ВОЙНА С ГЕРМАНЦАМИ. 740 год от основания Рима. 12 год до н.э.

Я уже не раз упоминал о войне, которую Август вел против германцев. Но так как до сих пор она давала нам мало фактов, я откладывал ее описание, пока она не стала более интересной. 740 год от основания Рима стал началом подвигов, благодаря которым Друз снискал славу и титул одного из величайших полководцев эпохи Августа. Материал был бы богат, если бы нашелся историк, способный достойно его изложить, или если бы до нас дошли труды тех, кто справился с этой задачей. Прежде чем собрать и представить читателю те немногие сведения, которые у нас есть, я считаю уместным дать краткое описание Германии, ее народов и их древних нравов. Тацит, посвятивший этому отдельный трактат, будет моим главным источником. Цезарь не оставил столь подробных сведений – да и не мог. Этот обширный край, куда он первым из римлян проник, но не углубился далеко, был в его время гораздо менее изучен, чем во времена Тацита.

Германия в представлении древних не совпадала с современными границами Германии. Она отделялась от Галлии Рейном, от Реции и Паннонии – Дунаем, от сарматов на востоке – Вислой. На севере Тацит простирает ее до пределов, известных римлянам в той части света, включая земли, которые наши географы называют Скандинавией. Эта огромная территория была населена множеством народов, некоторые из самых известных будут упомянуты далее с их наиболее примечательными чертами. Начну с общей характеристики всей нации.

Название «германцы» не было исконным именем этих народов. Оно дано им галлами, жившими на левом берегу Рейна, которые, испытав их доблесть, выразили этим словом ужас, внушенный им этими воинами. Именно таково значение слова Germani [1]. Победители приняли имя, которое приносило им славу, а римляне, узнав его от галлов, сделали его знаменитым и сохранили на века.

О своем происхождении германцы рассказывали сказки, запечатленные в древних песнях – единственных исторических памятниках, известных варварам всех стран и времен. Я не буду на них останавливаться. Отмечу лишь, что при всем разнообразии племен единство их происхождения проявлялось в чертах, общих для всей нации и отличавших ее от других, – не только в склонностях и образе жизни, но и во внешнем облике.

Германцы имели голубые глаза, взгляд свирепый, волосы длинные и огненно-рыжие, тела крупные и сильные, способные к кратковременным усилиям, но не выносившие продолжительного труда. Суровый климат закалил их против холода, скудная почва приучила терпеть голод – хотя земля была скорее необработанной, чем бесплодной. Жару и жажду они переносили плохо. Это сходство сохранялось у всех, поскольку их кровь была чистой, без примесей. Грозные в войне, обитая в бедной и суровой земле, они не имели ничего, что могло бы привлечь иностранцев к торговле с ними, а тем более к поселению среди них [2]. Сами они, мало стремясь к богатству или расширению, обычно оставались в пределах родины.

Все они любили войну – и любили ее ради нее самой. Они не искали в ней ни богатств, которых не знали, ни обширных владений, поскольку считали славой окружать себя пустынными землями: по их мнению, это свидетельствовало о превосходстве над изгнанными народами и защищало от внезапных набегов врагов. Движение, действие, жажда славы – вот что привлекало их в войне.

Между галлами и германцами существовало давнее соперничество в этом отношении. Цезарь отмечает, что в древнейшие времена галлы имели преимущество: их колонии проникали в Германию и захватывали силой многие области, которые удерживали за собой. Позже галлы, изнеженные торговлей с римлянами, богатством и роскошью, уступили германцам, чья суровая, бедная и трудовая жизнь поддерживала телесную силу и дух. Отсюда – завоевания германцев на левом берегу Рейна; но вглубь Галлии они не проникли, остановленные и отброшенные римским оружием. Они удержались лишь на окраинах, заселив их так плотно, что вся эта земля от Базеля до устья Рейна стала называться Германией и была разделена Августом на две провинции с этим названием.

Их страсть к войне была так сильна, что если какой-либо народ слишком долго пребывал в мире, молодежь, полная нетерпения, не вынося покоя и жаждая отличиться в битвах, либо отправлялась искать войну за границей, либо упражнялась в набегах на соседей. Разбой за пределами собственной земли не считался у них позорным, а, напротив, почитался полезным и почетным способом занять юношей и изгнать праздность.

Эта гордая нация не знала иного занятия, кроме войны и оружия. Даже охота занимала их мало [3]. Земледелие они считали низким ремеслом, ценным лишь по необходимости. Они стыдились добывать трудом то, что могли завоевать кровью [4]. Поэтому в мирное время они предавались полному безделью. Еда, питье и сон составляли все их занятие. Домашние заботы они оставляли женщинам, старикам и самым слабым в доме. Самые храбрые и сильные мужчины считали достойным себя лишь ничего не делать. «Странное противоречие, – замечает Тацит [5], – в характере этих народов, врагов покоя и любителей лени».

Даже в глубоком мире они не расставались с оружием. Общественные и частные дела они решали вооруженными. Первое вручение оружия юноше происходило торжественно, с одобрения всего племени. На общем собрании вождь, отец или родственник представлял его, и с согласия присутствующих вручал ему щит и копье. Этот обряд заменял у них римское облачение в тогу зрелости и был первой ступенью к почестям. До этого момента юноша принадлежал семье, теперь он становился членом государства.

Те, кого древнее дворянство или великие заслуги их отцов делали более достойными уважения, с самых юных лет сразу занимали положение вождей и князей в своей родной местности. Другие молодые люди примыкали к какому-нибудь храброму и прославленному воину, образуя его свиту. Не было бесчестьем присоединиться таким образом к знатному человеку и в некотором роде стать частью его дома. Эта свита представляла собой военный отряд, где существовали звания, распределяемые вождем согласно его оценке заслуг каждого – мощный стимул для соревнования среди молодежи, равно как и сами предводители отрядов соперничали между собой, у кого свита будет более ловкой и многочисленной. В этом была их слава, в этом была их сила. Ничего не было для них более желанным, чем окружить себя блистательной молодежью, которая служила им украшением в мирное время и опорой на войне. Исходящий от них блеск распространялся даже среди соседних народов, от которых они получали посольства, дары, и иногда одной лишь внушаемой ими трепетной славой могли закончить войну в свою пользу.

Эта храбрая молодежь действительно давала повод опасаться того, кто ею командовал. Ибо в бою, если вождю было позорно уступать в доблести врагам, то и членам его свиты было столь же позорно не равняться с ним в храбрости. Особенно возвращаться живыми из сражения, в котором пал их вождь, считалось вечным позором для тех, кто был к нему привязан. Первым и главным пунктом их обязательства была защита вождя, спасение его от опасностей и прославление его своими подвигами. Вожди сражались ради победы, молодежь сражалась ради своего вождя.

Вся эта свита жила за счет того, кому служила, находя у него стол без изысков, но обильный. Это уже было значительным расходом. Но, кроме того, вождь должен был вознаграждать храбрость своих людей, проявлять щедрость необычными дарами. Для этого война была его главным ресурсом. Ему нужно было в непрерывных походах, набегах и грабежах находить средства для таких больших расходов. В этом ему также помогали добровольные подношения жителей его округа, которые преподносили ему скот и зерно – дань столь же полезная, сколь и почетная для получающего. Но самыми славными и трогательными дарами были те, что иногда приходили от соседних народов, как я уже говорил, выдающимся вождям, чье имя было широко известно в округе. Эти дары, которые они получали благодаря уважению и восхищению их доблестью, состояли из боевых коней, великолепных доспехов, украшенных уздечек. «Мы научили их в последнее время, – говорит Тацит, – принимать также и деньги».

Все военное достоинство германцев заключалось в их храбрости. Среди них не следовало искать ни дисциплины, ни военной науки, ни продуманного вооружения. Какая могла быть дисциплина в войске, чьи военачальники не имели права налагать наказания? Их пример, а не власть приказа заставлял солдат следовать за ними. Если они проявляли доблесть, если шли впереди рядов в самой гуще битвы, восхищение обеспечивало им повиновение. Но им не дозволялось ни казнить, ни заковывать в цепи, ни подвергать солдат побоям. Это право было только у жрецов. И даже тогда они не должны были представлять применяемые ими строгости как кару или действовать по приказу военачальника. Этот народ, чрезвычайно ревнивый к своей свободе, соглашался повиноваться только своим богам. Жрецы, наказывая виновного, ссылались на мнимые божественные внушения, прикрываясь волей бога войны и битв.

