События германской войны являются наиболее памятными из того, что история сохранила за годы, которые я только что рассмотрел; и если рассказ о них был сух и краток, то не потому, что сами события не были велики и важны, а потому, что им не хватало летописцев. Мне остается упомянуть здесь факты иного рода, которые я вынужден был до сих пор опускать. Я начну с указов и постановлений Августа, касающихся внутреннего управления республикой, и не побоюсь вдаваться в подробности, поскольку при смене формы правления все становится достойным внимания.

План, которому я следую в изложении материала, возможно, менее удобен для запоминания дат каждого события. Но, помимо того, что я имею в этом пример господина Роллена, моего учителя, а также других известных историков, я считаю, что такой метод не менее полезен и приятен для большинства читателей. Разрозненные детали, которые по отдельности не привлекли бы внимания, в совокупности образуют целое, способное заинтересовать; а когда речь идет о государственных установлениях и законах, в их совокупности раскрывается характер правителя и мотивы, которыми он руководствовался.

Я уже отмечал, что некоторые должности иногда оставались вакантными и рисковали исчезнуть из-за отсутствия желающих их занять. В таком положении оказался трибунат. Часто случалось, что сенаторы, которые по закону Суллы одни могли претендовать на эту должность, пренебрегали ею – некогда столь грозной, но ставшей лишь пустой тенью с тех пор, как император присвоил себе ее власть. Август, стремившийся сохранить все внешние атрибуты прежнего порядка, счел необходимым устранить этот недостаток и постановил, что если среди сенаторов не найдется достаточного числа кандидатов в трибуны, то на вакантные места народ должен избирать римских всадников, владеющих состоянием не менее миллиона сестерциев [1], с правом для избранных оставаться в сенаторском сословии после окончания срока их должности или, если они предпочтут, вернуться в сословие всадников.

Во все времена он тщательно следил за всем, что касалось дисциплины в сенате, и либо новыми постановлениями, либо возрождением старых стремился поддерживать достоинство и благопристойность в этом первом собрании республики. Он начал, как мы видели, с наиболее важных реформ и продолжал совершенствовать свою работу.

Так, он ввел для заседаний сената обряд, носивший почти религиозный характер, постановив, чтобы сенаторы, по мере прибытия и прежде чем занять свои места, возлагали в храме, где они собирались, курения и вино в честь бога.

Он требовал от сенаторов внимания во время обсуждений: для этого, когда рассматривалось какое-либо важное дело, он запрашивал мнения не в обычном порядке, а произвольно и наугад, чтобы каждый слушал предложение так, как если бы ему самому предстояло высказаться и принять решение, а не просто следовать мнению других. Не менее строго он требовал и присутствия. Оно всегда было существенной частью обязанностей сенаторов под угрозой штрафа для отсутствующих без уважительной причины. Август увеличил этот штраф; а поскольку часто множество провинившихся избегало наказания, он постановил, чтобы в таких случаях виновные тянули жребий, и один из пяти подвергался взысканию, установленному законом. Впрочем, отсутствующих было легко заметить, и никто не мог скрыться, ибо у дверей сената висела доска с именами всех членов собрания.

Число сенаторов, необходимое для принятия сенатусконсульта, было установлено не менее четырехсот и увеличивалось в зависимости от важности дела. Этот порядок был введен Августом в соответствии с древними обычаями. Если в заседании не набиралось нужного числа, записывалось мнение большинства, которое, однако, имело силу лишь при условии утверждения на последующем, достаточно многочисленном собрании.

Весь этот порядок был весьма строгим и несколько стеснительным для сенаторов. Август, учитывая утонченность своего века и, возможно, интересы своей власти, сделал заседания сената менее частыми. Он постановил, что они будут регулярно проводиться дважды в месяц – в календы и иды, за исключением ид марта, дня смерти Цезаря, считавшегося днем зловещим и несчастливым. Сенат мог собираться и внеочередно, в другие дни, если возникало срочное дело. Но такие случаи, без сомнения, были редки, поскольку власть принадлежала одному человеку.

Август также предоставил сенаторам два месяца отдыха – сентябрь и октябрь. В это время сенат сокращался до того, что мы назвали бы камерой для экстренных заседаний, менее многочисленной и состоявшей лишь из тех, кого выбирал жребий.

Он даровал преторам новую привилегию – право вносить в сенат предложения для обсуждения. Во времена старой республики они не нуждались в этом праве, поскольку консулы, часто отлучавшиеся из Рима по государственным делам, по закону заменялись преторами, которые не только вносили предложения в сенат, но и председательствовали в нем. При новом порядке консулы постоянно находились в Риме, и потому преторы оказались в сенате без определенных функций; это становилось для них еще более чувствительным при сравнении с трибунами – должностью менее почетной, чем их собственная, но обладавшей правом, которого они были лишены. Они обратились с жалобой к Августу, который нашел их требование справедливым и удовлетворил его.

Стремление добиться должностей не могло быть полностью искоренено ни изменениями в государстве, ни законами, которые Август издал против этого злоупотребления. В 744 году от основания Рима он решил применить средство, идею которого ему, вероятно, подал один эпизод из жизни Катона. Он потребовал, чтобы все кандидаты вносили ему на хранение денежную сумму в качестве залога, которую они теряли бы, если бы были уличены в подкупе избирателей. Этот подход, представлявший собой золотую середину между мягким попустительством и суровой строгостью, которая могла бы запятнать великие имена, был встречен с большим одобрением.

Не то было с хитростью, которую он придумал, чтобы обойти закон, запрещающий допрашивать рабов под пыткой в уголовных процессах против их господ. Этот закон стеснял его, поскольку, и не без оснований, казался ему поощряющим тайные заговоры и интриги – единственную опасность, которой он в то время опасался. Поэтому он распорядился, чтобы в случаях государственных преступлений рабы обвиняемого могли быть проданы республике или императору, дабы ничто не мешало подвергнуть их пытке для получения необходимых показаний. Легко понять, что это была уловка, которая, сохраняя букву закона, уничтожала его истинную цель. Многие жаловались на недостойность такого положения, при котором жизнь господ оказывалась во власти их рабов. Наиболее умеренные оправдывали принцепса, считая эту меру необходимой для его личной безопасности.

Что особенно примечательно во всех этих новых установлениях, так это то, что Август не действовал ни с абсолютной властью, ни в повелительной манере. Прежде чем ввести их, он представлял их на рассмотрение сената, вывешивая тексты в месте собрания, чтобы каждый сенатор мог их прочесть, обдумать и свободно высказать свое мнение. Эта умеренность не мешала ему достигать цели, но вела к ней тем более эффективным путем, что была мягкой, и обеспечивала ему повиновение, завоевывая сердца.

Таким образом, он сохранял ту мудрую середину, которую так трудно удержать при осуществлении верховной власти. Ибо, как где-то говорит Плутарх, правитель должен прежде всего сохранять авторитет власти. Но этот авторитет поддерживается не меньше воздержанием от того, что ей не принадлежит, чем отстаиванием ее законных прав. Тот, кто проявляет слабость или перегибает палку, уже не является, строго говоря, правителем, но становится либо льстецом народа, либо деспотичным господином и, следовательно, вызывает либо презрение, либо ненависть.

Эти принципы были душой всего поведения Августа. Он был правителем ради общего блага и гражданином в том, что касалось его лично. Во время переписи, проводившейся под его руководством и по его указанию, он представил опись своего имущества, как если бы был простым частным лицом.

Когда сенат и народ пожелали воздвигнуть ему статуи и собрали для этого необходимые средства, он принял дар, но изменил его назначение: вместо статуй, изображавших его, он воздвиг их в честь Общественного Здоровья, Согласия и Мира. Он даже переплавил все серебряные статуи, которыми его когда-то удостоили, и на вырученные средства посвятил золотые треножники в храме Аполлона Палатинского.

На подобные цели он употреблял все дары, которые ему часто преподносили как корпорации, так и частные лица. Ибо между ним и всеми гражданами существовал, если можно так выразиться, открытый обмен благодеяниями. В начале каждого года он принимал новогодние подарки от всех, кто желал их ему преподнести, и в ответ делал ответные дары, как это принято между родственниками и друзьями. Казалось, что все государство было его семьей. А на подношения он приобретал прекрасные статуи, которыми украшал площади и улицы города.

Не могу не упомянуть здесь о его привычке раз в год, в определенный день, играть роль нищего, протягивая руку и принимая мелкие монеты, которые ему подавали простые люди. Это было связано со сном, который побудил его установить этот странный и суеверный обычай, показывающий, что даже величайшие умы почти всегда платят дань человеческим слабостям.

Более достойными его были заботы о благоустройстве и безопасности города. Он учредил должность надзирателя за водопроводами и общественными фонтанами, которому подчинялось все, что касалось водоснабжения. Эту должность занял знаменитый Мессала, а под его началом находились магистраты и чиновники, каждый со своими правами и обязанностями. Для тяжелых и черновых работ он предоставил государству многочисленную команду рабов, обученных такого рода трудам, которых Агриппа завещал императору.

Рим всегда был подвержен пожарам, о чем свидетельствует история Тита Ливия и множество других источников. В 745 году от основания Рима, во второе консульство Тиберия, произошел очень крупный пожар, уничтоживший несколько домов вокруг площади. Этот пожар не был случайностью, а стал результатом мошенничества владельцев, которые, будучи обременены долгами, сами подожгли свои дома, надеясь вызвать общественное сочувствие и получить за счет пожертвований, вызванных их утратой, прибыль, которая помогла бы им поправить дела. Их хитрость не удалась, и их справедливо сочли недостойными какой-либо помощи.

Но это послуло для Августа предостережением принять меры предосторожности, которые предотвратили бы весьма опасное бедствие, даже если бы не было злого умысла, и усовершенствовать полицейскую службу в столь важном деле. Он разделил город на четырнадцать кварталов, во главе каждого поставил одного из ежегодно избираемых магистратов – преторов, трибунов или эдилов. Надзиратели, уже существовавшие с правом инспектировать определённые улицы, были подчинены этим магистратам и получили также власть и юрисдикцию над рабами, которые прежде, находясь в ведении только эдилов, предназначались для оказания помощи при пожарах.

Эти меры оказались недостаточными, и пожары продолжали случаться часто. Через двенадцать лет Август сформировал стражу из семи когорт, набирая в эту своего рода милицию только вольноотпущенников и назначив им главнокомандующего из сословия всадников. Эта стража тщательно патрулировала каждую ночь, обеспечивая гражданам безопасность не только от пожаров, но и от краж и убийств. Полезность этого учреждения поразила всех: хотя по первоначальному плану Августа оно должно было существовать лишь временно, оно стало постоянным. Более того, этот корпус даже приобрел высокий статус. Ко времени, когда писал Дион, свободнорождённые граждане уже не стеснялись вступать в него, получая регулярное жалованье и казармы в городе. В законодательстве упоминается командир стражи, и его обязанности описаны вместе с предоставленными ему привилегиями.

Забота Августа о благе подданных империи также заслуживает высокой похвалы. Мы можем судить об этом по одному случаю, который Дион приводит под 740 годом от основания Рима. Когда Азия сильно пострадала от ужасных землетрясений, Август выплатил за неё подать из собственных средств и внес в государственную казну сумму, равную этой подати. Правда, это была своего рода комедия – выплата из княжеской казны в казну республики, поскольку император был полновластным хозяином обеих. Однако в результате провинция Азия получила реальное освобождение от податей на год.

Я уже упоминал о простой и непринуждённой манере Августа поддерживать дружеские отношения и исполнять обязанности гражданского общения. Его доброта распространялась даже на тех, кто был с ним едва знаком. Так, узнав, что сенатор по имени Галл Тетриний, с которым у него почти не было связей, впал в отчаяние из-за внезапной потери зрения и решил уморить себя голодом, Август навестил его и ласковыми увещеваниями утешил, отговорил от рокового намерения и убедил вернуться к жизни.

