаны с войнами в Германии и Паннонии.

Хотя этот принц всегда отличался очень слабым здоровьем, забота, которую он проявлял о нем, особенно благодаря воздержанности, сохранила ему достаточно сил до конца, чтобы не влачить дряхлую и праздную старость. Он находил себе облегчения, но никогда не был вынужден к бездействию.

В возрасте семидесяти лет он стал реже посещать заседания сената и разрешил этому собранию решать многие дела в его отсутствие. Понятно, что это были не самые важные вопросы. Четыре года спустя он освободился от утомительного церемониала шумных приветствий и публичных пиров. Он попросил сенаторов не утруждать себя точным исполнением обязанностей посещения его дворца и позволил себе не присутствовать на совместных трапезах. В 764 году от основания Рима, в сентябре, когда ему должно было исполниться семьдесят пять лет, он уже почти не мог посещать сенат и передал своему личному совету ту же власть, которой обладало все это великое собрание.

Мы видели, что с самого начала своего правления он назначил пятнадцать советников из числа сенаторов, которые сменялись каждые шесть месяцев. Этот совет решал только неотложные дела и подготавливал те, которые, будучи более важными, должны были рассматриваться на общем собрании. В данном случае Август взял двадцать советников вместо пятнадцати и продлил срок их службы до года. Но существенное изменение, которое я отметил сначала, заключается в том, что по декрету сената было постановлено, что указы, изданные Августом в присутствии Тиберия, двух консулов, его двух внуков – Германика и Друза, и совета двадцати, будут иметь ту же силу, как если бы они исходили от сената. Фактически он уже осуществлял эту власть. Ему было приятно иметь формальное основание, и с тех пор он управлял империей, почти не выходя из своей комнаты, а часто даже с постели.

Этот декрет значительно урезал права сената. Август также ослабил права народа, которые его преемник вскоре уничтожил вовсе. В 768 году от основания Рима, когда собрания для выборов магистратов были нарушены партийными распрями, император сам назначил всех должностных лиц; в последующие годы он рекомендовал народу тех, кого предназначал для магистратур, как это делал диктатор Цезарь.

Его рвение к реформе злоупотреблений всегда оставалось в активном действии, и войны не мешали ему работать в этом направлении, потому что они лежали на Тиберии, который с умением и успехом нес их бремя. Он особенно усиленно боролся против безбрачия, которое уже неоднократно осуждал, но которое продолжало существовать в Риме вопреки его указам. Даже осмеливались открыто роптать против этих законов; и в 760 году от основания Рима, во время игр, на которых присутствовал император, римские всадники подали ему жалобы на суровость наказаний за безбрачие и громко требовали их отмены. Август, желая пристыдить их за эту просьбу, приказал немедленно привести к нему детей Германика, которых было уже довольно много, хотя этому молодому принцу было только двадцать четыре года; и, взяв на руки некоторых из этих нежных детей, а других посадив на колени их отца, он показал их всадникам и призвал римскую молодежь следовать такому примеру.

Он пошел дальше: вскоре после этого он приказал всему сословию всадников предстать перед ним, разделившись на две группы – женатых с одной стороны и неженатых с другой. Поскольку число последних значительно превышало первых, он пришел в негодование. Сначала он похвалил тех, кто в почтенном браке воспитывал граждан для республики. Но затем он резко обрушился на холостяков. «Если вы ссылаетесь на пример весталок, – сказал он им, – то живите, как они, и подчинитесь тому же наказанию, если нарушите обет строгого воздержания». Но это не входило в планы этих распущенных людей, которые боялись в браке только хлопот домашних забот и воспитания детей и любили в своем состоянии лишь свободу предаваться безудержно всяким беспорядкам.

Подобная система поведения справедливо раздражала Августа; и вместо того чтобы отменить или смягчить наказания, которым он ранее подвергал безбрачие, он добавил новые посредством закона, внесенного консулами Папием и Поппеем [17]. Весьма примечательное обстоятельство, показывающее, насколько широко было распространено злоупотребление, с которым Август хотел бороться, заключалось в том, что оба консула, предложившие столь суровый закон против безбрачия, сами не состояли в браке. Закон был назван их именами – Папиев-Поппеев – и стал весьма известным в римском праве. Юристам предстоит объяснить во всех возможных деталях его положения. Мне же достаточно отметить, что этот закон, согласно Тациту [18], преследовал две цели: наказание холостяков и обогащение государственной казны, в пользу которой конфисковывались боковые наследства и завещания, касавшиеся неженатых граждан.