Метод формирования различных подразделений их армии давал их природной храбрости мощную поддержку, но вряд ли способствовал дисциплине. Они не были организованы в полки под командованием офицеров, распределявших солдат по потребностям службы. Все, кто принадлежал к одной семье, к одному роду, собирались в отряды, эскадроны, батальоны; их жены и дети сопровождали их на войну. Крики одних, плач других, слышимые бойцами, поддерживали их в опасностях. Для них это были самые уважаемые свидетели, самые лестные панегиристы. Они показывали своим женам и матерям полученные раны, и те без страха считали их, высасывали кровь. Они приносили им подкрепление в бою, воодушевляли их своими увещеваниями. Часто видели, как они возвращали мужество уже потрясенным войскам, заставляли их снова идти на врага нежными и настойчивыми просьбами, своей твердостью, становясь перед беглецами, чтобы остановить их, или упреками в том рабстве, которому они скоро подвергнутся, живо рисуя его перед их глазами. Здесь вспоминается, что совершили в этом роде женщины тевтонов и кимвров и как в своем ужасном поражении довели мужество до ярости.

Все это было очень способно создавать отважных бойцов, но не дисциплинированных солдат. Эти родственные объединения можно рассматривать как отдельные отряды, имевшие свои интересы, мешавшие согласованности действий. Каждый предводитель отряда обладал властью, присущей ему лично, а не исходящей от верховного командующего; это было случайное соединение, где каждая часть представляла собой целое.

Я говорил, что у германцев не было военной науки. Эта наука требует столь глубоких размышлений и сочетания столь многих искусств, что варвары никогда не были способны к ней.

Что касается их вооружения, оно было очень простым. Немногие имели мечи или длинные копья. Обычно они пользовались только дротиками, германское название которых – framea – перешло в латинский язык. Их наконечники были короткими и узкими; они служили для двух целей: их метали издали и использовали в ближнем бою. У конницы не было другого наступательного оружия. Пехотинцы добавляли к ним стрелы, которые они метали с большой силой на значительное расстояние. Из защитного вооружения они знали почти только щит. Шлемы и панцири были среди них очень редки. Большинство сражалось полуголыми или прикрытыми лишь легкой одеждой. Их знаменами были изображения зверей, почитаемых в их лесах, откуда их выносили на войну.

Их лошади не отличались ни красотой, ни быстротой, но прекрасно переносили усталость, к которой их приучали постоянными упражнениями. Их не обучали манежной езде. Германцы умели лишь гнать их вперед или поворачивать направо, так что, следуя друг за другом, они выстраивались в круг. Они ездили на них без седел и считали использование седел настолько изнеженным, слабым и постыдным, что презирали всадников, которые ими пользовались, и не боялись атаковать их, даже если те превосходили числом. В боях они часто спешивались, оставляя лошадей, приученных стоять на месте, и возвращались к ним при необходимости. Этот способ сражаться не был изощренным. В целом пехота составляла главную силу их войск, поэтому они смешивали пеших воинов с конницей – практика, отмеченная и одобренная Цезарем, как я уже упоминал в другом месте.

Идя в бой, они воодушевляли себя песнями, восхвалявшими древних героев и призывавшими подражать им. Эти песни также служили предзнаменованием исхода битвы. По силе и характеру звука, возникавшего от слияния их голосов, они судили о своих страхах или надеждах. Легко догадаться, что гармонии в их пении было мало. Грубый звук, хриплый рокот, усиленный отражением от щитов, которые они подносили ко рту, – вот что услаждало их слух и предвещало победу.

Как бы храбры ни были германцы, они не стремились держать строй или твердо стоять на позициях. Отступить, чтобы затем снова броситься в атаку, не считалось у них позором, а, напротив, проявлением ума и ловкости. Однако потерять щит в руках врага было недопустимо. Это, как и у всех древних народов, считалось величайшим бесчестьем. Те, кто совершил такой позор, не допускались ни к религиозным обрядам, ни к собраниям, и многие в таких случаях предпочитали добровольную смерть.

Таковы были германцы в военном деле, и я начал с этого, потому что война была их страстью, их состоянием и самой яркой чертой их характера.

Их религия была весьма грубой и неоформленной. По словам Цезаря, они почти не имели религии и не знали других богов, кроме видимых – Солнца, Огня, Луны, – не принося им жертв и не имея посвященных жрецов. Вероятно, Цезарь был не совсем точен: германцы действительно не строили храмов. Как и персы, они считали, что божественную величину нельзя заключать в стены зданий или придавать ей человеческий облик. Свои обряды они совершали в глубине лесов. Тишина и тень деревьев создавали святилища, наполнявшие их благоговейным страхом, и чем меньше они видели, тем сильнее был их трепет.

Но, помимо божеств, названных Цезарем, германцы, согласно Тациту, почитали и невидимых богов, таких как Меркурий и Марс, а также обожествленных героев, например Геракла. Даже египетская Исида почиталась свевами, хотя неизвестно, как этот культ проник так далеко от родины. Судя по корабельной форме ее изображений, он был заимствован.

Меркурий был их главным богом, и в определенные дни ему приносили человеческие жертвы. Марсу и Гераклу жертвовали лишь кровь животных. Последний, как у греков и римлян, олицетворял доблесть, и перед битвой германцы пели его хвалу как самого отважного из героев.

Гадания и предсказания пользовались большим доверием у этих грубых народов. Жребий, полет и крики птиц были их способами узнать будущее, как и у многих других народов. Но у них был и свой уникальный метод – гадание по лошадям. В священных рощах паслись белые лошади, которых не использовали для работы. Когда нужно было узнать волю богов, их запрягали в священную колесницу, и жрец с вождем наблюдали за их ржанием и движениями, считая это знамениями. Это был самый уважаемый вид гадания, и даже знать верила в него. Жрецы считались лишь слугами богов, а лошади – их доверенными.

Был у германцев и другой способ предсказать исход войны: они брали пленного и заставляли его сражаться против своего воина, каждый в своем вооружении. Исход поединка считался предзнаменованием. Вероятно, отсюда происходят знаменитые поединки, в которых отличились Т. Манлий и М. Валерий, получившие прозвища Торкват и Корв.

Тацит также упоминает, что германцы верили в святость женщин и их способность толковать волю богов. Они доверяли пророчицам, а если их предсказания сбывались, почитали их как богинь – искренне, в отличие от римлян, обожествлявших императоров, зная, что те обычные люди, и часто худшие.

Одной из таких пророчиц была Веледа, дева, правившая у бруктеров. Она жила в высокой башне, редко показывалась и передавала предсказания через родственника, чтобы усилить свой авторитет.

Нельзя не упомянуть, что даже у этого варварского народа сохранялась вера в бессмертие души, как у галлов: они считали, что после смерти переходят в лучшую жизнь.

Что касается управления, оно отражало их любовь к свободе. Всё было выборным. Тацит пишет, что они выбирали королей из знати, а военачальников – из храбрейших. Цезарь дополняет: в мирное время у племени не было общего вождя, каждое племя управлялось своими старейшинами (вероятно, тех Тацит называет королями). На войне они объединялись и выбирали общего командира.

Власть этих вождей в армии была ограничена, как и власть королей в мирное время. Решения принимались большинством голосов. Мелкие вопросы решал совет знати, важные – народное собрание.

Общие собрания были назначены и, если не возникало какой-то внезапной и непредвиденной необходимости, проводились в новолуние и полнолуние, которые суеверие считало самыми благоприятными временами. Возможно, вследствие этого почитания луны германцы, как и галлы, считали ночи, а не дни, словно ночь была главной частью суточного цикла. Возможно также, что этот обычай, сохранившийся у других народов, особенно у евреев, имел более почтенное происхождение и изначально восходил к самому порядку творения, согласно которому, как мы узнаём из Священного Писания, ночь предшествовала дню.

Собрание долго не начиналось. Враги всякого принуждения и, возможно, медлительные по характеру, германцы не знали, что значит точно являться на назначенное место. Проходило два-три дня в ожидании опаздывающих. Когда толпа решала, что собралось достаточно людей, все рассаживались с оружием, как было у них принято; и жрецы, которые здесь ещё обладали принудительной властью, требовали тишины. Затем король или вождь племени, либо кто-то из тех, кто выделялся знатностью происхождения, возрастом, храбростью или красноречием, брал слово – не для того, чтобы издать закон, а чтобы предложить совет, который считал наилучшим. Если его мнение не нравилось, собравшиеся отвергали его неодобрительным ропотом. Если же оно находило отклик, все начинали потрясать и размахивать своими дротиками. Аплодировать оружием было у этого воинственного народа самым лестным способом выразить одобрение оратору.