Его обаятельная доброжелательность и милосердие ярко проявились в одном эпизоде, сохранённом Сенекой. Арий, богатый человек (всё, что мы о нём знаем), обнаружив, что его сын хотел убить его, решил сам судить виновного. Чтобы придать процессу большую торжественность, он устроил в своём доме семейный суд, состоявший из его друзей. Август был приглашён; он пришёл в дом частного лица и занял место как советник и асессор Ария. Он не сказал, как замечает Сенека: «Пусть он сам приходит во мой дворец» – что лишило бы отца его права и сделало бы самого императора вершителем дела. Когда разбирательство было завершено и настало время вынесения приговора, Август позаботился о сохранении свободы голосования. Понимая, что его мнение, если его озвучить, определит решение остальных, он предложил подавать голоса письменно, а не устно. Затем он принял весьма своеобразную меру предосторожности, чтобы избежать даже тени подозрения в заинтересованности. Он не сомневался, что Арий, следуя распространённому в то время обычаю, назначит его своим наследником или универсальным легатом после осуждения сына. Наследство Ария, каким бы значительным оно ни было, не представляло для Августа ценности. Но он знал, с другой стороны, что государи должны быть ещё более щепетильны в вопросах репутации, чем простые люди. Проявляя крайнюю деликатность в этом деле, он, прежде чем вскрыли бюллетени, поклялся, что никогда не примет никакого завещательного распоряжения Ария в свою пользу.

При вынесении приговора он склонялся, насколько возможно, к мягкости, учитывая не то, какое наказание заслуживает преступление, а то, кто должен быть его мстителем. Будучи убеждён, что присутствие принцепса всегда должно внушать снисходительность, он счёл достаточным наказать изгнанием очень молодого преступника, поддавшегося чужим внушениям, который, дрожа и растерявшись уже при подготовке преступления, достаточно ясно выказал раскаяние и дал повод думать, что естественные чувства не были полностью заглушены в его сердце. Арий охотно последовал этому уроку милосердия, преподанному императором. Он обеспечил сыну комфортное изгнание, отправив его в Массилию (Марсель), и продолжал выплачивать ему ежегодное содержание в том же размере, что и прежде.

Столь многочисленные добродетели, сиявшие в Августе, и столь щедро изливаемые им благодеяния явно доказывают, что не лесть, а чувство благодарности побуждало все сословия государства, корпорации и частных лиц, граждан, союзных царей и подданных империи наперебой прославлять и почитать творца общего благоденствия. И все эти проявления почтения были бы безупречны, если бы не выходили за пределы разумного и если бы царившее тогда нечестие не доводило их порой до идолопоклонства. Светоний, по своему обыкновению, собрал воедино все свидетельства народной любви к Августу, и я приведу здесь его подробное изложение.

Этот историк сознательно не упоминает о постановлениях сената, так как их можно было заподозрить в недостаточной свободе. Однако римские всадники по собственной инициативе ежегодно отмечали день рождения Августа двухдневным празднеством. Все сословия в определенный день, согласно обету за его здравие, приносили дары в Курциево озеро – следуя суеверному обычаю, примеры которого встречаются у всех языческих народов. Когда его дворец сгорел, ветераны, коллегии судей и писцов, трибы и даже частные лица поспешили принести деньги на восстановление. Август, тронутый их усердием и желая показать, что ценит его, но не желая обременять их, прикасался к каждой куче монет и брал лишь по одному денарию, как бы символическую жертву. Я уже не раз упоминал о ликованиях в Риме при его возвращении после долгого отсутствия. Именно по такому случаю были учреждены Августалии – праздник, сохранившийся еще во времена Диона. Но ничто не может сравниться по красоте и трогательности с тем, как Августу был присвоен титул Отца Отечества.

Этот почетный титул, столь заслуженный им, был дарован единодушным и мгновенным решением всей нации. Народ начал с того, что отправил к Августу в Антий торжественное посольство с этим предложением. Получив отказ, народ повторил его позже единодушными кликами, когда император появился в театре. Наконец, сенаторы, договорившись между собой, поручили Мессале выступить от их имени. Тот сказал в полном собрании: «Цезарь Август, ради счастья и процветания твоего и твоего дома (ибо это включает и благоденствие государства), сенат вместе с римским народом приветствует тебя и провозглашает Отцом Отечества». Эти простые и сильные слова растрогали Августа до слез. Он ответил: «Достигнув вершины своих желаний, что мне еще просить у бессмертных богов, кроме как сохранить вашу любовь до конца моих дней?» Август был прав: этот день стал самым славным в его жизни. Какой триумф, даже самый пышный, может сравниться с таким искренним выражением народной любви?

Август мог бы сказать себе в ту минуту: «Повсюду меня благословляют, повсюду любят».

Многие завещали нести себя после смерти на Капитолий, чтобы принести там благодарственные жертвы за то, что они оставляли Августа в живых. Многие города в его честь изменили начало своего года, отсчитывая его со дня его посещения. В провинциях, помимо храмов и алтарей, учреждались пятилетние игры в честь его имени. Союзные цари основывали города, называя их Кесариями. Самая известная для нас – Кесария Палестинская, построенная Иродом, который, не будучи ни иудеем, ни язычником, но всем, чем требовалось для его карьеры, освятил ее играми с языческими суевериями.

Под эти всеобщие аплодисменты Август получил четвертое продление имперской власти, которую он сначала якобы согласился принять лишь на десять лет. Второе продление (в 734 г.) ограничивалось пятью годами, затем последовало третье. После двадцати лет он вновь сделал вид, что хочет сложить полномочия, но позволил уговорить себя принять их еще на десять лет – бремя, столь сладостное для его честолюбия и столь полезное для человечества. Это произошло при консулах Азинии Галле и Марции, что возвращает нас к хронологии. Но прежде я должен упомянуть о некоторых событиях, о которых еще не говорил.

Первое – освящение театра Марцелла, вмещавшего 30 тысяч зрителей. Это было новое украшение Рима и памятник любимому племяннику. Торжества в 741 г. включали травлю 600 пантер и «Троянскую игру», в которой участвовал Гай Цезарь, сын императора.

Август, по убеждению и вкусу, чтил древность и гордился ролью восстановителя старинных обрядов. Поэтому он с радостью возродил жречество Юпитера после 77-летнего перерыва. Последний жрец, Мерула, покончил с собой при Цинне, а юный Цезарь, назначенный на этот пост, был лишен его Суллой. Август, восстановив мир, счел делом чести вернуть забытое учреждение Нумы.

В том же году умерла его сестра Октавия, хотя можно сказать, что он потерял ее двенадцать лет назад, когда она, сраженная смертью Марцелла, погрузилась в неутешное горе. Эта достойнейшая женщина предалась скорби безмерно: она отвергала все утешения, запрещала упоминать сына, ненавидела матерей, особенно Ливию, чьи сыновья заняли место Марцелла. Она избегала света и даже брата, носила траур среди замужних дочерей и внуков, словно не имея семьи, и так прожила двенадцать лет, пока смерть не положила конец ее страданиям.

Август, всегда горячо любивший свою сестру, после её смерти воздал ей всевозможные почести. Он произнёс надгробную речь в храме, воздвигнутом в честь Цезаря; а Друз, который был ещё жив, произнёс вторую речь с ораторской трибуны. Три зятя Октавии – Друз, Домиций и Юл Антоний – несли её тело на Марсово поле, где состоялись похороны. Сенат почтил её память такими лестными декретами, что Август счёл нужным их смягчить. Ещё при жизни сестры он построил памятник, увековечивающий её имя, – портик Октавии, о котором я уже упоминал.

Ливия, которая вскоре после этого, как я уже рассказывал, потеряла своего сына Друза в схожем с Октавией несчастье, повела себя совсем иначе. Она оплакивала сына, но никому не была в тягость и особенно избегала усугублять горе Августа, и без того глубоко опечаленного. Она позволяла себя утешать беседами с философом Ареем, другом императора. Принимала почести, которые ей оказывали для облегчения скорби, – статуи и привилегии, полагающиеся матерям троих детей. И впоследствии, до конца своих дней, она не переставала восхвалять Друза, повсюду хранила память о нём, охотно говорила о нём и с удовольствием слушала, когда другие его прославляли. Ливия обладала мужеством и благородством, и её горе, несомненно, было разумнее, чем горе Октавии.

Смерть Мецената во время консульства Азиния Галла и Марция Цензорина стала новым ударом для Августа. Хотя влияние этого бывшего доверенного лица и министра в последние годы несколько ослабло, Август слишком хорошо разбирался в достоинствах людей и слишком гордился верностью в дружбе, чтобы не скорбеть о сподвижнике и соратнике всех своих великих начинаний. Это он ясно показал пять лет спустя, когда, узнав о распутстве своей дочери Юлии и в первом порыве негодования предав это огласке, впоследствии раскаялся. Слишком поздно осознав, какой вред он нанёс себе, опозорив дочь и выставив напоказ позор своего дома, он воскликнул: «Ах, я бы не совершил этой ошибки, если бы жили Агриппа или Меценат!»

Охлаждение между Августом и Меценатом приписывают причине, весьма постыдной для великого императора, – его преступной связи с Теренцией, женой его министра. Однако у меня остаются сомнения на этот счёт из-за молчания Тацита, который, говоря о падении влияния Мецената, объясняет его некоей роковой закономерностью или же естественным охлаждением, которое рано или поздно возникает у господина, когда он уже всё отдал, или у министра, когда ему нечего больше приобретать. Если бы Тацит считал слухи о связи с Теренцией правдой, он, несомненно, не стал бы их умалчивать. Возможно, Дион слишком доверился народной молве.

Впрочем, несомненно, что Меценат всю жизнь был игрушкой своей страсти к Теренции – женщине капризной и своенравной, своим тяжёлым характером доставлявшей ему постоянные огорчения. Он то ссорился с ней, то мирился, то прогонял её, то снова принимал, так что, по словам Сенеки, «женился тысячу раз, хотя у него была всего одна жена».

Эти непрерывные дрязги подрывали здоровье человека, от природы слабого, а из-за изнеженного и женственного образа жизни его врождённая хрупкость только усилилась. Он страдал бессонницей и для того, чтобы вернуть ускользающий сон, перепробовал все возможные средства. Он прибегал к вину, слушал журчание водопада или концерты, которые устраивались в отдалённых покоях, чтобы гармоничные звуки инструментов, долетая издалека, ласкали слух и мягко усыпляли. Но всё было напрасно: внутреннее смятение души сводило на нет все эти дорогостоящие приготовления.

Таковы были слабости этого великого ума, столь энергичного в делах государственных и столь изнеженного – до невероятной степени – в личной и домашней жизни. Он вовсе не скрывал этого: напротив, кичился своей мягкотелостью и бросал вызов общественному мнению. Он никогда не носил пояса, и даже когда в отсутствие Августа исполнял обязанности верховного правителя, офицер, приходивший к нему за паролем, заставал его в ниспадающей до пят тунике. В местах и в моменты, требующие наибольшей степенности, – на собраниях, на ораторской трибуне – он появлялся с головой, покрытой чем-то вроде капюшона, оставлявшим уши открытыми. Среди ужасов гражданских войн, в охваченном беспорядками городе, среди вооружённых граждан, свиту Мецената составляли два евнуха, шествовавших рядом с ним.

Эта изнеженность нравов, как это неизбежно бывает, отразилась и на его стиле. Во времена Сенеки сохранялось несколько его произведений в прозе и стихах. Везде виден ум, рождённый для великого и прекрасного, но испорченный вкусом, извращённым роскошью и наслаждениями. Изысканные обороты, причудливое построение фраз, явное стремление избегать обычных и естественных выражений, искусственные паузы – не гармоничные, услаждающие слух, а диссонирующие, оглушающие и поражающие.

Благородные и возвышенные чувства, составляющие главную красоту любого произведения, совершенно несовместимы с таким стилем. Поэтому можно заключить, что они не преобладали в сочинениях Мецената. И хотя я, в отличие от Сенеки, не яростный сторонник самоубийства, всё же считаю, что нельзя не согласиться с ним в осуждении столь ярко выраженной любви к жизни, как в этих строках Мецената, переведённых Лафонтеном:

«Пусть я буду немощен, хром, горбат, беззуб – лишь бы жить, и я более чем доволен».