В 762 году он возобновил законы против прорицателей и астрологов – этих общественных язв, которые обманчивыми надеждами разжигают человеческую алчность и вносят смуту как в государство, так и в семьи. Чтобы разубедить народ, он прибег к средству более действенному, чем законы: сам открыто выражал к ним презрение. Чтобы показать, насколько мало он боится предсказаний астрологов в отношении своей личности, он обнародовал и приказал вывесить в Риме свой гороскоп – то есть расположение звезд на момент его рождения.

Еще одной категорией людей, крайне вредных для общества, были сочинители клеветнических памфлетов. Особенно побудило Августа к их обузданию поведение Кассия Севера, знаменитого оратора, который злоупотреблял своим умом и талантом, чтобы язвительными сочинениями терзать самых знатных мужчин и женщин Рима. Это был человек от природы едкий и язвительный. Его стиль отличался силой, но изысканность всегда смешивалась с горечью; в речах он руководствовался не столько рассудком, сколько порывами желчи. Если он обвинял, то движущей силой был не праведный гнев, а удовольствие от причинения вреда. «Великие боги! – восклицал он в своей речи против Аспренаса, – я живу и радуюсь жизни, ибо вижу Аспренаса обвиняемым!» [19] Эти слова Квинтилиан справедливо осуждает как признак злобного нрава, способного совершенно отвратить судей. Дурное сердце, извращенный ум – он заслужил того, чтобы стать первым, кто исказил благородную простоту латинского красноречия, введя в моду дурной вкус.

Август долго терпел наглость этого декламатора, чья низость происхождения равнялась дерзости языка и который в некоторых случаях не щадил даже его самого. Когда ему советовали наказать Кассия, он отвечал, что в городе, полном пороков, свобода сатиры – неизбежное зло. Но Кассий, ободренный безнаказанностью, довел свою злоречивость до крайности, и Август счел необходимым положить этому конец. Он объявил, что авторы клеветнических сочинений подлежат наказанию по закону об оскорблении величества – древнему закону, который до того времени применялся лишь к действиям, наносящим вред государству, таким как мятежи, измена родине или поражения республики по вине полководцев. Включив в него оскорбительные сочинения и речи, Август поступил правильно, но это стало источником несправедливости и тиранической жестокости при его преемниках. Кассий, обвиненный на основании этого закона, был судим всем сенатом, который после торжественной клятвы вершить правосудие приговорил его к ссылке на остров Крит.

Склонность к сатире – порок, от которого невозможно излечиться. Кассий в изгнании продолжал упражняться в опасном таланте, который его туда и привел, и мы увидим при Тиберии, как такое поведение усугубило его несчастье.

Не знаю, стоит ли хвалить или порицать Августа за ужесточение условий для изгнанников. Кажется, при республике те, кому было запрещено пользоваться огнем и водой, могли свободно удалиться куда угодно. Август уже ввел правило часто привязывать их к определенному месту. Но, узнав, что многие изгнанники легко переносят наказание – либо самовольно покидая назначенное место жительства, либо предаваясь роскоши и удовольствиям, – он постановил, что впредь те, кому запрещены огонь и вода, будут отправляться на острова не менее чем в пятидесяти милях от материка [20], а число рабов или вольноотпущенников, которых мог иметь изгнанник, ограничивалось двадцатью, равно как и размер имущества – пятьюстами тысячами сестерциев.

Очень мудрым и полезным для провинций стало установление Августа относительно похвал, которые наместники вынуждали подвластные им народы им воздавать. Часто, после того как они грабили провинциалов, те либо под угрозой новых притеснений выносили декреты с одобрением и благодарностью, либо наместники заслуживали их попустительством. Эти благоприятные отзывы служили виновным защитой против возможных обвинений в Риме. Август, заботившийся как о благополучии подданных, так и о чести империи, решил положить конец мошенничеству, которое поощряло несправедливость и прикрывало ее, делая власть либо ненавистной, либо презренной. Поэтому он запретил городам и народам провинций издавать какие-либо акты или декреты в пользу римских магистратов – ни во время их управления, ни в течение шестидесяти дней после его окончания.

Среди множества злоупотреблений, которые Август пытался искоренить, было одно, перед которым он счел нужным уступить. Он запретил римским всадникам сражаться как гладиаторы. Но страсть к этим жалким поединкам была такова, что позор, налагаемый законом, презирали. Тогда Август предпочел отменить запрет, полагая, что кровавая смерть некоторых окажется более действенной, чем страх бесчестья. Он ошибся. Давать пороку волю – плохой способ с ним бороться. Наплыв зрителей, привлеченных знатными именами, авторитет магистратов, устраивавших игры, и согласие императора – все это лишь усугубило и увековечило зло. Впоследствии мы увидим, как при следующих императорах не только всадники, но и сенаторы и даже женщины будут презирать стыд и опасность, связанные с этими позорными и бесчеловечными боями.