В этом верховном суде разбирались также уголовные дела. В зависимости от характера преступлений наказания были разными. Предателей родины и дезертиров вешали на деревьях; трусов, бежавших с поля боя, и тех, кто опозорился развратом, топили в болотистых топях под решёткой. Германцы хотели, чтобы возмездие за тяжкие преступления было явным, а позорные поступки, по их мнению, заслуживали того, чтобы быть погребёнными под водой.

Преступления, затрагивавшие только частных лиц, не карались столь сурово. Виновный, даже в случае убийства, отделывался определённым количеством лошадей или скота, которое варьировалось в зависимости от статуса потерпевшего и делилось между королём и общиной с одной стороны, и потерпевшим (или теми, кто требовал отмщения за его смерть) – с другой. Эта чрезмерная снисходительность встречается также в законах франков, бургундов и других германских народов, поселившихся в Галлии, с той лишь разницей, что, поскольку деньги к тому времени стали у этих народов более распространёнными, штрафы за увечья или даже убийства исчислялись определённым количеством монет.

Остаётся рассказать об образе жизни германцев в частной жизни, их имуществе, домашних обычаях, развлечениях и зрелищах. Мы увидим, что во всех этих аспектах их нравы были весьма варварскими, такими, какие простая и грубая природа может установить среди людей, управляемых чувственными впечатлениями и ограниченных узким кругом окружающих их предметов.

Они жили в стране, достаточно плодородной, если не для культур, требующих тепла, и тем не менее вся Германия, ныне столь густонаселённая, в те времена была покрыта лесами и большими озёрами. Герцинский лес, столь прославленный у древних, имел в ширину, по словам Цезаря, девять дней пути. Ибо германцы не умели измерять расстояния иначе и не знали дорожных мер. Его длина была огромной: он простирался через всю Германию от Рейна до Вислы, извиваясь, так что после шестидесяти дней пути не удавалось найти его конец.

Жители оставляли землю невозделанной, хотя она могла бы их обогатить. Лишь необходимость заставляла их обрабатывать часть её, чтобы получить зерно. Это была единственная дань, которую они требовали от земли. Ни садов, ни фруктов, ни заботы о лугах. Они даже не знали названия осени, не говоря уже о её дарах. Зима, весна и лето делили их год. Они не привязывались даже к той части земли, которую обрабатывали, чтобы стремиться к собственности. Поле, вспаханное ими один год, затем бросалось первому желающему, пока сокращение запасов не заставляло их идти пахать другое.

Эта практика была не просто обычаем, введённым нравами: это был закон, за соблюдением которого следили магистраты. Они обосновывали его разными причинами, проистекавшими из любви к войне и понимания преимуществ простой и бедной жизни. Они говорили, что, если позволят гражданам владеть наследственными участками, то боятся, как бы вкус к земледелию не притупил вкус к оружию; как бы не возникло желание расширить владения, что открыло бы двери несправедливости сильных по отношению к слабым; как бы люди не привыкли строить с большей тщательностью и вниманием к удобствам; как бы любовь к деньгам, источник раздоров и ссор, не проникла в сердца. Наконец, они ссылались на преимущество более лёгкого управления простым народом, который не мог не быть доволен своей долей, видя её равной доле самых могущественных. Этот образ мыслей, хотя и осуждаемый примером всех цивилизованных народов, возможно, не заслуживает того презрения, с которым мы к нему относимся: по крайней мере, нельзя отрицать, что он весьма способствует поддержанию мужества, ненависти к тирании и рвения к свободе.

Их скот – мелкий, тощий, некрасивый, но в большом количестве – составлял всё их богатство. У них либо не было золота и серебра, либо они не придавали им значения. Тацит утверждает, что если у них и видели серебряные изделия, подаренные посольством или присланные каким-нибудь иностранным князем, они ценили их не больше, чем глиняную посуду, которой обычно пользовались. Однако те, кто жил по соседству с римлянами, ценили золото и серебро для удобства торговли. Именно это единственное обстоятельство придавало этим металлам цену в их глазах, и они предпочитали серебряные монеты, так как они были удобнее для народов, которым нечего было продавать и покупать, кроме вещей малой важности. В глубине Германии торговля велась с полной простотой древних времён – путём обмена товарами.

Те, кто жил на побережье Балтийского моря у Вислы (Тацит называет их эстиями), получали от моря драгоценный дар, который в других руках мог бы стать источником богатства. Я говорю о янтаре, который римляне ценили чрезвычайно высоко. Море выбрасывало его частицы на берег, и эстиям оставалось лишь собирать их. Из-за его прозрачности они называли его глессум (glessum), что на их языке означало «стекло». Долгое время они пренебрегали им, считая морским отбросом. Роскошь римлян научила их ценить его. Увидев, что янтарь стал предметом спроса, варвары стали собирать его тщательнее, но привозили его в сыром виде, без какой-либо обработки, и удивлялись той цене, которую за него получали.

Во времена Тацита природа янтаря была неизвестна. Он полагал, что это своего рода смола или камедь, вытекающая из деревьев в море и там затвердевающая. Современные натуралисты установили, что это битуминозное вещество, образующееся в земных жилах, откуда оно попадает в море и затвердевает. Его находят не только в Пруссии, но и в Провансе, Италии и Сицилии.

Зерно, как мы уже говорили, составляло часть пропитания германцев. В остальном они питались молоком, сыром, мясом своего скота и дичью, добытой на охоте. Без изысков, без утончённости, не зная ни приправ, ни рагу, они ели лишь для утоления голода. Их обычным напитком было пиво, и Тацит приписывает употребление вина только тем, кто жил близ Рейна и мог легко его приобрести. Однако он отмечает поразительную слабость этого народа к вину. «Если потакать этой склонности, – говорит он, – и снабжать их вином в желаемом количестве, то эти народы, которых так трудно победить оружием, не устоят перед пороками и будут легко покорены». Свевы, занимавшие значительную часть Германии, осознавали эту опасность и, чтобы предотвратить её и не размягчиться от опьяняющего напитка, во времена Цезаря запрещали ввоз вина в свою страну.

В образе жизни германцев не было и следа тех занятий, которые привычны для нас. У них не было ни учёных, ни ремесленников, ни чиновников, ни дельцов. Они охотно спали до самого утра. После сна они принимали ванну, чаще всего горячую (во времена Тацита), – изнеженность, которая, несомненно, проникла к ним благодаря общению с римлянами и противоречила прежней германской суровости. Цезарь свидетельствует, что их обычаем было купаться в реках, и можно вспомнить, что мы уже упоминали о их практике окунать новорождённых в Рейн. После купания они ели простую и грубую пищу, какую я уже описал. Затем они выходили по делам или, что случалось чаще, отправлялись на пир. Там пили без меры: никто не стыдился провести в пьянстве день и ночь. Неумеренность часто приводила к ссорам, которые не ограничивались словами. Буйные и всегда вооружённые, они легко пускали в ход кулаки. Раны и убийства нередко завершали пиршества, начатые весельем и радостью.

За этими пирами они обсуждали самые серьёзные дела: примирение врагов, браки, избрание вождей, вопросы войны и мира. Никакое другое место не казалось им более подходящим для откровенных разгов и воодушевления умов великими и благородными идеями. Простые и прямодушные по характеру, не знавшие лукавства и притворства, они под влиянием веселья и хмеля раскрывали свои души. На следующий день они собирались снова и, зная мнение каждого, холодно взвешивали всё, что было сказано накануне. Так они считали, что действуют в нужный момент: совещаются, когда не способны притворяться, и принимают решения, когда уже не рискуют ошибиться.

Ни один народ не доводил права и обычаи гостеприимства до такой степени. Отказать в крове и пище любому смертному считалось у германцев преступлением и почти святотатством. Каждый был желанным гостем и принимался как можно лучше, по мере возможностей хозяина. Если же запасы иссякали, хозяин вёл гостя к ближайшему соседу, и оба принимались там с той же радушной простотой. Знакомый или незнакомый – для обязанностей гостеприимства не было разницы. Когда гость уходил, было в обычае дарить ему вещь, которая ему понравилась, и точно так же они сами просили у него что-нибудь из его снаряжения. Этот обмен дарами был для них приятен, но не связывался с чувствами благодарности. Они не требовали признательности за подаренное и не считали себя обязанными за полученное.