В оригинале это звучит ещё резче:

«Сделай мои руки слабыми, ноги – хромыми, искриви мой позвоночник, лиши меня зубов – лишь бы жить, и всё хорошо. Пусть даже если я буду сидеть на острой крестовине, лишь бы жизнь оставалась». [16]

«Это, конечно, большие недостатки: но всякий, кто знает людей, не может не видеть, что они полны противоречий и умеют сочетать слабые проблески жалости с талантами, достойными величайшего восхищения. Меценат, несмотря на множество изъянов и порицаемых черт в своем характере и поведении, тем не менее был могущественным гением, великим министром и, более того, верным другом своего государя, с которым он говорил с полной свободой, не боясь порой высказывать неприятные истины. Его любовь к литературе и открытое покровительство тем, кто в ней преуспел, стяжали ему во все века похвалы от любимцев Муз. Но что особенно должно внушать к нему уважение и даже привязанность – это то, что он был мягок и человечен; что он никогда не злоупотреблял тиранической властью, которой обладал в течение многих лет; что в кровавый век он не любил крови; и что часто мудрыми и горячими увещаниями он сдерживал склонность Августа в молодости к жестокости. Со стороны Сенеки было дурным настроением отказать ему в заслуженных похвалах по этому поводу и, злонамеренно истолковывая, назвать его мягкость слабостью, утверждая, что он был вял, а не человечен. Меценат был сильной головой: и если бы великодушное и благотворное сердце не удерживало его от крайних мер, у него было все необходимое, чтобы доводить их до самых ужасных последствий.

Дион считает его создателем первых теплых бань, построенных в Риме: и эта утонченность, неизвестная древним римлянам, очень подходит к изнеженности жизни Мецената. Другое, более достойное изобретение, которое тот же историк приписывает ему, – это сокращенные знаки, которые древние называли «notæ» и с помощью которых они писали так же быстро, как можно говорить; так что речи ораторов могли быть точно записаны по мере их произнесения. Большинство считает Тирона, вольноотпущенника Цицерона, изобретателем этого полезного и остроумного секрета. Возможно, Меценат или даже кто-то из его вольноотпущенников усовершенствовал то, что Тирон изобрел первым.

Меценат в своем завещании назначил Августа своим наследником и сделал его арбитром завещательных даров своим друзьям. Для Горация большая честь, что он был рекомендован императору в завещании такого знаменитого человека в следующих выражениях: «Помни о Горации, как обо мне самом». Великие господа в то время обращались с людьми литературы выдающихся заслуг как с друзьями. Они допускали с ними дружеский тон, как видно из поэзии Горация, и сами придерживались его в общении с ними.

Сам император не считал унижением для себя подобную фамильярность с Горацием, который, в самом деле, помимо поэтического таланта обладал всей тонкостью и деликатностью, необходимыми для общения с великими мира сего. Август шутил с ним в письмах почти как с равным. Он предлагал ему то, что мы назвали бы должностью секретаря его повелений, с правом присутствовать за его столом: и Гораций, чрезвычайно дороживший своей свободой, отказавшись, не навлек на себя неудовольствия императора; и тот писал ему некоторое время спустя: «Септимий расскажет вам, как я говорил с ним о вас. Ибо если вы были достаточно горды, чтобы пренебречь моей дружбой, это не значит, что я буду гордиться перед вами».

По поводу того, что Гораций не посвятил ему ни одного из своих поэтических произведений, он выразил ему вполне любезные жалобы и все в том же шутливо-фамильярном тоне: «Знайте, – говорил он, – что я сердит на вас за то, что вы не со мной беседуете в большинстве своих произведений. Боитесь ли вы, что потомству будет стыдно видеть вас в числе моих друзей?» И именно в ответ на этот упрек Гораций сочинил и посвятил ему свою первую эпистолу из второй книги.

Я счел эти подробности о Горации тем более уместными здесь, что у меня не будет больше случая говорить о нем. Он умер в том же году, что и Меценат, и, согласно наиболее обоснованному мнению, несколько раньше этого знаменитого друга, как он того и желал. Слова, касающиеся его в завещании Мецената, доказывают только, что завещание было составлено до смерти Горация и что завещатель не захотел утруждать себя его изменением. Гораций был сражен внезапной и столь сильной болезнью, что она не позволила ему составить завещание: у него было время только устно объявить, что он назначает Августа своим наследником.

Не осталось больше никаких других событий 744 года Рима, кроме восстановления порядка, введенного Цезарем в календарь и нарушенного невежеством понтификов. Ибо вместо того, чтобы вставлять високосный день только по истечении четырех полных лет и в начале пятого, понтифики делали это в начале каждого четвертого года: так что за тридцать шесть лет, последним из которых был 742 год, они вставили двенадцать дней вместо девяти. Когда ошибка была обнаружена, Август исправил ее, приказав, чтобы двенадцать полных лет, начиная с 743 года, который был високосным, прошли без вставки. Таким образом, три лишних дня были поглощены, и реформа Цезаря возобновилась по правилу, начиная с 759 года, который стал первым високосным после перерыва. Чтобы предотвратить новое подобное нарушение, Август приказал выгравировать весь порядок календаря на бронзовой таблице.

Тиберий Клавдий Нерон (второй раз) и Гней Кальпурний Пизон. 745 год Рима, 7 год до н. э.

Тиберий, вступая во второе консульство, в тот же день отпраздновал триумф, как до него делали Марий и Луций Антоний. Вскоре после этого он отправился в Германию, где опасались некоторых волнений. Но там не произошло ничего достопамятного.

В этом году состоялись игры по обету в благодарность за счастливое возвращение Августа; погребальные игры в честь Агриппы. Я не останавливаюсь подробно на подобных мелочах.»

В тот же год было завершено строительство большого и обширного здания – самого огромного, по слованию Диона, из когда-либо возведённых под одной крышей. Настолько огромного, что когда кровля со временем обветшала и разрушилась, никто не смог её восстановить, и во времена этого историка здание стояло совсем открытым. Это сооружение, называвшееся Дирибиторием, было начато Агриппой и завершено Августом. Его точное назначение неизвестно, возможно, потому что оно не имело какого-то определённого предназначения, а служило заменой обычным местам больших собраний – открытым площадям – в сильную жару, холод или дождь.

Консулы: Д. ЭЛИЙ БАЛБ и К. АНТИСТИЙ ВЕТ. 746 год от основания Рима (6 г. до н. э.).

Сыновья Августа, подрастая, доставляли ему удовольствие, уже начинавшее смешиваться с тревогой. Для него было великой радостью видеть, как крепнет опора его дома и власти. Но эти юные принцы, рождённые в величии, никогда не знавшие старого государственного строя и республиканского равенства, к тому же, несомненно, окружённые толпами льстецов, не перенимали той мягкости и умеренности, которых желал для них Август. Их уже опьяняли роскошь, тщеславие и гордость, а почести, которые им оказывал их император и приёмный отец, не удовлетворяли их растущих амбиций.

Двумя годами ранее он раздал денежные награды германским легионам от имени Гая Цезаря, старшего из его сыновей, которому тогда было двенадцать лет и который впервые участвовал в походе под началом Тиберия. В следующем году он поручил ему председательствовать на играх в отсутствие того же Тиберия, вернувшегося в Германию. Его намерением было постепенно выдвигать юношу, привлекать к нему внимание граждан и солдат, шаг за шагом готовя его к высшим почестям – словом, так искусно вести дело его возвышения, чтобы, с одной стороны, открыть ему путь к верховной власти, а с другой – избежать обвинений в поспешности и не развратить его юный нрав.

Однако дерзость Гая Цезаря и его брата Луция уже перешла все границы. В 746 году Луций, которому ещё не исполнилось одиннадцати, сам явился в театр, требуя рукоплесканий от знати и толпы, собравшихся на игры. Воодушевлённый успехом, он осмелился просить консульства для своего брата, которому было четырнадцать и который ещё носил детскую тогу. Август выразил крайнее негодование – даже больше, чем чувствовал на самом деле. «Да не допустит бог, – воскликнул он, – чтобы республика оказалась в таком же положении, как в моей юности, и была вынуждена избрать консулом человека моложе двадцати лет!» Эти слова, полные лукавства и притворства, осуждали опрометчивость его детей, но в то же время давали понять, что он намерен дождаться их двадцатилетия, чтобы сделать их консулами. Народ настаивал, но Август, сделав достаточно ясное заявление, отказал, сопроводив отказ строгой максимой: «Чтобы занимать эту высокую должность, – сказал он, – нужно быть в таком возрасте, когда уже не делаешь ошибок и можешь противостоять неразумным желаниям толпы».

Таким образом, в вопросе консульства он остался непреклонен, но даровал Гаю место понтифика, право присутствовать в сенате и занимать место среди сенаторов на зрелищах и публичных пирах. В то же время, словно желая показать юному принцу соперника, который сдержал бы его, он наделил Тиберия трибунской властью на пять лет и поручил ему отправиться умиротворять волнения в Армении.

Эта двойственная политика привела к обычному в таких случаях результату: Август одновременно недоволен и сыном, и зятем. Гай был раздражён тем, что ему противопоставляли Тиберия, а тот, обладавший проницательным умом, прекрасно понял, что он – лишь пугало, которым хотят устрашить ребёнка, и что его отставят, как только Гай достигнет возраста, которого ждёт Август. Вероятно, он даже посчитал назначение в Армению почётной ссылкой и решил удалиться по-настоящему, внезапно попросив разрешения уйти в отставку. Возможно, на его решение повлияло и другое обстоятельство – распутство его жены Юлии, которое он не мог ни терпеть, ни предотвратить. Но главной и истинной причиной, без сомнения, было то, о чём я сказал сначала: то же самое, что когда-то заставило Агриппу удалиться в Митилену, когда он увидел возвышение Марцелла.

Август был одновременно удивлён и разгневан этим внезапным поступком, который раскрывал его политическую игру и лишал его поддержки, в которой он, как ему казалось, ещё некоторое время нуждался. Он приложил все усилия, чтобы отговорить Тиберия, тем более что причины, которые тот приводил, явно были предлогом: в расцвете лет, полный сил и здоровья, он ссылался на желание покоя и отвращение к почестям и публичной жизни. Август настаивал, даже жалуясь в сенате, что его пасынок и зять покидает его. Ливия унизилась до мольбы и самых смиренных просьб. Но Тиберий унаследовал всё упрямство рода Клавдиев и остался непреклонен. Чтобы вырвать разрешение, он даже четыре дня отказывался от пищи.

Наконец Август согласился на его отъезд. Тотчас же Тиберий, оставив в Риме жену и сына, отправился в Остию в сопровождении множества провожавших его из уважения людей, не сказав им ни единого вежливого слова.

Он поспешно отправился в путь. Однако, когда он находился у берегов Кампании, из-за известия о легком недомогании Августа он замедлил свой стремительный ход. Но, узнав, что его промедление было воспринято крайне негативно, он поспешил удалиться с такой поспешностью, что даже непогода не смогла его задержать, и он прибыл на Родос не без некоторого риска. Этот остров ранее казался ему приятным местом, когда он останавливался там по возвращении из Армении. У него было достаточно времени, чтобы раскаяться в решении, принятом столь поспешно, и устать от своего уединения, которое длилось целых семь лет.

Император Цезарь Август, 12-е консульство. – Л. Корнелий Сулла. 747 год от основания Рима. 5 год до н. э.

Август, казалось, отказался от консульства, которое ему предлагали несколько раз и которое он неизменно отклонял. Спустя семнадцать лет он вновь пожелал украсить себя этим званием – не для себя, а для своего сына Гая, которому как раз исполнялось пятнадцать лет, и он должен был принять тогу зрелости.

У римлян эта церемония проводилась с большой пышностью. Отец в сопровождении родственников и друзей дома вел сына на Капитолий, чтобы принести богам первые плоды прекраснейшего возраста человеческой жизни. Затем юноша, сменив пурпурную окаймленную тогу на простую, с тем же сопровождением направлялся на форум, как бы для посвящения в дела как общественные, так и частные, в которых он отныне получал право участвовать.

Август, готовясь совершить эту церемонию для старшего из своих сыновей, решил, что придаст ей больше великолепия, если сам будет консулом. Консульство всё еще сохраняло достаточно блеска, чтобы добавить императорскому достоинству не власти, но некоего сияния.

Как только Гай облачился в тогу зрелости, сенат и народ назначили его консулом с вступлением в должность через пять лет, а римские всадники, преподнеся ему в дар серебряные копья, удостоили его нового и неслыханного до того времени титула «Первого среди молодежи». Август сделал вид, будто неохотно соглашается на эти преждевременные почести, но в глубине души не желал ничего более страстно. Вот всё, что связано с двенадцатым консульством Августа.