Вот что оставило нам наиболее памятного гражданское правление Августа, в то время как Тиберий был занят ведением Паннонской и Германской войн.

764 год от основания Рима имел консулами Планка и Силия.

Л. Мунаций Планк. – Г. Силий. 764 г. от Р.Х. – 13 г. н.э.

В их консульство Август вновь продлил себе имперскую власть на десять лет, срок предыдущего продления которой истекал в конце этого года. Точно так же он продлил трибунскую власть Тиберия, во всем обращаясь с ним как с назначенным преемником. В предыдущем году, рекомендуя сенату Германика, он рекомендовал сам сенат Тиберию как будущему главе империи. Он давал ему первенство перед консулами везде – и в сенате, и в тайном совете. Он разделил с ним обязанности цензора, и вместе они завершили перепись римского народа, который насчитывал четыре миллиона сто тридцать тысяч граждан.

Друз, сын Тиберия, также был удостоен почестей Августом. Он стал квестором в 762 году от основания Рима, на пять лет раньше возраста, установленного законом. В этом же 764 году он был назначен консулом, чтобы вступить в должность через три года, минуя промежуточные ступени эдилитета и претуры. Германик пользовался теми же привилегиями. Так Август, осыпая почестями Тиберия, укреплял права и власть того, кого предназначал себе в преемники. Он действовал вовремя: ибо умер в следующем году, когда консулами были двое его родственников – Помпей и Апулей.

Секс. Помпей. – Секс. Апулей. 765 г. от Р.Х. – 14 г. н.э.

Преклонный возраст Августа и упадок его сил уже несколько лет заставляли римлян задумываться. И их мнения разделились. Одни питались несбыточной надеждой на восстановление республиканской свободы. Некоторые боялись гражданской войны, другие – желали ее. Большинство же размышляло о характере грядущих правителей.

Агриппа Постум, первым приходящий на ум как ближайший родственник императора (поскольку он был его внуком), обладал свирепой отвагой, усугубленной позором изгнания, но не имел ни возраста, ни опыта, необходимых для управления. Тиберий же находился в расцвете лет – ему было за пятьдесят, и он доказал свои способности на войне. Однако в нем опасались наследственной гордости и жестокости рода Клавдиев, и говорили, что, несмотря на все усилия скрыть это, в нем часто прорывались признаки свирепости. Добавляли, что он с детства воспитывался в императорском доме, что с юности консульства и триумфы почти опережали его желания. Что даже в годы, проведенные на Родосе, скрывая изгнание под видом добровольного удаления, он в мрачных мыслях своих лелеял лишь месть, лицемерие и тайные пороки. Не забывали ни Ливию, ни Германика с Друзом. Деспотичная надменность матери, говорили они, соединится с пороками сына, чтобы обрушить на нас все беды рабства. Нам придется стать рабами женщины и вдобавок двух честолюбивых юнцов, которые объединятся, чтобы раздавить республику, пока не растерзают ее в междоусобице.

Между тем здоровье Августа ухудшалось, и некоторые подозревали, что в этом была вина его супруги – как будто старик на семьдесят шестом году жизни, от природы слабого сложения, нуждался в яде, чтобы умереть. Дион рассказывает, но лишь как слух, что Ливия, зная о любви Августа к инжиру, отравила несколько плодов на дереве, а сама, собирая и съедая здоровые, поднесла императору зараженные.

Поскольку ни одно преступление не совершается без причины, Ливии приписывают мотив: будто бы она опасалась за преемственность Тиберия. Правда, весьма авторитетные авторы утверждают, что в последние дни Август вновь проникся нежностью к внуку Агриппе – юному принцу, не отличавшемуся приятным нравом, но в целом не уличенному ни в каких преступлениях; что он открылся Фабию Максиму и жаловался ему на необходимость сделать наследником сына своей жены, тогда как у него был наследник по крови. Однако правдоподобность этого рассказа вызывает сомнения из-за одной маловероятной детали. Тацит и Дион пишут, что Август отправился с Фабием на остров Планазию, где в изгнании жил его несчастный внук; что они растрогались друг другом, пролили много слез, и потому сторонники Агриппы надеялись, что он вернется во дворец деда. Признаюсь, это путешествие кажется мне выдумкой. Кто поверит, что Август мог отправиться из Рима на остров близ Корсики без ведома Ливии? Ибо, согласно источникам, она узнала об этом лишь из-за болтливости Фабия, который выдал тайну своей жене Марции, а та – Ливии.