Германия, ныне наполненная множеством прекрасных городов, в те времена не имела ни одного. Это не значит, что германцы подражали кочевым скифам, чьи передвижные жилища состояли лишь из повозок, на которых они перевозили свои семьи. У них были дома, образующие поселения, но эти поселения не были скоплением смежных строений. Каждый дом стоял отдельно, представляя собой самостоятельное целое. Человек селился там, где ему нравилось – близ леса, источника или пашни. Там он строил жилище, не используя ни камня, ни черепицы, а лишь грубо обтёсанные брёвна, не заботясь ни о красоте, ни об удобстве. Лишь некоторые части дома покрывались, по словам Тацита, землёй такой чистой и блестящей, что она напоминала краску. Быть может, это была обожжённая глина, похожая на фаянс? Германцы также выкапывали подземные пещеры, покрывая их толстым слоем навоза. Это служило им убежищем от холода и хранилищем для зерна на случай вражеских набегов.

Отсюда видно, что германцы не были привязаны к определённому месту. Никаких собственных полей, неуклюжих домов, заслуживающих скорее название хижин, никакого имущества, кроме скота – всё это делало их по-настоящему свободными. Поэтому не только отдельные люди и семьи, но и целые народы переселялись с такой же лёгкостью, с какой парижанин переезжает с одной улицы на другую. Вот почему так трудно определить границы различных германских племён: они постоянно менялись.

В своей одежде германцы были так же просты, как и во всем остальном. Почти полуголые, они покрывались лишь своего рода кафтаном, который спереди застегивали пряжкой или иногда даже колючкой; и в таком виде они проводили целые дни у огня. Более богатые уделяли этому немного больше внимания. Их одежда была примерно такой же, как и наша сегодня, то есть облегающей тело и подчеркивающей его форму. Они также использовали шубы и ценные меха, особенно те, кто жил в глубине страны и северных регионах; и дополняли их украшениями из крупной рыбы, которую добывали в водах Германского и Балтийского морей.

Одежда женщин не отличалась от мужской, за исключением того, что они чаще использовали лён, украшенный полосами пурпура. Они не знали рукавов; их руки и грудь оставались открытыми – обычай, мало соответствующий скромности и добродетели, которыми они в остальном славились.

Брак у германцев был целомудренным, и именно в этом отношении их нравы, по мнению Тацита, заслуживали наибольшей похвалы. Многоженство у них было неизвестно, за исключением некоторых князей, чьи союзы искали с особым рвением и почтением. Муж дарил жене приданое, но его подарки не были связаны с роскошью, украшениями или изысками. Это была упряжка волов, конь с уздечкой и удилами, щит, копье и меч. В свою очередь, жена приносила мужу какую-нибудь часть доспехов. Это создавало между супругами самую крепкую и священную связь. Ни гадания, ни бог Гименей, ни жертвенные обряды не почитались у римлян так сильно.

Природа подарков, которые делал муж, содержала важный урок для жены. Они напоминали ей, что она не должна считать себя освобожденной от мужества и риска из-за своего пола; что в мирное и военное время её судьба будет такой же, как у мужа, и она должна проявлять такую же отвагу; что ей предстоит делить с ним тяготы и опасности и быть с ним до конца жизни. Поэтому эти драгоценные символы бережно хранились женщиной, чтобы однажды передать их невесткам через своих сыновей, а те, в свою очередь, передали бы их своим потомкам на тех же условиях.

Поведение германских женщин в браке соответствовало этим суровым и благородным обязательствам. Лишенные соблазнов, не знающие ни зрелищ, ни развратных пиршеств, они хранили нерушимую целомудренность. Мужчины и женщины одинаково не знали искусства тайной переписки – источника стольких соблазнов. Однако если какая-то женщина опозорилась прелюбодеянием, наказание следовало незамедлительно, и муж сам был её судьей и палачом. В присутствии обеих семей он обрезал волосы виновной, раздевал её и, выгнав из дома, гнал её по всей деревне, избивая. Никакого снисхождения или прощения в этом не было. Ни красота, ни молодость, ни богатство не могли избавить её от позорного наказания или помочь ей найти нового мужа.

Закон супружеской верности у некоторых германских народов доходил до требования единобрачия. Девушки принимали звание жены только раз и навсегда. Они получали одного мужа, как одно тело и одну жизнь. Этим хотели пресечь безрассудные желания и надежды, выходящие за пределы жизни супруга, который раз и навсегда определял статус и обеты своей жены.

Добровольное соблюдение этого обычая заслуживает похвалы. Но принудительное его исполнение может показаться жестоким и несправедливым, тем более что оно не было равным для обоих полов. Герулы, по свидетельству Прокопия, доводили его до невыносимой жестокости: жена должна была удавиться на могиле мужа, иначе её ждала бесчестная и позорная жизнь. Так мужчины, особенно варвары, не знают меры даже в хорошем.

Ограничивать число детей или убивать новорожденных германцы, верные закону природы, считали ужасным преступлением. Как отмечает Тацит, у них нравы имели больше силы, чем самые мудрые законы у других народов. Законы греков и римлян в этом важном вопросе были порочны, поскольку позволяли отцам выбрасывать и убивать детей, исходя из ложного принципа, что тот, кто дал жизнь, вправе её отнять. Но только Бог даёт жизнь и только Он может её отнять без иных причин, кроме Своей воли.

Забота о воспитании была известна лишь у цивилизованных народов. У германцев дети бегали голыми, грязными и неопрятными, как дети самых бедных крестьян. Тело их крепло от того пренебрежения, с которым относились к их душе и разуму. Как отмечает Цезарь, поскольку их ни в чём не принуждали, не заставляли учиться и давали полную свободу следовать природному стремлению играть и двигаться, это стало одной из главных причин их высокого роста и силы, вызывавших восхищение у южных народов.

Каждого ребёнка кормила грудью мать, а не отдавала рабыням или наёмным кормилицам. Дети хозяина воспитывались вместе с детьми рабов без различия: они вместе пасли стада, спали вперемешку на земле – всё было общим, пока с возрастом добродетель не проявляла разницу в происхождении.

Их не спешили женить, и это делало их браки более плодовитыми, а детей – более крепкими.

Племянники по сестре пользовались у дяди таким же уважением и любовью, как и его собственные дети. Он даже, по какой-то странной прихоти, часто отдавал им предпочтение. Однако наследниками каждый назначал своих детей, а при их отсутствии – ближайших родственников. Братья, дяди по отцу или матери в расчет не принимались. Обычай завещаний у германцев был неизвестен. Чем больше у человека было родни и свойственников, тем больше почета окружало его в старости. Но в отличие от римлян и греков, у германцев богатство и бездетность не давали права собирать вокруг себя многочисленную свиту.

Вражда, как и дружба, переходила по наследству, но не была непримиримой. Я уже отмечал, что даже убийство часто искупалось определенным количеством скота и лошадей. Такая политика исходила из разумного принципа: среди свободных народов, где вражда опаснее и чаще приводит к крайностям, общественное благо требует, чтобы ее было легко прекратить.

Нет народа, у которого не было бы зрелищ для развлечения толпы в определенное время. У германцев они сводились к одному виду, который вполне соответствовал их любви к оружию. Юноши, обнаженные, прыгали среди копий и мечей, острием направленных вверх, демонстрируя свою ловкость и проворство, а также изящество, приобретенное благодаря тренировкам – и все это без какой-либо корысти. Единственной наградой за столь опасную забаву было удовольствие зрителей.

Игра в кости была у них настоящей страстью. «Они относятся к ней, – говорит Тацит с удивлением, – как к серьезному делу, хладнокровно, и даже опьянение не может оправдать безумную дерзость, с которой они предаются ей. Ибо, проиграв все, они часто в последнем броске ставят на кон свою свободу и самого себя. Если фортуна оказывается неблагосклонной, проигравший добровольно отдается в рабство. Хотя он моложе и сильнее, он без сопротивления позволяет себя связать и продать. Таково их упорство в этом порочном и достойном осуждения занятии: они называют это верностью слову». Рабы, добытые таким образом, становились позором для своих господ, которые, краснея от такой победы, спешили избавиться от них, продавая чужеземцам, чтобы те увозили их в далекие края.