Но если в этом году римская история скудна событиями, то история религии необычайно богата и предлагает нам величайшее из всех событий – рождение Спасителя, обещанного человечеству и ожидаемого в течение четырех тысяч лет. Август, сам того не ведая, способствовал исполнению замыслов Божественного милосердия, проведя перепись, которую он приказал осуществить тремя годами ранее и которая проводилась в Иудее во время рождения Иисуса Христа, случившегося 25 декабря этого года. Квириний, упомянутый в Евангелии от Луки в связи с этой переписью, – это П. Сульпиций Квириний, бывший консулом в 740 году от основания Рима, знаменитый муж, о котором нам еще предстоит упомянуть.

Г. Кальвизий Сабин – Л. Пассиен Руф. 748 год от основания Рима. 4 год до н. э.

Год, когда консулами были Сабин и Пассиен, памятен лишь смертью Ирода, который, пролив кровь своей жены и троих сыновей, увенчал все свои злодеяния ужасным замыслом убить только что родившегося Мессию и наконец скончался среди мучительных страданий от болезни, в которой явно виделся перст Божий. У историка Иосифа Флавия можно прочесть подробности трагических сцен, которыми этот жестокий правитель наполнил свой дом и которые заставили Августа сказать, что лучше быть свиньей Ирода, чем его сыном. По завещанию, действительному лишь при условии утверждения императором, он разделил свои владения между тремя оставшимися сыновьями: Иудею, Идумею и Самарию оставил Архелаю, Трахонитиду и некоторые другие небольшие области – Филиппу, а Галилею и Перею – Ироду Антипе. Август утвердил это распоряжение, но отказал Архелаю в царском титуле, которым пользовался его отец, повелев ему довольствоваться званием этнарха – греческим словом, означающим «правитель народа».

Римская история, по-прежнему бедная событиями – отчасти из-за глубокого мира, царившего тогда во вселенной, отчасти из-за недостатка памятников, – не сохранила для следующего года ничего, кроме имен консулов Лентула и Мессалина.

Л. Корнелий Лентул – М. Валерий Мессалин. 749 год от основания Рима. 3 год до н. э.

Второй из этих консулов известен нам лучше первого. Он был сыном оратора Мессалы и, по свидетельству Тацита, сохранял отблеск и некоторые черты красноречия своего отца.

Император Цезарь Август, 13-е консульство. – Г. Каниний Галл. 750 год от основания Рима. 2 год до н. э.

Август обращался со своими двумя приемными сыновьями в совершенном равенстве. Поэтому, когда Луций, младший из них, достиг возраста, в котором его брат получил тогу зрелости, император повторил для него всё, что сделал для Гая. Он вновь принял консульство – свое тринадцатое и последнее, – чтобы с большей торжественностью вручить ему тогу. Он допустил, а вернее, устроил так, что Луцию были оказаны те же почести, какими пользовался его брат, особенно титул «Первого среди молодежи» и назначение консулом на срок через пять лет. Таким образом, он умножал свои опоры, возможно, чтобы они служили противовесом друг другу, а несомненно – чтобы иметь запасной вариант, если один из них его подведет.

Раздачи хлеба и денег, празднества, игры, зрелища были, как я уже отмечал, приманками, с помощью которых Август привязывал к себе народ. В этом году он использовал все эти средства, в описании которых читатель, без сомнения, избавит меня от необходимости углубляться. Однако я не могу не упомянуть о двух событиях, примечательных своей необычностью и великолепием. Август приказал наполнить водой цирк Фламиния и показал там тридцать шесть живых крокодилов, которых убили люди, обученные сражаться с этими животными. Он также устроил для толпы изображение морского сражения в специально вырытом для этого бассейне длиной в тысячу восемьсот и шириной в двести футов, так что более тридцати военных кораблей могли маневрировать там, воспроизводя все движения настоящей битвы.

В том же году Август назначил двух командиров преторианских когорт из сословия всадников. Эти когорты, предназначенные для охраны императора, тогда представляли собой многочисленный корпус. Их было девять или даже десять, и каждая состояла из тысячи тщательно отобранных солдат, набранных в областях, ближайших к Риму, – в Этрурии, Умбрии и Лации. До этого у них не было общего начальника, отличного от самого императора, и они подчинялись своим префектам, получавшим приказы непосредственно от принцепса. Август, видимо, хотел облегчить себе задачу, назначив главнокомандующих, на которых мог бы переложить детали управления. Он выбрал их из всадников, а не из сенаторов, несомненно, по политическим соображениям, чтобы не доверять столь важное командование уже и без того могущественным лицам, и назначил двоих, чтобы один наблюдал за другим. Но случилось то, чего он опасался и чего хотел избежать. Эти командиры, сначала не слишком значительные, со временем стали первыми лицами империи и нередко внушали страх самим императорам.

Тацит в своем республиканском стиле говорит, что семейные несчастья Августа отомстили республике за слишком счастливое превосходство, которое он над ней приобрел [25]. Именно в том году, историю которого я здесь описываю, эти несчастья начали проявляться, и этот князь, столь блистательный славой, увидел себя покрытым позором перед лицом вселенной из-за постыдных бесчинств своей дочери Юлии, о которых он до тех пор не знал.

Он менее всего ожидал этого, очевидно, полагаясь на хорошее воспитание, которое ей дал. Ибо он приложил огромные усилия, чтобы воспитать ее должным образом, назначив для надзора за ее поведением бдительных и добродетельных надзирательниц, которые не отходили от нее и, что покажется невероятным по нашим нравам, ежедневно записывали все, что говорила и делала их юная воспитанница. Он приучил ее работать с шерстью – древний обычай среди римских матрон, который он так тщательно сохранял в своем доме, что большая часть его одежды была соткана его дочерью, женой и сестрой. Он крайне внимательно следил за тем, чтобы Юлия не общалась с посторонними людьми – до такой степени, что, узнав о визите к ней в Байях одного молодого человека, написал ему письмо с упреками, обвиняя в нескромности и недостаточной сдержанности.

Но характер Юлии, склонный к пороку и распутству, оказался сильнее всех отцовских забот. Освободившись от ограничений с возрастом и переменой статуса, уже во время брака с Агриппой она предалась всевозможным беспорядкам и продолжала вести такой образ жизни еще свободнее, став женой Тиберия, которого презирала как недостойного себя.

Что кажется мне особенно примечательным, так это то, что эта принцесса, предававшаяся самым крайним развратам, обладала в то же время достойными качествами: грацией, мягкостью, учтивостью, умом, украшенным изучением изящных искусств – преимуществами, которые по своей природе должны служить и украшать добродетель, но слишком часто становятся приманками порока.

Август, столь хорошо осведомленный о происходящем на окраинах империи, очень долго не знал о дурном поведении своей дочери. Однако общество, которое он иногда видел вокруг нее, должно было вызывать у него подозрения. Рассказывают, что однажды в театре, когда Ливия вошла в окружении самых серьезных и добродетельных людей Рима, а Юлия – в компании щеголей, император тут же написал ей предупреждение о разнице между этими свитами и неприличии ее окружения. Ее игривые и слишком вольные манеры, чрезмерная забота о нарядах, расточительность – все это не нравилось Августу. Но отец легко обманывается. Он не мог заподозрить преступления там, где его не видел, и, оправдывая веселость, которую считал невинной, говорил друзьям, что у него две капризные дочери, которым он вынужден кое-что прощать: Республику и Юлию.

Но сама виновная позаботилась открыть ему глаза. Юлия, для которой порок уже не был достаточно острым без огласки и скандала, дошла до того, что устраивала ночные оргии на форуме и ораторской трибуне. Такая бесстыдная наглость в конце концов дошла до сведения ее отца.

Август был пронзен стыдом и гневом. Не имея рядом, как уже отмечалось, ни Агриппы, ни Мецената, которые могли бы успокоить его разумными советами, он отдался во власть охвативших его чувств. Он несколько дней скрывался во дворце, никого не принимая. Он размышлял, не казнить ли ему столь преступную дочь, но, решившись на изгнание, сам сообщил сенату о ее бесчинствах – не лично, чего он не смог бы сделать без краски стыда, а через записку, которую зачитал его квестор.

В итоге, после того как от имени Тиберия (который охотно согласился) был оформлен развод, Август сослал Юлию на маленький остров Пандатария у берегов Кампании, запретив ей любые излишества – в одежде, пище и даже вине. Он запретил кому бы то ни было, свободному или рабу, посещать ее без его прямого разрешения и требовал описания всех, кто ее навещал. Однако он не лишил ее утешения – позволил матери Скрибонии сопровождать ее в изгнании. В остальном же строгость Августа была неумолимой. Единственная милость, которую он оказал ей через пять лет, – разрешение переехать в Регий на материке, но о возвращении в Рим он и слышать не хотел. Тиберий просил его об этом в письмах – но это были лишь формальные просьбы, от которых легко было отмахнуться. Народ же неоднократно и настойчиво требовал ее возвращения, но Август лишь отвечал, что желает им таких дочерей и жен, как Юлия. Узнав, что одна из вольноотпущенниц его дочери, участница ее развратных оргий, повесилась, чтобы избежать казни, он сказал, что предпочел бы быть отцом Феб (так звали эту женщину).

Эта суровость, видимо, и породила чудовищные слухи [27], будто наказание, которому Август подверг дочь, было вызвано отвратительной и кровосмесительной ревностью – ужасное подозрение, которое я привожу лишь для того, чтобы показать, до какой степени доходит вольность оскорбительных писаний и речей против государей.

Понятно, что, проявив такую строгость к дочери, он не был склонен снисходительно относиться к ее соблазнителям. Их было множество, и среди них – люди всех сословий, но особенно знатные римляне: Юл Антоний, сын триумвира Марка Антония и Фульвии; Тит Квинкций Криспин, бывший консулом несколькими годами ранее, – лицемер, скрывавший разврат под маской суровости; Аппий Клавдий, Гай Семпроний Гракх и Сципион, вероятно, единоутробный брат Юлии (ибо Скрибония до брака с Августом была замужем за консуляром Сципионом).

Самым виновным в глазах разгневанного принцепса был Юл Антоний – сын его врага, обязанный ему не только жизнью, но и осыпанный благодеяниями. Август удостоил его жреческого сана, консульства и даже родства, выдав за него свою племянницу Марцеллу, дочь Октавии. Юл ответил на эту доброту черной неблагодарностью и даже обвинялся в стремлении к верховной власти. Если последнее было доказано, он заслуживал казни, которой его подверг Август. Некоторые другие, менее знатные, также были казнены, большинство же отделалось изгнанием.

Веллей превозносит в этом случае снисходительность и доброту Августа. Тацит же, напротив, обвиняет его в жестокости и довольно легкомысленно отзывается о преступлении: «Ошибка, вполне обычная, была раздута этим принцепсом и облечена в самые отвратительные формулировки. Он называл ее святотатством и оскорблением величества, чтобы отступить от мягкости предков и превзойти строгостью собственные указы» [28]. Эти противоположные суждения соответствуют характерам авторов: один – низкопоклонный льстец, другой – явно склонен к злоречию. Если же судить беспристрастно, то здесь нет ни повода хвалить милосердие Августа, ни осуждать его строгость. Наказанные были виновны, но пощады он им не дал.

Пока все это происходило в Риме, волнения в Армении, послужившие причиной или предлогом для назначения Тиберия командующим на Востоке, усиливались все больше и становились достойными пристального внимания императора. Тиберий, вместо того чтобы отправиться в Армению, удалился на Родос, как я уже говорил, и зло, которое он, возможно, мог бы устранить, усугубилось, грозя открытым разрывом и войной с парфянами. У нас мало сведений о причинах этих событий. Вот что примерно сообщают древние источники.

Тигран, поставленный Августом царем Армении вместо Артаксия, умер через несколько лет, а его дети – сын и дочь, унаследовавшие престол и вступившие, по восточному обычаю, в кровосмесительный брак, – недолго правили. Тогда римский император вновь распорядился армянской короной и отдал ее Артабазу (или Артавазду). Парфяне с неудовольствием наблюдали, как соседнее с ними царство попадает под власть Рима. Вероятно, они поддерживали пламя восстания, вспыхнувшего против Артабаза. Тот был изгнан, римляне, его поддерживавшие, подверглись нападениям, а когда армяне провозгласили царем другого Тиграна, парфяне взялись за оружие, чтобы удержать его на троне.