Выдумщики этой истории (кто бы они ни были) не остановились на достигнутом. Ливия, говорят, устроила Августу сцену за то, что он скрыл от нее свои планы относительно Агриппы. «Если ты хочешь вернуть внука, – сказала она, – зачем навлекать на меня и всю мою семью ненависть того, кого ты намерен сделать своим преемником?» Август был глубоко опечален раскрытием тайны, и когда Фабий пришел утром приветствовать его словами «доброго дня» (как было принято у римлян даже в обращении к господам), император ответил: «Прощай, Фабий». Неосторожный доверенный понял смысл этих слов – так древние в последний раз прощались с умершими перед погребением. В отчаянии он вернулся домой, рассказал все жене, заявил, что после предательства по отношению к Августу не может жить, и покончил с собой. На его похоронах Марция рыдала и кричала, что стала причиной смерти мужа. Плиний завершает рассказ, приписывая Августу подозрения в отношении Тиберия и Ливии.

Все это кажется мне крайне неправдоподобным. Август здесь выглядит жалким, поездка на Планазию – явная выдумка, а его недоверие к Ливии опровергается, как мы скоро увидим, последними словами умирающего императора. Впрочем, я предоставляю судить об этом читателю. Что касается меня – я придерживаюсь лишь достоверных фактов.

Болезнь Августа началась с ослабления желудка и кишечника. Он был поражен ею, сопровождая Тиберия, отправлявшегося в Иллирию, куда Август направил его, либо, как говорит Веллей, чтобы укрепить мир в завоеванной стране, либо, как намекает Тацит, чтобы провинции и войска привыкли видеть в нем преемника империи.

Август проводил его до Беневента, и это путешествие, несмотря на недомогание, стало для него истинным удовольствием. Он прогуливался вдоль прекрасного побережья Кампании и по соседним островам. Четыре полных дня он провел на Капри, наслаждаясь сладостным покоем и предаваясь всевозможным развлечениям. Когда он проплывал мимо Путеол и залива, названного в честь этого города, к берегу как раз подходил александрийский корабль. Все находившиеся на борту устроили Августу нечто вроде праздника. Облаченные в белые одежды, с венками на головах и куря фимиам, они осыпали его благословениями и похвалами, громко восклицая, что именно ему обязаны они жизнью, безопасностью мореплавания, что их свобода и благосостояние – плоды его мудрости и доброты. Эти трогательные для доброго правителя приветствия очень его обрадовали, и он роздал каждому из своих спутников по сорок золотых монет, взяв с них клятву, что они потратят эти деньги исключительно на покупку товаров с александрийского корабля.

Во время пребывания на Капри он доставлял себе и другим множество подобных маленьких удовольствий. Так, среди прочих подарков он раздал всем придворным римские тоги и греческие плащи с условием, что греки наденут тоги, а римляне – плащи. Он усердно посещал игры и состязания местной молодежи, ибо Неаполь был греческой колонией и сохранял в нравах своих жителей следы древнего происхождения. Он угощал всю эту молодежь, разрешая и даже требуя, чтобы она веселилась совершенно свободно, нисколько не стесняясь его присутствия, а в конце пира позволил разграбить все оставшиеся на столах кушанья и сладости. Словом, не было ни одного невинного способа повеселиться, который бы он не испробовал – то ли потому, что, чувствуя упадок сил, хотел отвлечься от недуга, то ли просто следуя естественной для него склонности к тихой радости.

С Капри он отправился в Неаполь, чувствуя себя все хуже. Тем не менее он пожелал присутствовать на играх, учрежденных в его честь и проводившихся в этом городе раз в пять лет, и оставался там от начала до конца. Затем он завершил свой путь до намеченного пункта – Беневента, где Тиберий с ним простился.

Пока Август возвращался в Рим, болезнь его неуклонно усиливалась и в конце концов сделалась столь жестокой, что не позволила ему миновать Нолу. Пришлось сдаться и лечь в постель. Ливия тотчас отправила гонца к сыну, который едва успел вступить в Иллирию. Тиберий поспешно вернулся и, если верить Веллею и Светонию, имел с Августом долгую и серьезную беседу. Тацит же утверждает, что достоверно неизвестно, застал ли он его в живых, ибо все дороги были тщательно перекрыты по приказу Ливии, и распространялись лишь те известия, которые она сама велела оглашать.