Впрочем, рабство у германцев было гораздо мягче, чем у цивилизованных народов. Они не заставляли рабов прислуживать себе в доме. Их простая жизнь довольствовалась услугами жен и детей. Каждый раб имел свое небольшое хозяйство и отдавал хозяину, как арендатор, определенную дань – зерном, скотом или тканями для одежды. Наказания были редки, так как и поводов для провинностей у рабов, не обремененных семейными обязанностями, было немного. Если господин убивал раба, то лишь в порыве гнева, как врага, с той лишь разницей, что это оставалось безнаказанным. Положение вольноотпущенников мало отличалось от рабского, разве что у народов, управляемых царями. Повсюду явное и постоянное неравенство низших сословий – доказательство и следствие свободы нации.

Легко понять, что у народов, для которых золото и серебро почти не имели цены, ростовщичество было неизвестно. Запреты, столь строгие и столь мало соблюдаемые у других, были у германцев излишни. Неведение было для них более надежной преградой против несправедливости, чем все законы.

Последний акт человеческой жизни совершался у них с той же простотой, что и все прочее. Никакой пышности в погребальных обрядах. Германцы сжигали тела, и единственным отличием, которое они предоставляли знатным особам, было использование особых пород дерева для погребального костра. Вместе с умершим сжигали его оружие, а иногда и боевого коня. Надгробиями служили лишь небольшие холмы, покрытые дерном. Величественные памятники, воздвигнутые с большими затратами, казались им тяжким бременем для погребенных под ними. Слезы и жалобные вопли быстро смолкали, но скорбь оставалась долгой. Плакать по умершим, по их мнению, было уделом женщин, а мужчины должны были хранить о них память.

Таково представление, которое мы можем составить по Тациту о нравах и обычаях германского народа в целом. Этот знаменитый писатель сообщает также любопытные подробности о многих племенах, его составлявших. Я упомяну здесь лишь те из них, чья доблесть доставила римлянам немало хлопот и даже нанесла им значительный урон в описываемый мной исторический период.

Сикамбры, главные зачинщики войны, не упоминаются у Тацита. Ко времени, когда он писал, этот народ уже не существовал по ту сторону Рейна.

Он говорит об узипетах и тенктерах, их союзниках, но не сообщает о первых ничего, кроме имени. Что касается тенктеров, он хвалит их превосходную конницу. Искусство и мастерство в этом воинском ремесле было их особой гордостью, выделявшей их среди прочих германских племен. Они унаследовали его от предков и тщательно передавали потомкам. Упражнения в верховой езде были забавой их детства, предметом состязаний в юности, и они не оставляли этого даже в преклонном возрасте. Лошади составляли лучшую часть наследства отца семейства и переходили к тому из его детей, кто был самым храбрым и воинственным, без учета старшинства.

Бруктеры, жившие близ Эмса, были могущественным и воинственным народом. Но еще до времени, когда писал Тацит, то есть до второго консульства Траяна, они были истреблены соседями, объединившимися против них. Их место заняли хамавы и ангриварии.

Хатты, которые, по-видимому, являются тем же народом, что и современные гессы [25], отличались одной удивительной чертой среди варваров – они сочетали храбрость с дисциплиной. Они умели выбирать хороших командиров, подчиняться офицерам, сохранять строй, выжидать удобный момент и пользоваться им, сдерживать безрассудную и почти всегда губительную ярость, укрепляться надежными укреплениями, не полагаться на капризы судьбы и видеть единственную надежную опору в доблести. Они понимали превосходство головы над рукой и считали, что успех зависит больше от искусства полководца, чем от силы армии. Другие германские народы сражались, а хатты вели войну [26].

Их храбрость была чрезвычайной, и то, что у других практиковали лишь самые отважные, у хаттов было всеобщим обычаем. Я имею в виду, что, едва вступив в юношеский возраст, они переставали стричь бороду и волосы, давая обет не бриться, пока не убьют врага. Таким образом, их лоб скрывала прядь волос, свисавшая на него, и только ценой крови, после добычи, завоеванной их доблестью, они открывали лицо, сбривая волосы со лба. Лишь тогда они считали, что выполнили свой долг перед родителями за дар жизни, и начинали считать себя достойными славы своего рода и народа. Мягкие и трусливые были вынуждены носить взъерошенные волосы, которые напоминали им об их малодушии.

Был у них и другой обычай: доказав свою храбрость, но чтобы не терять боевого духа и дать себе новый стимул, самые отважные носили на пальце железное кольцо – символ цепей и плена, с тем условием, что снимут его только после того, как убьют врага в бою и тем самым избавятся от этого позора. Даже старики принимали на себя это обязательство, подавая пример молодежи.

Эти старые воины до крайности презирали жизненные удобства и избегали всяких забот. Не имея постоянного жилища, не желая трудиться на поле, они жили у первого встречного. Расточительные и легкомысленные с чужим добром, они пренебрегали своим собственным, считая унижением заниматься чем-либо, кроме войны и оружия. Лишь крайняя старость заставляла их отказаться от столь суровой жизни, когда они уже физически не могли ее выносить.

Хавки – народ, живший между Эмсом и Эльбой, – трудно однозначно описать, так как я нахожу два совершенно разных описания, принадлежащих великим авторам – Плинию и Тациту.

Плиний [27] изображает хавков как самый жалкий народ, какой только можно представить. По его словам, они жили в болотах, которые им приходилось отвоевывать у океана, постоянно грозившего их поглотить. У них не было ни пахотных земель, ни охоты, ни домашних животных – они питались только рыбой. Их страна была совершенно лишена деревьев, так что единственным топливом служила битумная грязь, которую они сушили, сжимая в руках – вероятно, это то, что мы называем торфом.

Тацит, хотя и не противоречит прямо, дает хавкам великолепную характеристику. Он называет их самым знатным народом Германии [28], могущественным и многочисленным, поддерживающим свое величие приверженностью к справедливости. Не алчные, не честолюбивые, мирные и замкнутые, они не искали войны, не занимались грабежами и разбоем, и тем больше уважались соседями, что их сила никому не была в тягость, и они не злоупотребляли своим превосходством. И это не было слабостью: они умели владеть оружием и собирать войска, когда требовалось, имея сильную пехоту и конницу. Но они предпочитали покой из духа умеренности, и эта мудрая политика лишь увеличивала их славу.

Трудно поверить, что столь разные портреты относятся к одному народу. Единственное возможное объяснение – что Плиний знал лишь приморских хавков, тогда как Тацит описывал весь народ, занимавший, по его словам, обширные земли в глубине страны.

Херуски особенно прославились в истории благодаря своему вождю Арминию, знаменитому защитнику германской свободы.

Фризы до сих пор сохранили свое имя и примерно те же земли, что занимали в древности.

Свевы населяли центральную часть Германии от Дуная до Балтийского моря. Это был чрезвычайно многочисленный народ, делившийся на множество племен, а те, в свою очередь, – на округа. Я уже приводил рассказ Цезаря о свевах. Тацит дает гораздо больше сведений, но я ограничусь двумя особенностями.

Первая касается их прически – казалось бы, мелочь, если бы она не была отличительным признаком, выделявшим свевов среди других германцев, а среди самих свевов – свободного от раба. Они отращивали волосы, заплетали их в косы и завязывали узлом на затылке, иногда на макушке. Знатные люди заботились о том, чтобы узел был красивым. Это было их единственное украшение – украшение невинное, замечает Тацит, ведь цель его была не понравиться женщинам, а устрашить врагов [29].

Второй обычай касается культа Земли, который исповедовали некоторые свевские племена, в частности англы. Они верили, что богиня Земли время от времени посещает людей, чтобы узнать их дела. В одном из островов Океана находилась священная роща, называемая «целомудренной». Там хранилась украшенная повозка, к которой мог прикасаться только жрец. Он утверждал, что по особым знакам узнает о прибытии богини в святилище, после чего сажал ее в повозку, запряженную телками, и с великими церемониями возил по стране. Это были дни празднеств: все места, которые богиня удостаивала своим посещением, ликовали; войны прекращались, оружие не использовалось – его даже тщательно прятали. Эти гордые племена знали и любили мир только в такие дни. Когда жрец решал, что богиня насытилась общением с людьми, он возвращал ее в рощу, служившую ей храмом. Повозку, покрывавшие ее ткани и, как говорили, саму богиню омывали в укромном озере. Это делали рабы, которых тут же топили в том же озере. Жестокий обман, скрывавший махинации жреца и внушавший грубым народам суеверный ужас перед грозным объектом их культа, увидеть который можно было лишь ценой верной смерти [30].