Это стало серьезным поводом для беспокойства Августа, который руководствовался принципом не нарушать мир соседних с империей народов, но и не терпеть оскорблений, всегда сохраняя над ними превосходство и главенство. Поскольку парфяне бросали ему вызов, он должен был обуздать их дерзость. Выбор полководца его затруднял. Будучи уже старше шестидесяти лет и давно отвыкнув лично командовать войсками, он не видел среди знати никого, кому мог бы доверить столь значительную власть, которой было слишком легко злоупотребить. Он не хотел выходить за пределы своей семьи и решил отправить в Армению с полномочиями проконсула своего сына Гая, которому тогда еще не исполнилось и девятнадцати лет. Чтобы компенсировать юность и неопытность принца, он назначил ему наставника – Марка Лоллия, того самого, чей неудачный поход в Германию я уже упоминал. Лоллий был человеком ловким, и хотя не обладал выдающимися военными талантами, умел угождать господину и обманывать его внешним блеском. Гай отправился в путь в конце того же года или в начале следующего, и Август простился с ним, сказав примечательные слова: «Желаю тебе, сын мой, доблести Сципиона, любви народной, какой достиг Помпей, и моего счастья». Но этому пожеланию суждено было сбыться далеко не полностью.

КОССИЙ КОРНЕЛИЙ ЛЕНТУЛ – Л. КАЛЬПУРНИЙ ПИЗОН. 751 год от основания Рима. – 1 г. до н. э.

Впрочем, опасности, связанные с миссией Гая, не должны были быть слишком велики. Август не желал войны, если только она не была необходима, а парфяне ее боялись, зная неравенство сил по сравнению с римлянами.

Трон Аршакидов в то время занимал Фраат (или Фраатак), взошедший на него, убив своего отца, – так он отомстил за одно злодеяние другим, обратив против старого Фраата пример, поданный им самим. Новый царь парфян поначалу не испугался приготовлений римлян и даже держался высокомерно, пока угроза была далека. Он писал Августу по поводу разногласий между двумя империями, и когда Август в ответном письме не удостоил его царского титула, Фраат ответил в том же тоне, называя императора просто «Цезарем», в то время как сам именовал себя «царем царей». Однако, узнав о прибытии Гая в Сирию, он изменил тон: стал выражать покорность Августу и спрашивал, на каких условиях может вернуть его дружбу.

Во время этих переговоров Гай продвигался вперед и, вступив в должность консула, на которую был назначен пять лет назад, двинулся против парфян через окраины Аравии.

Г. ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ – Л. ЭМИЛИЙ ПАВЕЛ. 752 год от основания Рима. – 1 г. н. э.

Гай провел весь год своего консульства (первый год христианской эры) за пределами империи, воюя с парфянами. У нас нет подробностей об этой экспедиции, подвиги в которой, вероятно, не были значительными. Похоже, она завершилась ответом Августа, который не потребовал от Фраата ничего, кроме отказа от вмешательства в дела Армении. Парфянский царь, помимо неравенства сил, боялся своих подданных, которых озлобил своей жестокостью. Поэтому мир был для него не просто выгоден, но необходим, и он без труда подчинился условиям, поставленным Августом.

П. ВИНИЦИЙ – П. АЛФЕН ВАР. 753 год от основания Рима. – 2 г. н. э.

При консулах Виниции и Алфене мир между римлянами и парфянами был окончательно закреплен самым торжественным образом – встречей Фраата и Гая на острове на Евфрате. После урегулирования всех вопросов они обменялись дружескими приемами: сначала Гай на римском берегу, затем Фраат на парфянском. Так пишет Веллей, служивший тогда в армии Гая, и его слова показывают, что Евфрат оставался границей двух империй и что ситуация вернулась к тому, как ее определил Помпей.

Интервью, о котором я только что говорил, стало роковым для Лоллия. Парфянский царь разоблачил его перед Гаем, раскрыв молодому принцу коварные советы этой двуличной и предательской души [30]. Вот все, что Веллей счел нужным сообщить нам об этом событии, хорошо известном в его время, но следы которого, как он должен был предвидеть, могли легко исчезнуть. Возможно, под расплывчатыми выражениями, которые он использует, скрываются связи Лоллия со всеми восточными царями, которых он обирал и от которых получал огромные подарки. Кроме того, нам известно, что он отравлял ум Гая против Тиберия ядовитыми докладами. Лживый, алчный характер, который своими грабежами и вымогательствами сумел несметно обогатить свою семью, покрывая себя позором и навлекая на себя величайшие несчастья; ибо он впал в немилость у Гая и спустя несколько дней умер так внезапно, что есть основания полагать, что его смерть была добровольной. Плиний прямо говорит, что он отравился.

Судьба одного из двух консулов этого года слишком примечательна, чтобы о ней умолчать. Альфен родился в Кремоне в очень низком сословии, и Гораций упрекает его за то, что он занимался сапожным ремеслом. Но у него были способности, далеко превосходящие это недостойное занятие. Воодушевленный внутренним чувством, подсказывавшим ему, что он рожден для чего-то большего, он оставил шило, взялся за книги и, посвятив себя изучению юриспруденции под руководством знаменитого Сервия Сульпиция, преуспел в ней настолько, что преодолел все препятствия, которые противопоставляло его возвышению темное происхождение, и благодаря своим заслугам достиг высшего достоинства в империи.

В следующем году консулами стали Ламия и Сервилий.

Луций Элий Ламия. – Марк Сервилий. 754 г. от основания Рима. 3 г. до н. э.

Тигран, которого на армянском престоле удерживала лишь поддержка парфян, едва ли оказался покинут своими покровителями, как, вполне осознавая невозможность собственными силами противостоять римской мощи, прибег к мольбам. И поскольку Артабаз, которого он сверг, был мертв и у него не осталось соперников, он надеялся, что сможет сохранить корону. Август, к которому он обратился напрямую, отослал его к Гаю.

Решение молодого принца было для него неблагоприятным. Пришлось прибегнуть к оружию, и Гай вступил в Армению с враждебными намерениями. Сначала успехи были довольно значительными. Но, опрометчиво согласившись на переговоры с коварными врагами, он стал жертвой своей доверчивости и получил серьезное ранение, последствия которого оказались весьма плачевными. Тем не менее он выполнил свою миссию: вместо Тиграна, о котором история умалчивает, он поставил над армянами царем Ариобарзана, мидийца по происхождению.

Затем он вернулся на римские земли, но не таким, каким покинул их. Рана повлияла как на его тело, так и на дух; и, подогреваемый лестью придворных, он упорно желал остаться в этих далеких краях и не возвращаться в Рим. Августу пришлось употребить весь свой авторитет, чтобы заставить его изменить это решение. Гай отправился в путь, но умер в Лимире в Ликии в начале следующего года.

Его брат Луций умер восемнадцатью месяцами ранее в Массилии, когда направлялся в Испанию, облеченный таким же командованием, какое имел Гай на Востоке.

Так рухнули все планы, которые Август строил на двух молодых принцев, наследников его власти и имени. Он воспитывал их в этой надежде с бесконечной заботой, даже лично обучая их основам грамоты и искусству сокращенного письма. Особенно он старался научить их хорошо подражать своей подписи, намереваясь, без сомнения, использовать их в качестве секретарей в важных и деликатных делах. Он избегал давать им изнеженное и роскошное воспитание. Когда они ели с ним, они сидели, а не возлежали, в конце стола. Он никогда не упускал их из виду: и если отправлялся в путешествие, требовал, чтобы они ехали впереди – либо в носилках, либо верхом. Чтобы предотвратить гордыню, которую слишком легко могла внушить их знатность и предназначенное им величие, он дал им почувствовать равенство общего обучения. Веррий Флакк, знаменитый учитель грамматики, был выбран для их обучения, но не частным образом. Он переселился во дворец со всей своей школой, и сыновья императора учились вместе с детьми граждан. Все эти заботы о воспитании юных принцев не слишком преуспели, как мы видели. Тем не менее их потеря глубоко опечалила Августа, тем более что она оставляла ему единственную надежду – Тиберия, которого он не любил и который действительно был наименее приятным из людей.

Это печальное для Августа, но выгодное для Тиберия событие породило подозрения, что Ливия тайными путями способствовала смерти обоих Цезарей. Я не могу ни обойти молчанием это подозрение, поскольку оно зафиксировано в древних источниках, ни подтвердить его достоверность, ибо оно не имеет доказательств.

Секст Элий Кат. – Гай Сентий Сатурнин. 755 г. от основания Рима. 4 г. до н. э.

Когда умер Гай Цезарь, Тиберий находился на Родосе. Теперь он вернулся в Рим, и здесь уместно рассказать читателю о его пребывании на Родосе и о том, как он был отозван.

Там он вел образ жизни, полностью соответствующий предлогу, под которым он получил разрешение удалиться. Поскольку он заявлял, что желает покоя и уединения, он полностью погрузился в них. Он снял небольшой дом в городе и другой, чуть побольше, за городом. Он гулял в гимнасиях и посещал публичные школы без свиты, как частное лицо, без слуг и ликторов. Он поддерживал вежливые отношения с жителями Родоса, почти как с равными.

Однажды, распределяя планы на день, он сказал, что хочет навестить всех больных в городе. Его слуги неправильно поняли его и приказали собрать всех больных под портиком, рассадив их по разрядам болезней. Тиберий, который намеревался обойти дома, был крайне удивлен, увидев их всех в одном месте, и очень огорчен причиненными им неудобствами. Он обошел всех по очереди, принося извинения даже самым бедным и тем, кого совсем не знал.

Только однажды он воспользовался трибунской властью, которой был облечен, и то по не слишком важному поводу. Поскольку он регулярно посещал лекции учителей красноречия и философии, однажды два ритора или софиста в его присутствии вступили в спор, в который он вмешался и высказал свое мнение. Тот из спорщиков, против которого он выступил, набросился на него, проявив неуважение и обвинив в пристрастности. Тиберий молча удалился, вернулся домой и затем появился с ликторами; воссев на трибунал, он приказал вызвать дерзкого софиста, который по его приказу был заключен в тюрьму.

Так прошли пять лет его трибунской власти. По их истечении он наконец признал истинную причину своего удаления, но представил ее в выгодном для себя свете. Он заявил, что хотел избежать подозрений в соперничестве с Гаем и Луцием Цезарями, и добавил, что теперь, когда юные принцы выросли и способны поддерживать свое второе по значимости положение, опасность миновала, и он просит разрешения вернуться в Рим, к семье, от которой так долго был разлучен. Август категорически отказал ему и даже посоветовал забыть о семье, которую он так стремился покинуть. Тиберий остался на Родосе против своей воли; и единственное, чего он добился благодаря влиянию и настойчивым просьбам своей матери Ливии, – это звание легата Августа, которое прикрыло позор его вынужденного изгнания.

С тех пор он жил не просто как частное лицо, но держался смиренно и трепетно. Он удалился от побережья и поселился в глубине острова, чтобы избегать визитов магистратов и военачальников, ведь никто из них, проплывая мимо Родоса, не упускал случая нанести ему визит. Его тревоги усилились во время путешествия Гая Цезаря на Восток. Когда Тиберий отправился на остров Хиос, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, он обнаружил, что ум молодого принца был предубежден и раздражен против него из-за Лоллия. Более того, его заподозрили в том, что он связался с несколькими центурионами, давно ему преданными, и через них пытался вызвать волнения среди военных. Август написал ему об этом, и чтобы оправдаться, Тиберий умолял назначить ему надзирателя, любого ранга, который бы наблюдал за его поведением и докладывал о всех его поступках. В крайней тревоге он стал избегать всего, что могло вызвать малейшее подозрение, вплоть до отказа от верховой езды и упражнений с оружием, сменив тогу на греческое платье.

Он провел в этом печальном состоянии около двух лет, с каждым днем все больше подвергаясь презрению и ненависти. Знаки этого он получил от Архелая, царя Каппадокии, который впоследствии горько пожалел об этом. Жители Нима разрушили его статуи. Наконец, во время веселого пира кто-то предложил Гаю немедленно отправиться на Родос, если он пожелает, и привезти голову изгнанника. Так при дворе называли Тиберия.