Август пролежал недолго и ожидал смерти совершенно спокойно. В последний день жизни, поинтересовавшись, не вызвало ли его состояние каких-либо волнений в народе, он велел принести зеркало, поправить прическу и по возможности скрыть дряблость отвисших щек. Затем он пригласил друзей и, увидев их у своей постели, спросил, не кажется ли им, что он хорошо сыграл свою роль в комедии человеческой жизни, после чего тут же добавил греческий стих, содержавший обычную заключительную формулу комедий: «Если вам понравилось, похлопайте и проводите нас с радостью». Произнеся это шутливое прощание, он велел всем выйти и внезапно испустил дух на руках у Ливии, сказав ей: «Ливия, храни память о муже, который нежно любил тебя. Прощай навеки». Он всегда желал себе легкой смерти, и счастье, сопутствовавшее ему всю жизнь, не изменило ему и в последний миг.

Он скончался в Ноле девятнадцатого августа, в той же комнате, где умер его отец Октавий. Ему было семьдесят шесть лет без тридцати пяти дней, ибо родился он 22 сентября 689 года от основания Рима. А если учесть год путаницы, предшествовавший реформе календаря Цезарем и длившийся четыреста сорок пять дней, то выйдет, что на момент смерти ему было полных семьдесят шесть лет и даже более.

Если отсчитывать время его власти с момента получения им триумвирата (27 ноября 709 года от основания Рима), то она продлилась пятьдесят пять лет, девять месяцев и несколько дней. Если же вести отсчет от битвы при Акции, сделавшей его единоличным владыкой мира (2 сентября 721 года), то Август обладал верховной властью почти сорок четыре года. Но мы уже отмечали, что подлинное начало его империи – 7 января года его седьмого консульства (725 год от основания Рима), а значит, он правил как принцепс и император в течение сорока лет, семи месяцев и тринадцати дней. Все остальное – не более чем явный захват власти и тирания.

Примечания:

[1] Веллей, говоря об этих событиях, использует напыщенное выражение: «immensum exarserat bellum» (разгорелась необъятная война). Но он льстивый писатель, желающий превознести подвиги Виниция, деда человека, которому посвящает свой труд. Мы уже упоминали у Диона, под 727 годом Рима, о некоторых незначительных успехах этого самого Виниция против германцев.

[2] Народ, занимавший часть Батавского острова. Аттарии жили по берегам Липпе; бруктеры – между Рейном и рекой Эмс.

[3] Шестьдесят шесть лье (около 264 км).

[4] ТАЦИТ, «Анналы», II, 63.

[5] Этот город давно разрушен. Согласно мнению Целлария, его следы следует искать близ Хаймбурга, ниже Вены и выше Пресбурга (Братиславы).

[6] Обер-Лаубах.

[7] Область, простиравшаяся от слияния Савы и Дуная до Понта Эвксинского (Чёрного моря).

[8] ВЕЛЛЕЙ, II, 115.

[9] Так выражается Веллей: «ex transmarinis provinciis» (из заморских провинций). Я понимаю под этим Вифинию и часть собственно Азии.

[10] Так именуется этот легат Тиберия у Диона. Можно предположить небольшую ошибку в этом имени и читать «Сильван» или «Силван», о котором мы говорили выше и который, согласно надписи, приведённой Пигием, заслужил в этой войне триумфальные отличия.

[11] ВЕЛЛЕЙ, II, 114.

[12] ТАЦИТ, «Анналы», I, 60.

[13] Крепость, построенная Друзом близ реки, в древности называвшейся Ализо, а ныне Альм, впадающей в Липпе.

[14] По-видимому, поражение Вара произошло в конце осени. Таково мнение Бухерия.

[15] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 21.

[16] Тридцать семь ливр десять су (примерно 37,5 ливр).

[17] Эти два консула вступили в должность 1 июля вместо начинавших год. Их полные имена: Марк Папий Мутил и Квинт Поппей Секунд. Последнего не следует смешивать с одним из ординарных консулов того же года, носившим то же родовое имя, но с другими преномением и когноменом. Тот именовался Гай Поппей Сабин.

[18] ТАЦИТ, «Анналы», III, 25.

[19] КВИНТИЛИАН, XI, 1.

[20] Острова Родос, Кос, Лесбос и Сардиния, хотя и не находились на предписанном законом расстоянии, тем не менее могли служить местами ссылки. Дион говорит, что не знает причины этого исключения. Можно предположить, что принцепс хотел оставить за собой право по собственному усмотрению смягчать участь тех изгнанников, которых считал нужным облагодетельствовать.

[21] Эта дата указана в надписи, найденной в Нарбонне и приведённой Юстом Липсием в его комментарии к Тациту (кн. I, гл. 9).