Я не стану вдаваться в более подробное описание народов Германии. Добавлю лишь названия наиболее известных германских племен, которые, как я уже говорил, поселились по эту сторону Рейна: нервии [31], треверы, трибоки [32], вангионы, неметы, убии и батавы. Отмечу, что все эти народы чрезвычайно гордились своим германским происхождением и тщательно отличали себя от галлов, у которых мягкость климата, завоевания Цезаря и римские обычаи, привнесенные победителями, отчасти умерили ту воинственную гордость, которую одни лишь германцы, по их мнению, заслуживали уважения.

Войны между римлянами и германцами начались задолго до Друза. Тацит справедливо возводит их начало ко времени нашествия кимвров и замечает, что из всех врагов, с которыми когда-либо сталкивался Рим, никто не наносил ему таких тяжких поражений, как германцы, и никто не отстаивал свою свободу с таким упорством. Действительно, даже после двухсот лет войн, начиная с вторжения кимвров и вплоть до времени, когда писал Тацит, Германия так и не была полностью покорена.

Она никогда не покорялась и в конце концов одержала победу. Из этих земель вышли – чего Тацит не мог ни предвидеть, ни опасаться – разрушители Римской империи: франки, готы, вандалы. Таким образом, война, которую я собираюсь описать, важная сама по себе, приобретает еще большее значение, если рассматривать ее как часть пятисотлетней борьбы, завершившейся лишь с падением могущества Рима и возникновением монархий, созданных на его обломках и существующих по сей день в самых прекрасных землях Европы. Эта мысль навеяна мне Букерием, чья скрупулезная ученость не упустила ничего, что касается германских войн.

После примера, поданного кимврами, германцы никогда не оставляли намерения перейти Рейн и поселиться в землях более богатых и благодатных, чем их собственные. Это стремление привело в Галлию Ариовиста, а затем узипетов и тенктеров. Неудача их попыток и поход Цезаря в Германию, конечно, на время остановили, но не искоренили беспокойство и алчность их соплеменников. Агриппе пришлось отражать их набеги и, следуя примеру Цезаря, чтобы эффективнее обуздать их, перенося ужас войны в их собственную страну, перейти Рейн примерно во время своего первого консульства. Затем, пока Октавиан воевал с Антонием, Карин разбил свевов и за эту победу удостоился триумфа. Спустя несколько лет после битвы при Акции Виниций отомстил неким германским племенам (не названным по имени) за убийство нескольких римских купцов. В 733 году от основания Рима Агриппа вновь прибыл в Галлию, всё еще страдавшую от набегов германцев. Он восстановил там порядок и, возможно, тогда же позволил убиям поселиться на левом берегу Рейна. Этот народ, некогда взятый Цезарем под защиту от свевов, уже тогда начал склоняться к римлянам; Агриппа настолько доверял их верности, что переселил их на земли империи и поручил им охрану Рейна, дабы не допустить переправы других германцев. Место их поселения со временем разрослось и стало римской колонией, веками известной под именем Кёльна. Тиберий, сменивший, по-видимому, Агриппу, не совершил ничего особенно memorable. Но война приняла ожесточенный оборот при Лоллии в 736 году от основания Рима.

Лоллий, восхваляемый Горацием, но в такой манере, столь далекой от обычной изысканности похвал этого великого поэта, что кажется, будто это заказной панегирик, лишенный искренности, был человеком, скрывавшим большие пороки под благовидной внешностью [33], более заботящимся о наживе, чем о доблести. Вполне вероятно, что этот алчный полководец вздумал притеснять поборами германские племена, недавно усмиренные Агриппой и, вероятно, обложенные легкой данью. Лоллий отправил за Рейн центурионов, которые под предлогом сбора этой дани чинили насилия, разозлили эти свободолюбивые племена и были ими схвачены и распяты. Но этим их месть не ограничилась. Сигамбры, поддержанные своими верными союзниками узипетами и тенктерами, перешли Рейн, опустошили имперские земли и застали Лоллия врасплох – столь же нерадивого в исполнении своих обязанностей, сколь деятельного и бдительного в личных интересах. Римляне были разбиты, причем более позорно, чем с большими потерями. Орел V легиона остался в руках победителей.

Эта неудача побудила Августа, как я упоминал в предыдущей книге, отправиться в Галлию. Его присутствие и приготовления Лоллия для исправления своего позора быстро восстановили спокойствие. Варвары заключили мир, отступили за Рейн и дали заложников – слабую гарантию для народов, не привыкших соблюдать договоры. Если представлялся удобный случай, ни прежние обязательства, ни даже судьба заложников не могли удержать их. Единственной надежной мерой против них была постоянная настороженность, и римляне могли защититься от их нападений, лишь лишая их возможности наносить вред. Август провел в Галлии около трех лет, чтобы упрочить мир в стране, а когда уезжал, всё еще опасаясь германских волнений, оставил там Друза, который, несмотря на молодость, уже проявил выдающиеся военные таланты в войне с ретами.

Отдаление императора стало для сикамбров сигналом возобновить свои набеги. Даже Галлия не осталась спокойной. Перепись, которую Друз проводил по приказу Августа, заставляла её острее чувствовать своё порабощение; ещё не привыкшая полностью к ярму, она находила в поддержке германцев мощный стимул попытаться обрести свободу. Похоже, брожение охватило все галльские земли. Но открытое восстание вспыхнуло лишь в двух провинциях у Рейна, которые Август назвал Верхней и Нижней Германией.

Друз подавил мятежные города силой оружия, и эти первые успехи укрепили его власть, остановив распространение семян бунта среди остальных галлов. Воспользовавшись поводом праздника, он созвал общее собрание народа, чтобы окончательно примирить умы с римским господством.

Праздник был посвящён освящению храма и алтаря, которые вся Галлия до недавних волнений согласилась воздвигнуть в честь Августа и которые к тому времени были завершены. Нет памятника знаменитее этого, построенного близ Лиона при слиянии Соны и Роны, на месте, где ныне находится аббатство Эне. Шестьдесят галльских народов участвовали в его создании, и шестьдесят статуй изображали их. Это был торжественный акт преклонения Галлии перед Римской империей. Сам выбор места говорил об этом: Лион, римская колония, где чеканили золотую и серебряную монету с римским клеймом и который служил складом для всевозможных припасов, был второй после Нарбонны цитаделью Рима в этих прекрасных провинциях.

Собрание, созванное Друзом, прошло по его желанию. В честь нового бога учредили жреца, которого в эпитоме Тита Ливия называют Гай Юлий Веркундаридубий, эдуй. Было решено ежегодно проводить игры вокруг храма. Среди этих, казалось бы, малозначительных забот Друз вёл и более серьёзные дела: то ли благодаря умению управлять умами, то ли удерживая при себе вождей народа как заложников, он добился того, что не только не возникло новых мятежей, но галлы даже охотно предоставили ему помощь для войны против германцев.

Ибо этот полководец, мудро начав с умиротворения провинции, затем обратил оружие против внешних врагов. Не довольствуясь отражением германцев, готовившихся перейти Рейн, он сам переправился через реку и атаковал узипетов и сикамбров на их земле, воздав им за многократные опустошения римских владений. Он также разбил маркоманов, живших тогда на Майне, в области, которую мы называем Франконией.

Он пошёл ещё дальше: решил вторгнуться в Германию морем, чтобы сразу перенести войну к берегам Эмса и Везера, не утомляя войска долгим и тяжёлым переходом. Похоже, он давно вынашивал этот замысел и, готовя пути, приказал прорыть канал, соединяющий Рейн с Эйсселом (сохранившийся до наших дней), протянувшийся от деревни Изелоорт до Дусбурга. В этот канал он направил значительную часть вод правого рукава Рейна, отчего тот начал мелеть. Но одновременно Друз обеспечил реке третье устье в море, упомянутое Плинием под названием Flevum Ostium. С тех пор облик этих мест сильно изменился. Пространство, ныне занятое Зёйдерзе, тогда в основном было сушей, по которой сначала текли соединённые Рейн и Эйссел, затем впадали в озеро Флевус, откуда, вновь вытекая и принимая форму реки, наконец вливались в море, вероятно, в районе нынешнего Ули между островами Улиланд и Схерлинг. Оттуда до устья Эмса путь недолог.