Опасность стала серьезной, и Тиберий удвоил усилия, чтобы добиться возвращения. Ливия поддержала его; однако Август не соглашался, пока не получил совета от своего сына Гая. К счастью для успеха этого дела, молодой принц к тому времени разочаровался в Лоллии и потому стал благосклоннее к Тиберию. Он уступил, и Тиберию разрешили вернуться в Рим, но с условием вести частную жизнь, не принимая участия в государственных делах.

Как видно, перспективы были не блестящими и не сулили ему того возвышения, которого он вскоре достиг. Тем не менее, если верить Светонию, он вернулся, полный великих надежд, основанных главным образом на предсказаниях астролога Трасилла, которого держал при себе во время пребывания на Родосе. Прежде чем довериться ему, Тиберий подверг его испытанию, которому не выдержали многие другие и стали его жертвами. Ибо Тиберий, снедаемый честолюбием в своем уединении и не теряя из виду империю, между которой и ним, как он считал, стояли лишь две головы, охотно обращался к этим обманщикам, выдававшим себя за знатоков будущего, чья наука заключалась лишь в хитрости и шарлатанстве. Подобные дела всегда совершались втайне, и вот как поступал Тиберий.

У него был дом на морском берегу, на крутых скалах. Вольноотпущенник, единственный, кому он доверял, человек невежественный и крепкого телосложения, проводил астролога по трудным и опасным тропам к дозорной башенке на вершине дома; а на обратном пути, если Тиберий подозревал в словах прорицателя обман и ложь, вольноотпущенник сбрасывал его в море у подножия скал, погребая вместе с ним тайну своего господина.

Трасилл, приведенный, как и другие, на вершину скалы, сумел угодить Тиберию, пообещав ему империю, а также благодаря искусному и остроумному обороту всех своих речей. Пораженный и потрясенный, Тиберий спросил, сможет ли он составить свой собственный гороскоп и, сравнив час своего рождения с текущим положением звезд, сказать, что ему сейчас грозит или на что надеяться. Астролог, несомненно знавший о судьбе своих предшественников, взглянул на звезды и содрогнулся: чем дольше он вглядывался, тем сильнее дрожал; наконец, он воскликнул, что ему угрожает великая и неминуемая опасность. Тиберий убедился в его искусстве, ибо этот опыт казался ему не допускающим сомнений: он обнял его, успокоил и с тех пор считал одним из ближайших друзей. Он не ограничился тем, чтобы советоваться с ним и с доверием и покорностью слушать его ответы, которые принимал за оракулы: он сам захотел овладеть этой прекрасной наукой. На Родосе у него было достаточно досуга, чтобы брать уроки у Трасилла, и он преуспел настолько, что прослыл автором предсказаний, которые сбывались.

Когда он вернулся в Рим, он надел тогу зрелости на своего сына Друза; и тут же, уступив ему свой дом, бывший домом Помпея, переехал на Эсквилин, в дом Мецената. Там он жил спокойно и без должностей вплоть до смерти Гая, не вмешиваясь в государственные дела и ограничиваясь заботами частного лица.

Это состояние темного досуга длилось еще почти два года. Он вернулся в Рим около июля года, когда консулами были Вициний и Алфен. Гай Цезарь умер двадцать первого февраля текущего года, а двадцать седьмого июня следующего года Тиберий был усыновлен Августом.

При усыновлении Август заявил под присягой, что его поступок был продиктован благом и пользой республики; и в этом заявлении, столь лестном для Тиберия, было много правды: Август видел в нем способности к войне, твердость в поддержании дисциплины, проницательный ум, умение разбираться в людях и назначать их на подходящие должности. Это были великие качества, сулившие правителя, чье правление пойдет на благо государству.

Мне кажется, поэтому следует считать злостной клеветой слухи, ходившие тогда, будто Август намеренно выбрал плохого преемника, чтобы его больше жалели: во-первых, правление Августа не нуждалось в сравнении с дурным князем, чтобы его ценили и любили; но более того, факты ясно показывают, что Август обратился к Тиберию лишь после того, как исчерпал все другие возможности – Марцелла, Агриппу, двух Цезарей, своих приемных сыновей. Таким образом, он не выбрал его, строго говоря, но в некотором роде принял его из рук судьбы и не считал, что получил дурной дар.

Не то чтобы среди достойных качеств, которые он в нем находил, он не замечал недостатков, которые его совершенно отталкивали: дикую грубость нравов, которая его возмущала, так что если он вел веселую и шутливую беседу, а Тиберий появлялся, он тут же менял тему; ледяную медлительность, делавшую даже его речь тягостной, так что однажды Август воскликнул: «Как я жалею римский народ, которому суждено попасть под эту тяжелую челюсть!»; и, поверх всего, глубокую скрытность, заставлявшую опасаться, что все добродетели, которые проявлял Тиберий, – не что иное, как замаскированные пороки. Август так хорошо чувствовал эти недостатки, что упомянул о них в сенате, когда просил для Тиберия трибунскую власть вскоре после усыновления. В речи, которую он, по обыкновению, зачитал по этому поводу, он бросил несколько двусмысленных слов о некоторых странностях во внешности и поведении Тиберия и сделал колкие извинения, которые на деле были упреками. В своем завещании он дал понять, что усыновил Тиберия потому, что жестокая судьба отняла у него его сыновей, Гая и Луция Цезарей: иными словами, он считал его лишь заменой. Наконец, утверждают, что прежде чем решиться, он обратил взор на Германика, сына Друза и внука своей сестры Октавии, человека бесконечно милого, пользовавшегося всеобщим уважением и любовью. Но, помимо того, что Ливия, чье влияние на него было очень велико, отговаривала его, надо признать, что было бы жестоко предпочесть племянника, младшего сына, дяде, старшему в доме, и юношу девятнадцати лет зрелому мужу, доказавшему свою состоятельность на важнейших постах.

Из всего этого, как мне кажется, следует, что Август считал, что в сложившихся обстоятельствах не может поступить лучше, чем сделать Тиберия своим преемником; и за неимением идеального он удовлетворился наилучшим из возможных. Можно даже сказать, что при жизни он имел основания быть довольным своим выбором; и его уважение к Тиберию, долго смешанное с некоторой антипатией, очистилось и возросло, когда он увидел, как тот отвечает его ожиданиям.

В частной жизни Тиберий проявлял совершенную скромность. После усыновления он держался как сын, подчиненный отцовской власти: так что, не считая себя собственником чего-либо, он не делал подарков, не освобождал рабов, и если ему доставалось наследство или завещание, он принимал его лишь с согласия Августа, испрашивая разрешения пополнить свой карман. На государственных должностях, как мы увидим, он действительно стал опорой империи.

Однако, усыновляя Тиберия, Август не хотел сосредоточивать все свои надежды только на нём. Одновременно он усыновил Агриппу Постума, последнего из своих внуков, и хотя у Тиберия уже был сын, достигший, как я упоминал, юношеского возраста, император обязал его усыновить также своего племянника Германика. Таким образом, преемственность Августа была обеспечена множеством опор.

Что касается Тиберия, только усыновление Агриппы могло вызвать у него некоторое беспокойство. Ведь Германик, став его сыном, получал право на власть лишь после него. Вскоре этот единственный соперник, Агриппа Постум, избавил Тиберия от всяких тревог. Это был человек свирепого и грубого нрава, чьё единственное достоинство заключалось в физической силе, которой он безрассудно злоупотреблял. Ни возвышенных мыслей, ни благородных чувств, ни малейшего интереса к духовным ценностям. Его главным занятием была рыбалка, и он так гордился этим, что даже присвоил себе имя Нептуна. К тому же он был неосторожен, дерзок, осыпал Ливию оскорблениями, называя её мачехой, и нападал на самого императора, обвиняя его в несправедливости по отношению к наследству своего отца. Август, стыдясь иметь такого недостойного сына и наследника, а также раздражённый жалобами Ливии, отменил усыновление Агриппы и сослал его в Сорренто на побережье Кампании. Однако наказание не смягчило молодого принца, а лишь усилило его ярость, что вынудило Августа перевести его на остров Планазию под строгий надзор. Более того, император добился его официального изгнания постановлением сената, без надежды на возвращение.

Дурной характер Агриппы Постума стал одним из самых тяжких огорчений в жизни Августа. И чтобы завершить рассказ о его семейных несчастьях, добавлю, что старшая из его внучек, Юлия, вышедшая замуж за Луция Павла, повторила распутство своей матери и вынудила деда подвергнуть её такой же суровой участи. Он сослал её на остров Тримету недалеко от берегов Апулии и запретил воспитывать ребёнка, родившегося после её осуждения, которого, несомненно, считал незаконнорождённым.

Две Юлии и Агриппа Постум отравили счастье Августа горечью. Он называл их «моими тремя язвами», «моими тремя нарывами» и каждый раз вздыхал, услышав их имена. Часто он повторял строку из Гомера, смысл которой был таков: «О, если бы я никогда не женился и умер без потомства!»

Луций Павел, муж Юлии, тоже доставил Августу немало тревог, если верить Светонию, утверждавшему, что тот участвовал в заговоре против императора, с которым был связан столь близким родством.

Возвращаясь к Тиберию, отмечу, что после его усыновления Август сделал всё для его возвышения. Немедленно по его просьбе сенат даровал Тиберию трибунскую власть. Хотя он уже обладал этим титулом – одним из ключевых атрибутов императорского достоинства, – но пользовался им мало, и после истечения срока не только вернулся в частную жизнь, но и оказался в полном забвении. Теперь же он получил этот высокий статус навсегда и вскоре был отправлен в Германию, где вновь разгорелась война. Об этом я расскажу в следующей книге.

Август, продливший в начале года на пятый срок свои полномочия главнокомандующего и управления подведомственными провинциями, продолжал заниматься внутренними делами республики. Он провёл новую ревизию сената, назначив трёх самых уважаемых его членов с титулом «инквизиторов» (проверяющих), и, как обычно, проявил щедрость, помогая тем, кто по рождению принадлежал к сенаторскому сословию, но из-за бедности не мог в нём оставаться. Также он организовал перепись населения Италии, включив в неё только тех, чьё состояние превышало 200 000 сестерциев (25 000 франков), чтобы избавить бедняков от необходимости декларировать имущество, бесполезного для государства. Дион также упоминает указ Августа об освобождении рабов – вопрос огромной важности в Римской республике, где вольноотпущенники получали гражданские права. Этот закон устанавливал минимальный возраст как для рабов, так и для господ, желающих дать им свободу, и содержал другие положения, изложенные историком довольно туманно.

Но самым славным событием года стало прощение, дарованное Августом Цинне. Этот случай приобрёл у нас большую известность благодаря тому, что лёг в основу одного из театральных шедевров. Я приведу его в изложении Сенеки.

Цинна, внук Помпея, но человек незначительный, был обвинён перед Августом как глава заговора против него. Один из сообщников раскрыл планы, указав место, время и детали покушения во время жертвоприношения, так что преступление не вызывало сомнений. Август решил покарать предателя и созвал на следующий день совет друзей для вынесения приговора.

Однако ночные размышления терзали его: он с ужасом думал о необходимости казни знатного гражданина, в остальном безупречного. Он, некогда подписавший проскрипции за ужином с Марком Антонием, теперь не решался осудить виновного. Вздыхая, он рассуждал сам с собой: «Неужели я оставлю убийцу безнаказанным, а сам буду жить в страхе? После стольких гражданских войн, после битв на суше и море предатель замыслил убить меня у алтаря – и я не покараю его?»

Потом, помолчав, он продолжал ещё строже: «Если столько граждан жаждут твоей смерти, достоин ли ты жизни? Когда кончатся казни? Когда перестанешь лить кровь? Твоя голова – мишень для знатной молодёжи, мечтающей прославиться твоим убийством. Нет, жизнь не стоит того, чтобы ради неё гибли другие».

Ливия слышала все эти речи и была свидетельницей всех этих волнений. Наконец она прервала его:

– Хотите ли вы, – сказала она, – выслушать совет женщины? Подражайте врачам, которые, когда обычные средства не помогают, пробуют противоположные. До сих пор вы ничего не добились строгостью. Каждое наказанное восстание казалось семенем, из которого рождалось новое. За Сальвидиеном последовал молодой Лепид, Лепид – Муре́на и Цепион, а за ними – Эгнатий. Я могла бы назвать и других. Теперь попробуйте милосердие. Простите Цинну. Он разоблачён, он больше не может вам навредить, а проявленная к нему милость может сильно укрепить вашу репутацию.