Итак, собрав флот на Рейне, Друз спустился по реке, затем по своему каналу, перешёл в Эйссел и, следуя описанному маршруту, первым из римлян вошёл в Германский океан. Сначала он подчинил фризов, захватил остров Бурханис (ныне Боркум) в устье Эмса. Затем, поднявшись по реке, разбил бруктеров в морском сражении. Потом он двинулся в землю хавков к востоку от Эмса, но там его ждала большая опасность. Не зная о приливах и отливах Океана, его корабли, вошедшие в реку во время прилива, оказались на мели при отливе. Новые союзники-фризы помогли ему избежать гибели.

Перед уходом он построил форт на левом берегу Эмса, напротив места, где позже возник город Эмден. Затем, благополучно вернув флот и армию, он распределил войска на зимние квартиры и отправился в Рим, где был удостоен заслуженных похвал, претуры и права на триумф. Этот первый поход Друза в Германию относится к консульству Мессалы и Квириния.

Квинт Элий Туберон – Павел Фабий Максим 741 год от основания Рима (11 г. до н. э.)

С началом следующей весны Друз вернулся к армии и продолжил войну против германцев, которые были разбиты, но не покорены. Он снова перешёл Рейн и столкнулся с теми же племенами – сикамбрами, узипетами и тенктерами, чья жажда защиты общей свободы была так сильна, что, когда хатты отказались вступить с ними в союз, они решили силой принудить их к этому и вторглись в их земли. В это время страна сикамбров осталась без защиты. Друз воспользовался оплошностью врагов: построив мост через Липпе, он вторгся в их земли, а затем двинулся против херусков и дошёл до Везера. Однако угроза голода и приближение зимы заставили его отступить.

На обратном пути он столкнулся с большими трудностями. Объединённые племена тревожили его отступление, заманив в узкую долину, где гибель его армии казалась неминуемой. Но самоуверенность варваров спасла римлян: сикамбры и их союзники, считая победу уже одержанной, бросились в беспорядке на якобы лёгкую добычу – и были отброшены с потерями. После этого они уже не решались на открытые столкновения, лишь издали сопровождая римлян.

Чтобы закрепить успех, Друз построил два укрепления: одно – при слиянии Липпе и Ализо, другое – в земле хаттов на самом Рейне. Сенат за эти победы даровал ему триумфальные отличия, овацию и промагистратскую власть после окончания срока претуры.

Его солдаты присвоили ему титул Императора (Imperator), то есть победоносного полководца. Однако Август был более скуп в раздаче этого звания, чем всех прочих, за исключением триумфа [36]. Возможно, он опасался, что этот титул заставит командующих его армиями забыть, что они всего лишь его легаты, а не самостоятельные главнокомандующие. Как бы то ни было, даже если эта догадка кажется обоснованной, достоверно известно, что, присвоив себе титул Императора после побед Тиберия в Паннонии и Друза в Германии, Август не позволил ни тому, ни другому именоваться так.

ИУЛ АНТОНИЙ – КВ. ФАБИЙ МАКСИМ. 742 г. от основания Рима. 10 г. до н. э.

Как видно, наши источники крайне скудны и кратки в описании событий, которые должны были бы быть весьма подробными. Ведь война в Германии во время консульства Иула Антония и Квинта Фабия Максима, несомненно, была значительной и опасной, раз Август счел нужным вновь перенести свою резиденцию в Лугдунскую Галлию, чтобы быть ближе к театру военных действий и оперативно направлять подкрепления Друзу. Однако все, что нам известно в деталях, сводится к тому, что хатты, до этого лояльные римлянам и даже получившие от них часть земель сикамбров, в тот год объединились со своими соплеменниками. Тем не менее Друз сохранил превосходство римского оружия над усилившимся германским союзом и в нескольких сражениях разбил как старых мятежников, так и их новых союзников.

В кратком изложении Тита Ливия упоминаются два нервийских офицера, Сенектий и Анектий, отличившиеся под командованием Друза в этом походе. Это доказывает, что римляне, помимо собственных войск, использовали и галльские силы против германцев.

На следующий год Друз стал консулом, но вскоре погиб на пике славы и побед.

НЕРОН КЛАВДИЙ ДРУЗ – Т. КВИНКЦИЙ КРИСПИН. 743 г. от основания Рима. 9 г. до н. э.

Германцы не уставали от войны, несмотря на постоянные неудачи, а их победитель, воодушевленный успехами, продолжал завоевания. В последний год своей жизни Друз, пройдя земли хаттов, вторгся во владения свевов, собравших мощную армию вместе с херусками и сикамбрами. Эти три народа были так уверены в победе, что заранее поделили добычу: херуски должны были получить коней, свевы – золото и серебро, а сикамбры – пленных. Однако исход битвы разрушил их тщеславные надежды. Они были разгромлены, а их кони, скот и драгоценные украшения стали добычей Друза и римлян.

Женщины германцев, по обычаю, следовали за воинами в бой. Орозий [37] описывает проявление их жестокости, которое, впрочем, вызывает уважение: не имея дротиков или иного оружия, они хватали своих младенцев, разбивали их о землю и швыряли в противника.

Овладев всей страной, Друз перешел Везер и приблизился к Эльбе. Но, если верить Диону и Светонию, некое чудесное знамение помешало ему переправиться через последнюю реку. Они пишут, что перед ним явилось видение в образе варварской женщины, которая грозным голосом произнесла: «Куда несет тебя слепая дерзость? Ты не перейдешь эту реку – здесь конец твоим подвигам и жизни».

Если в этом рассказе есть доля правды (а не просто вымысел, порожденный любовью к чудесному, особенно в ситуации, когда римская армия готова была перейти Эльбу), то явление можно объяснить пророчествами одной из германских женщин, слывших прорицательницами. Однако маловероятно, что Друз, человек просвещенного века и великой души, испугался подобного призрака. Кроме того, достоверно известно, что он повернул назад, так и не перейдя Эльбу. Вероятнее, причиной отступления стала болезнь или несчастный случай, приведший к его гибели.

Я говорю «или», потому что обстоятельства его смерти описываются по-разному. Дион просто упоминает болезнь. В кратком изложении Тита Ливия сказано, что он погиб от падения с лошади. Светоний же сообщает, что некоторые подозревали отравление по приказу Августа. Вот их версия: Друз, будучи благородным, любимым народом и ненавидящим тиранию, открыто говорил о намерении восстановить республику, если бы получил власть. Более того, он якобы написал брату Тиберию, предлагая совместно заставить Августа отказаться от единовластия, но Тиберий предательски показал письмо принцепсу, который немедленно отозвал Друза, а когда тот отказался подчиниться – велел отравить.

Светоний, упоминая эти слухи, опровергает их, ссылаясь на особую любовь Августа к пасынку: в завещании он назначил его наследником наравне с собственными детьми, а в надгробной речи пожелал Гаю и Луцию Цезарям стать подобными Друзу, а себе – умереть так же славно, как этот юный герой, погребенный в лучах триумфа. Кроме того, как мы уже отмечали в связи с подобными подозрениями о смерти Марцелла, Тацит, обычно беспощадный к критике, прямо утверждает, что Август никогда не был жесток к семье и не убивал своих близких [38].

Таким образом, история об отравлении Друза – вымысел. Если же говорить о реальной причине его смерти, версия из краткого изложения Тита Ливия (падение с коня) кажется более достоверной, чем объяснение Диона (болезнь).

Как только Август, находившийся в Павии, получил известие о несчастье, случившемся с Друзом, он немедленно отправил Тиберия, который, одержав победы над паннонцами, даками и далматами, прибыл к нему. Для чести Тиберия было бы желательно, чтобы братская любовь в нем была столь же искренней, сколь невероятной и крайней была его поспешность. За день и ночь он преодолел двести миль, или шестьдесят шесть лье, имея лишь одного спутника, несмотря на то, что ему пришлось пересечь Альпы и Рейн, а весь его путь пролегал через земли варварских народов, большая часть которых была либо враждебна, либо ненадежна. Он застал Друза еще живым, и тот, в последние мгновения жизни, сохранил достаточно сил и сознания долга, чтобы приказать своей армии встретить брата и оказать ему все почести, подобающие старшему по званию и возрасту. Вскоре после этого он скончался, оставив глубокую скорбь среди солдат и всех римлян. Лагерь, где он умер, между Рейном и Салой [39], получил название «преступного лагеря».