Август был восхищён, что нашёл поддержку и одобрение тому решению, к которому уже склонялся сам. Он поблагодарил Ливию, отменил созыв друзей и, призвав к себе одного Цинну, велел всем выйти из комнаты, приказал ему сесть и сказал следующее:

– Прежде всего я требую, чтобы вы выслушали меня, не перебивая, и дали мне закончить всё, что я хочу сказать, не возражая. Когда я закончу, вы сможете ответить мне свободно.

Я нашёл вас, Цинна, в стане моих врагов. Ваша враждебность ко мне была не результатом свободного выбора, который можно изменить, а следствием вашего происхождения. Несмотря на это, я даровал вам жизнь и вернул ваше наследство. Сегодня вы так богаты и находитесь в таком процветающем положении, что даже многие победители завидуют положению побеждённого. Вы пожелали получить жреческий сан – и я дал его вам, предпочтя другим претендентам, чьи отцы сражались за меня. После того как я осыпал вас столькими благодеяниями, вы хотите убить меня.

При этих словах Цинна вскрикнул, что такая мысль ему и в голову не приходила.

– Вы не держите слова, – возразил Август. – Мы договорились, что вы не будете меня перебивать. Да, повторяю, вы хотели убить меня.

Он подробно изложил ему все обстоятельства заговора, назвал его сообщников и особенно того, кто должен был нанести первый удар. Видя, что Цинна молчит уже не из-за уговора, а от изумления, страха и угрызений совести, он добавил:

– Что побудило вас к такому замыслу? Желание занять моё место? Римский народ поистине достоин сожаления, если только я один стою на пути к тому, чтобы вы стали императором. Вы не можете управлять даже собственным домом. Не так давно вольноотпущенник подавил вас своим влиянием в деле, которое вас касалось. Вам всё трудно, кроме как составлять заговоры против вашего принцепса и благодетеля. Давайте разберёмся: неужели я один мешаю вашим честолюбивым планам? Думаете ли вы, что Павлы, Фабии Максимы, Коссы, Сервилии и столько других знатных людей, которые не кичатся пустыми титулами, а воздают предкам честь, которую от них получили, согласятся терпеть ваше господство?

Август продолжал в том же духе более двух часов, намеренно затягивая время – это была единственная месть, которую он хотел совершить над виновным. В конце он сказал:

– Я вторично дарю вам жизнь, Цинна. Я пощадил вас, когда вы были моим врагом, и прощаю теперь, когда вы добавили к этому званию титулы предателя и отцеубийцы. Давайте с сегодняшнего дня станем искренними друзьями. Будем соревноваться: я – в том, чтобы поддерживать своё благодеяние, вы – в том, чтобы оправдывать его. Постараемся сделать так, чтобы было неясно, чего больше – моей щедрости или вашей благодарности.

К этим благородным словам он добавил дела: назначил Цинну консулом на следующий год, мягко упрекнув его за излишнюю скромность, помешавшую ему самому попросить об этом. Цинна, со своей стороны, проявил чуткость и доброту. Он стал верным другом принцепса, которому был дважды обязан жизнью, а умирая, назначил его единственным наследником.

Но это был не единственный и не самый важный плод милосердия Августа в этом случае. Оно окончательно покорило ему все сердца, и с тех пор против него не было составлено ни одного заговора.

Прежде чем перейти к войнам, которые Тиберий вёл с большой славой и успехом в Германии и Паннонии, я упомяну здесь несколько событий, не связанных с ними, но которые могли бы неприятно прервать нить повествования, и без того скудного из-за недостатка источников.

В 766 году от основания Рима Дион сообщает о сильных землетрясениях, разливе Тибра, разрушившем мост и сделавшем город судоходным на семь дней, солнечном затмении и начале голода, который продолжился и в следующем году и стал столь тяжёлым, что пришлось принять чрезвычайные меры для смягчения его последствий. Из Рима были выселены гладиаторы, рабы, привезённые со всех сторон для продажи, и все иностранцы, кроме врачей и учителей искусств, – их удалили на восемьдесят миль от города. Август и большинство знати отправили часть своих людей в загородные имения. Сенаторам разрешили уехать куда угодно, а чтобы дела не остановились из-за малого числа оставшихся, постановили, что присутствующие будут иметь полные права всего сената и смогут, даже если их меньше требуемого законом количества, принимать постановления. Август назначил консуляров надзирать за хлебом и регулировать его цену. Он удвоил обычные раздачи для двухсот тысяч граждан и, чтобы избежать лишних трат, запретил праздновать свой день рождения публичными торжествами. Видно, бедствие было велико, раз потребовались такие меры.

Уже давно было трудно набрать шесть весталок: отцы неохотно отдавали дочерей на вынужденное безбрачие, нарушение которого каралось страшной казнью. Август, приверженный древним обычаям, особенно в религии, был огорчён упадком вестальского служения. Он однажды поклялся, что если бы какая-либо из его внучек была подходящего возраста (ведь весталок не брали младше шести и старше десяти лет), он с радостью предложил бы её. Юлия была бы странной весталкой!

Поскольку увещевания императора не изменили мнения отцов, в том же 766 году постановили, что дочери вольноотпущенников тоже могут становиться весталками – хотя до этого жрицами были только девушки из знатнейших семей.

Христианству принадлежит слава сделать общедоступной ту добродетель, для которой весь Рим едва мог найти шесть человек.

В то время в разных частях империи происходило множество военных действий. Не только германцы, как я уже говорил, снова взялись за оружие, но и Сардиния страдала от набегов разбойников; исавры, горный народ, привыкший к грабежам и разбою, тревожили соседние области, и пришлось послать войска для их усмирения; гетулы, желая освободиться от власти царя Юбы, развязали настоящую войну, в которой Косс Корнелий Лентул заслужил триумфальные отличия и прозвище Гетулика.

В таких обстоятельствах военные, чувствуя свою необходимость, воспользовались случаем улучшить свое положение. Они жаловались на скудость вознаграждений, им назначенных. Вместо земельных наделов, которые прежде предоставляли им полководцы, семнадцать лет назад было установлено, что после окончания службы (для преторианцев – двенадцати лет, для легионеров – шестнадцати) они получат денежную сумму, не слишком значительную. Это распоряжение было встречено народом с большим одобрением, так как избавляло его от страха перед ужасными и тираническими раздачами земель, которые принесли Италии столько бедствий.

Сначала военные смирились с этим довольно спокойно, но ко времени, о котором я говорю, их ропот стал явным, и Август счел его заслуживающим внимания. Он решил до некоторой степени удовлетворить их требования. Он увеличил положенное им вознаграждение, доведя его до двадцати тысяч сестерциев для преторианцев и до двенадцати тысяч для легионеров. Но в то же время он увеличил срок их службы, потребовав от первых шестнадцати лет, а от вторых – двадцати.

Это были огромные расходы, которые брал на себя Август. Чтобы помочь читателю представить их масштаб, стоит указать численность войск, содержавшихся им в мирное время: двадцать три или даже двадцать пять легионов, примерно столько же вспомогательных войск, набранных из иностранцев (то есть солдат, не являвшихся римскими гражданами); десять преторианских когорт, составлявших десять тысяч человек; шесть тысяч человек в трех когортах, предназначенных для охраны города; отряд батавской конницы, в то время весьма прославленной; так называемые evocati – ветераны, сохранившие силу и любовь к военному делу и оставшиеся на службе с особыми привилегиями; наконец, два флота – один в Мизене, другой в Равенне.

Жалованье для всех этих войск, конечно, обходилось очень дорого. Известно, что каждый легионер получал десять ассов в день, а преторианец – два денария. Добавьте к этому упомянутые выше вознаграждения. Чтобы покрыть такие расходы, Август решил создать специальный военный фонд или, что то же самое, учредить военную казну.

При осуществлении этого плана он действовал с присущей ему осмотрительностью. Он представил сенату нужды государства и необходимость постоянного фонда для выплаты жалованья и наград войскам. Он объявил, что сделает первый взнос, и действительно внес от своего имени и имени Тиберия значительные суммы, которые стали первоначальным капиталом военной казны. Он также принимал добровольные пожертвования от союзных царей и народов, но отказался от взносов от частных римских лиц, так как его целью было установить постоянный налог для этих нужд, и он считал неудобным сначала принимать добровольные взносы, а потом превращать их в принудительные повинности. Он назначил трех хранителей (администраторов) этой казны, выбранных по жребию из числа бывших преторов, сроком на три года.

После учреждения фонда нужно было обеспечить его пополнение, и было очевидно, что непрерывные расходы требуют неиссякаемого источника доходов. Август предложил сенаторам подумать над этим, каждому в отдельности найти наименее обременительные для народа способы и представить ему свои предложения, которые он обещал рассмотреть. Хотя решение у него уже было, он хотел подвести их к нему исподволь.

Когда предложения были представлены, он указал на недостатки всех вариантов и заявил, что остановится на том, который нашел в бумагах своего отца Цезаря: взимать пятипроцентный налог с наследств, переходящих к боковым родственникам, и с завещательных даров, если они не касались близких или бедных родственников. Это было возобновлением старого отмененного закона, и оно прошло, хотя и не без недовольства народа, уже страдавшего от дороговизны и теперь обремененного новым налогом.

Возмущение народа по этим причинам вызвало опасения беспорядков. Открыто звучали речи против правительства; по городу распространялись подстрекательские сочинения, расклеиваемые по ночам. Но все это волнение, вызванное на самом деле лишь дороговизной, утихло вместе с ней, и как только в Риме снова появилось изобилие, спокойствие и порядок восстановились.

Честь, оказанная в то же время памяти Друза, очень любимого народом, также способствовала умиротворению. Германик и Клавдий, оба сына Друза, дали гладиаторские игры в честь своего отца, а Тиберий, посвятив храм Кастору и Поллуксу, поместил на фронтоне имя своего брата рядом со своим.

Около этого времени в своем тускуланском поместье скончался знаменитый Поллион в возрасте восьмидесяти лет. С тех пор как он, возмутившись безумствами и надменностью Клеопатры, покинул Антония, он жил частным человеком, не желая принимать участия в войне между Антонием и Октавианом, как я уже рассказывал. Когда борьба завершилась и Август остался единственным властелином империи, он мало привлекал Поллиона к делам, уважая его больше, чем любил, из-за гордости и независимости его характера.

Еще в молодости Август сочинял против него сатирические стихи, на которые Поллион мудро не ответил, сказав: «Я не пишу против того, кто умеет проскрибировать». Но он никогда не мог унизиться до роли придворного. Его поступки всегда сохраняли дух республиканской свободы, и оба Сенеки сохранили для нас совершенно удивительные примеры этого, в которых мы можем видеть умеренность и терпение Августа.

Тимаген, ритор с большой репутацией, приобрел дружбу императора благодаря остроумию своих бесед. Но он не сумел ее сохранить. У него был опасный талант злословить с большим умом, и он упражнял его против Августа, Ливии и всего дома Цезарей. Остроты, задевающих сильных мира сего, не пропадают даром. Свободный и дерзкий тон придает им цену и заставляет переходить из уст в уста.

Раздраженный такой вольностью, Август запретил Тимагену появляться в своем дворце. Этот ничтожный человек, долгое время бывший рабом, осмелился бросить вызов императору. Он демонстративно противопоставил себя ему, отвечая враждой на вражду, и сжег написанную им историю этого принцепса, как бы в отместку за то, что император лишил его доступа во дворец, а он лишит его плодов своего ума и пера.

Немилость Тимагена не закрыла перед ним двери в Риме: его везде принимали одинаково хорошо. Но Поллион выделился тем, что принял его в своем доме и предоставил ему жилье. Это было тем более примечательно, что до этого он выказывал ненависть к этому злоязычному ритору, так что его дружба к нему началась одновременно с враждой Августа.

Этот добрый принцепс терпеливо сносил и наглость Тимагена, и странность Поллиона. Однажды он лишь сказал последнему: «Вы держите в своем доме дикого зверя». Поллион хотел оправдаться, но Август прервал его: «Наслаждайтесь, мой дорогой Поллион, наслаждайтесь обществом такого гостя». А когда Поллион предложил прогнать его, если император того пожелает, Август ответил: «Как я могу этого желать? Это я вас примирил».

Слова, полные одновременно и соли, и мягкости, которыми Август дал понять, что замечает неправоту Поллиона, но извиняет ее.

Поллион во всех своих поступках был неизменен. Когда Август узнал, что тот устроил пышный пир вскоре после известия о смерти молодого Гая Цезаря, он написал ему, дружески упрекая: «Ты знаешь, как я к тебе расположен, и я удивлен, что ты так мало разделяешь мое горе». Поллион ответил: «Я устроил ужин в компании в тот самый день, когда потерял своего сына Гериуса. Кто вправе требовать от друга большей скорби, чем от отца?»

Этот случай, который он привел, был правдой. Обладая сильным и стойким духом, он противостоял ударам судьбы. Через четыре дня после смерти сына он, как обычно, произнес декламацию (о чем я расскажу позже), и заметили, что его жесты и голос звучали даже энергичнее обычного. Чувствовалось, как он подавлял охватившее его чувство, но полностью владел собой.

Такая твердость духа, безусловно, достойна похвалы. Однако его жесткость и высокомерие, проявлявшиеся в некоторых ситуациях, требовали уравновешивания его выдающимися талантами. Он был воином и заслужил триумф. Гораций называл его «оракулом сената». Что касается литературы и искусств, он охватил их во всем их многообразии и, как я уже отмечал, преуспел во всех жанрах: в красноречии, поэзии, истории. Но главным образом он блистал как оратор и был причислен к лучшим образцам золотого века латинского красноречия.

Он тщательно упражнялся в этом искусстве: часто декламировал и даже первым ввел обычай публичных декламаций перед слушателями. [47] Однако он сохранял достоинство своего положения и, в отличие от профессиональных риторов, стремившихся собрать на свои выступления толпы людей, приглашал лишь небольшой круг друзей.

Сенека Старший обвиняет его в зависти к славе Цицерона и злорадном стремлении его порочить. [48] Тем не менее, в своих «Историях» Поллион отдавал ему должное, и Сенека сохранил фрагмент, весьма почетный для памяти великого оратора. Правда, Поллион не терпел, когда, возвеличивая Цицерона, принижали других ораторов – и в этом он был прав. Некто Секстилий Гена, читая в доме Мессалы свою поэму о смерти Цицерона, начал со строки:

«Deplendus Cicero est, Latiæque silentia linguæ»

(«Я оплакиваю Цицерона, и молчание латинского красноречия»).

Поллион, присутствовавший там, резко встал и обратился к Мессале, не менее знаменитому оратору: «Вы вправе делать в своем доме что угодно. Но я не стану слушать человека, рядом с которым считаюсь немым» – и тут же удалился.

Замечали, что Поллион никогда не работал после десятого часа дня: наступал предел, и никакие занятия или дела его не задерживали. Он даже не читал принесенные письма, чтобы не найти в них повода для умственного напряжения. Оставшиеся два часа до заката и первые ночные часы были строго отведены для отдыха после дневных трудов.

У него был знаменитый сын – Азиний Галл, который своей речью и блестящей жизнью поддержал славу отца, унаследовав и его гордость. Мы видели его консулом в 744 году Рима. Он женился на Випсании, отвергнутой Тиберием, так что его дети стали сводными братьями сына императора. Но это родство не защитило его, а скорее стало причиной ненависти Тиберия, жертвой которой Галл в итоге пал, как мы расскажем в свое время.

От дочери Поллиона у него родился внук, носивший прозвище Марцелл Эзернин. Дедушка с радостью занялся его воспитанием, обнаружив в нем такие способности к красноречию, что видел в нем своего наследника в этом искусстве. Это один из прекрасных примеров отеческой заботы об образовании ребенка в античности. Поллион давал внуку темы для декламаций, а после выступления юноши разбирал его работу, как опытный ритор, отмечая упущения, исправляя ошибки, а затем сам отстаивал противоположную позицию. Труды Поллиона не пропали даром: Марцелл Эзернин вошел в число ораторов. Однако, судя по отсутствию его имени в консульских фастах и редким упоминаниям в истории, он, видимо, не дожил до зрелых лет.

Мессала, о котором я упоминал, ненамного пережил Поллиона. Его характер был совершенно иным – мягким и приятным, в отличие от пылкого и резкого нрава Поллиона. Эта мягкость отразилась и в его стиле, изящном, но не столь мощном. Он также считается одним из великих ораторов золотого века. Но этот блистательный ум, украшенный всеми знаниями, постигло унизительное для человеческой природы угасание. Всегда отличавшийся слабым здоровьем, за два года до смерти он полностью потерял память, так что не мог связать и фразы, забыв в конце даже собственное имя. Таланты ума не более наши, чем блага тела или удача – все зависит от воли Высшего Владыки.

У Мессалы было два сына, оба по имени Мессалин: первый – консул 749 года, второй, добавивший к имени Котта (по материнской линии), часто упоминаемый Тацитом. Последний был недостоин своего достойного отца: низкопоклонный перед сильными, жестокий к слабым, погрязший в разврате, он запомнился лишь изобретением нового блюда, обогатившего римскую кухню.

Я завершу эту книгу событием, касающимся Иудеи и важным для истории религии. Архелай, сын Ирода, унаследовал все пороки отца, но не его достоинства. Сразу после смерти Ирода он проявил тиранию и жестокость, вызвав жалобы иудеев, просивших Августа избавить их от ненавистного правителя и переподчинить непосредственно Риму. Август тогда мало внял их просьбе, утвердив завещание Ирода и отдав Иудею и Самарию Архелаю, но лишь с титулом этнарха (как я уже отмечал), оставив царский титул как награду за мудрое правление.

Архелай был жесток, а иудеи – беспокойны. Через девять лет жалобы возобновились и на этот раз впечатлили Августа. Император приказал агенту Архелая доставить того в Рим. Тот застал правителя на пиру, и тому пришлось немедленно отправиться. После суда Архелая лишили владений и сослали в Вьенн на Роне. Иудея и Самария перешли под прямое римское управление через прокуратора, подчиненного наместнику Сирии. Так иудеи потеряли последние следы самостоятельности даже в своей столице. Это произошло в 759 году от основания Рима (8 год н.э.). Первым прокуратором Иудеи стал Копоний.

Примечания:

[1] 198 797 франков 70 сантимов по данным г-на Летронна.

[2] ПЛУТАРХ, «Сравнение Тесея и Ромула».

[3] СЕНЕКА, «О милосердии», I, 15.

[4] Если только Т. Арий не является тем же лицом, что и Л. Тарий Руф, упомянутый Плинием (XVIII, 6), – выдвинувшимся солдатом, который из самых низов поднялся благодаря своим заслугам и покровительству Августа до высших почестей и консульства. Имена Т. Арий и Тарий легко могли быть одним и тем же именем, ошибочно записанным переписчиками по-разному.

[5] СВЕТОНИЙ, «Август», 57—60.

[6] Обычно при введении новых учреждений, создании магистратур и в других подобных случаях начинали с молитв за процветание народа и всего государства. Здесь же, в любезном и лестном жесте, Мессала ограничивается молитвами за Августа, чьё благополучие означало благополучие империи.

[7] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 58.

[8] РАСИН, «Британик», акт 4, сцена 3.

[9] В 739 году от основания Рима сообщалось, что Август продлил трибунскую власть Агриппы, которая была дана ему на пять лет. Тогда же, несомненно, он продлил и свою императорскую власть, срок которой истекал одновременно с трибунской властью Агриппы.

[10] СЕНЕКА, «Утешение к Марции», гл. 2.

[11] Марцелла, жена Юла Антония; две Антонии, одна замужем за Л. Домицием, другая – за Друзом.

[12] Законы Августа, поощрявшие рост числа граждан, предоставляли различные привилегии отцам и матерям троих детей, такие как освобождение от некоторых налогов на наследство, преимущество при назначении на должности и прочие. Те, кто не подпадал под закон, могли обращаться сначала в сенат, а позже – к императорам, чтобы получить те же привилегии.

[13] СЕНЕКА, «О благодеяниях», VI, 32.

[14] ТАЦИТ, «Анналы», III, 30.

[15] СЕНЕКА, «Письма», 114.

[16] Вот буквальный перевод с латыни: «Пусть у меня будет искалечена рука, нога, бедро, пусть на спине вырастет уродливый горб, пусть зубы шатаются и едва держатся, – лишь бы жизнь оставалась, я доволен. Даже если я буду на кресте, пронзённый острым колом, лишь бы жить – вот всё, чего я желаю».

[17] Таково мнение отца Сансдона в его «Жизни Горация».

[18] 743 год от основания Рима был 37-м годом после реформы календаря, и в феврале этого года, согласно ошибочным расчётам понтификов, должна была произойти 12-я интеркаляция. Потребовалось 12 полных лет, чтобы устранить три лишних дня, а затем ещё четыре года для новой интеркаляции, которая выпала таким образом на 759 год.

[19] Цензорин («О дне рождения», гл. 22), Дион и Светоний относят к 744 году и ко времени восстановления календаря переименование месяца секстилис в август, тогда как я отнёс это событие на 20 лет раньше. Я следовал свидетельству эпитомы Тита Ливия, которое считаю принадлежащим самому Титу Ливию. Эти противоречия можно примирить, предположив, вслед за Фрейнсхемием, что новое название ещё не укоренилось полностью и не вытеснило старое, а в этом году был издан новый указ, окончательно закрепивший его употребление.

[20] Я называю их так в соответствии с нашим обычаем и с небольшой натяжкой, поскольку вскоре они будут официально объявлены принцепсами молодёжи.

[21] ТАЦИТ, «Анналы», I, 3.

[22] Я уже отмечал, что, согласно наиболее авторитетным хронологиям, рождение Иисуса Христа произошло на четыре года раньше христианской эры, которой мы пользуемся. Для большей точности добавлю, что, хотя годы от Р. Х. формально отсчитываются с 25 декабря, принято датировать их с 1 января следующего года.

[23] МАКРОБИЙ, «Сатурналии», II, 4.

[24] ТАЦИТ, «Анналы», III, 34.

[25] ТАЦИТ, «Анналы», III, 24.

[26] Ныне остров Святой Марии.

[27] Именно из-за этих слухов Калигула утверждал, что его мать Агриппина родилась от кровосмесительной связи Августа и Юлии. Но известно, сколько доверия заслуживают слова такого безумного принцепса, как Калигула.

[28] ТАЦИТ, «Анналы», III, 24.

[29] Возможно, этот правитель – сын первого Тиграна, который был свергнут, а затем возвращён беспокойным народом.

[30] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, II, 101.

[31] Светоний говорит «Самос». Разница несущественна.

[32] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», гл. 31.

[33] ТАЦИТ, «Анналы», I, 10.

[34] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», гл. 23.

[35] Ныне Пьяноза, к югу от Эльбы.

[36] Тремити в Венецианском заливе.

[37] ГОМЕР, «Илиада», III, 40. У Гомера это Гектор произносит это проклятие против Париса.

[38] Однако Тацит упоминает о раздачах земель («Анналы», I, 17) как о практике, сохранявшейся при Тиберии. Это противоречие между Тацитом и Дионом было замечено Юстом Липсием («Примечания к Тациту», I), но он не попытался его разрешить. То, что не смог сделать учёный такого уровня, не возьмусь объяснять и я.

[39] 2500 ливров = 3976 франков по данным г-на Летронна.

[40] 1500 ливров = 2385 франков 57 сантимов по данным г-на Летронна.

[41] ТАЦИТ, «Анналы», I, 1—7.

[42] Шесть су три денье турнуа.

[43] Двадцать су, если считать полные денарии; двенадцать су десять денье, если это были денарии по десять ассов. См. в кн. IV примечание к речи Перценния. = 1 франк 59 сантимов по данным г-на Летронна.

[44] МАКРОБИЙ, «Сатурналии», II, 4.

[45] СЕНЕКА, «Контроверсии», V, 34.

[46] ГОРАЦИЙ, «Оды», II, 1.

[47] СЕНЕКА, «Избранные контроверсии», кн. 4.

[48] СЕНЕКА, «Увещевания», кн. 4.