Его армия, горячо преданная ему, хотела сохранить его тело и устроить на месте военные похороны. Лишь с большим трудом Тиберию, действовавшему по приказу императора, удалось сдержать этот порыв. Тогда было решено доставить тело в Рим, и сначала его несли на плечах центурионов до расположения легионов у Рейна, причем Тиберий шел пешком впереди траурной процессии. Затем, по мере продвижения к Италии, во всех землях, через которые проходила процессия, сенаторы и магистраты городов встречали ее на границах своих владений и сопровождали до следующей границы. Сам Август, несмотря на разгар зимы, выехал навстречу до Павии и сопровождал тело до Рима.

Ничто не было упущено из того, что великолепие и подлинная скорбь могли сделать для почестей герою. Были произнесены две надгробные речи: одну на форуме сказал Тиберий, другую – Август за городом, в Фламиниевом цирке. Тело было перенесено на Марсово поле знатными римскими всадниками и детьми сенаторов; после сожжения прах был собран и помещен в гробницу Юлиев. Август, не довольствуясь речью в его честь, также сочинил эпитафию в стихах и написал биографию Друза в прозе. Какая потеря, что эти драгоценные воспоминания, столь значимые во многих отношениях, не дошли до нас!

Сенат почтил память Друза самыми славными декретами. Он даровал ему, его детям и потомкам прозвище «Германик». Было приказано воздвигнуть его статуи в разных местах, мраморную триумфальную арку с трофеями на Аппиевой дороге и кенотаф близ Рейна, прославленного его подвигами. Вокруг этой гробницы долгое время римские легионы ежегодно проводили военные учения. Более того, кажется, что ему даже воздавались божественные почести, согласно нечестивому обычаю тех времен лести и заблуждений, поскольку история упоминает о жертвеннике, воздвигнутом ему в земле, где он проявил свою доблесть.

Друз [40] заслужил скорбь Августа и римского народа благодаря совокупности качеств, которые одновременно вызывали уважение и любовь. Одаренный от природы самыми счастливыми способностями, он совершенствовал их трудолюбием и учением. Обладая множеством талантов, он был одинаково способен блистать как в мирное, так и в военное время. Герой без тщеславия, приветливый с достоинством, он был столь же мил в общении с приближенными, сколь грозен с оружием в руках для дотоле непокоренных народов. Его подвиги доказывали его способности к командованию. Он был лично храбр сверх того, что подобает полководцу, поскольку желание завоевать исключительную честь spolia opima (доспехов побежденного вождя) часто побуждало его в боях искать схватки с германскими князьями, чтобы сразиться с ними один на один.

Крупные сооружения, созданные им, свидетельствуют о широте и мудрости его замыслов. Он построил два моста через Рейн – один в Бонне, другой, по некоторым сведениям, в Майнце, а также создал флот, который обеспечил римлянам господство на этом великом потоке. Он прорыл несколько каналов, среди которых наиболее известен тот, краткое описание которого я уже дал. Помимо укреплений, упомянутых мной на Эмсе и Липпе, он возвел более пятидесяти фортов вдоль берега Рейна, которые, вероятно, стали основой для всех городов в этих краях.

Собрав воедино эти черты, легко согласиться, что Друза можно считать величайшим из римских полководцев своего времени, и после него никто не поддержал его славу и не заслужил сравнения с ним, кроме его сына Германика. Еще больше восхищения вызывает то, что столько доблести и блистательных деяний – не плод зрелых лет и долгого опыта. Он умер в возрасте тридцати лет.

Друз был прекрасно сложен и сочетал телесную грацию с красотой души. Он был женат на Антонии Младшей, второй дочери Антония и Октавии. У них было трое детей: Германик, о котором я уже упоминал, Клавдий, впоследствии ставший императором, и Ливия (или Ливилла), выданная замуж за своего двоюродного брата Друза, сына Тиберия.

Я упоминал о победах, одержанных Тиберием над паннонцами, даками и далматами, в то время как его брат Друз воевал с германцами, и говорил, что его первые подвиги принесли ему триумфальные украшения. Другие его успехи удостоились овации.

Но более неотложные заботы – смерть Друза, воспринятая как общественное бедствие, и печальные, долгие приготовления к его похоронам – отложили радостную церемонию. Когда были исполнены обязанности, имевшие первостепенное значение, настал черед овации Тиберия. Ее пышность была тем более велика, что, поскольку такая же честь была назначена его брату, приготовления к двум триумфам объединили в одном. По случаю этого празднества Тиберий устроил пир для всего народа, расставив столы на Капитолии и во многих других местах города, а его мать Ливия и жена Юлия угощали женщин.

Смерть Друза, прервав череду его побед, оставила дела в Германии в неопределенном и неустойчивом положении. Тиберию было поручено завершить дело, славно начатое его братом. У Августа в то время не было в семье никого, кроме него, кому он мог бы доверить столь важную миссию, и потому отправил его в Германию под консульством Азиния Галла и Цензорина.

Г. Азиний Галл. – Г. Марций Цензорин. 744 год от основания Рима. 8 год до Р. Х.

Похоже, инструкции Тиберия предписывали скорее умиротворять, чем разжигать конфликты, восстанавливать спокойствие и порядок, а не стремиться к новым завоеваниям, хотя при этом надлежало соблюдать права и величие империи. Луций Домиций, который, по весьма вероятному предположению, командовал армией в промежутке между смертью Друза и прибытием Тиберия, прославился тем, что перешел Эльбу и принес римское оружие в земли, куда оно прежде не проникало. Он осуществил этот план и одержал несколько побед, за что был удостоен триумфальных отличий. Однако Август, награждая его за подвиги, не одобрял его действий. Будучи мудрым правителем, более заинтересованным в разумном управлении обширными владениями, чем в безмерном их расширении, он охотно ограничился бы Рейном. Что касается Эльбы, он вовсе не считал ее переход выгодным для римлян, будучи убежден, что если раздражать воинственные народы, обитавшие за этой рекой, то никогда не удастся спокойно владеть завоеванными землями по эту сторону.

Характер Тиберия как нельзя лучше соответствовал этим взглядам Августа. Он был храбр, но особенно гордился своей осмотрительностью. История не сообщает, давал ли он сражения или же, после прежних поражений, понесенных германцами, одного страха перед его именем и войском оказалось достаточно для их покорения. Достоверно известно, однако, что он принудил часть свевов и сикамбров к покорности и переселил сорок тысяч человек за Рейн. Эти варвары были настолько свирепы, что многие из них, особенно вожди, не вынеся разлуки с родиной и своего рода плена, предпочли покончить с собой. Народ сикамбров, до того времени столь грозный, после этого переселения словно исчез, и его имя долго не упоминалось в войнах римлян с германцами.

Спокойствие на завоеванных Друзом землях укрепилось еще и потому, что другой отряд свевов, состоявший из нескольких племен (наиболее известными из которых были маркоманы), потрясенный несчастьем своих соплеменников и опасаясь подобной участи, под предводительством Маробода покинул окрестности Рейна и берега Майна и углубился в Богемию. Таким образом, между Рейном и Эльбой воцарился мир, и все признали римские законы. Тиберий, завершивший это великое дело, получил, с позволения Августа, титул императора (то есть победоносного полководца), триумфальные почести и второе консульство.

Поскольку он действовал лишь как легат императора, триумф, согласно римским законам, принадлежал Августу. Ему и было предложено это торжество, но он отказался, довольствуясь титулом императора, который принял в четырнадцатый раз по этому случаю, и правом приписать себе славу, добытую Тиберием под его руководством. Вместо отвергнутой почести было установлено вечное проведение конных скачек в цирке в день его рождения, точнее, узаконено и закреплено декретом то, что уже несколько лет подряд устраивалось по доброй воле граждан и магистратов.

Август установил для себя правило не праздновать триумф за победы, одержанные не лично им, желая, без сомнения, избежать насмешек за присвоение блестящей чести, добытой трудом и риском других. Так, Друз, как уже упоминалось, получил овацию за свои подвиги в Германии, но Август счел для себя достаточным скромное и простое шествие, самым ярким украшением которого был лавровый венок, возложенный им в храме Юпитера Феретрия. Он придерживался такого же поведения во всех подобных случаях, и его примеру последовали преемники. Каждая значительная победа, одержанная их легатами над врагами империи, давала им повод принять титул императора, но не требовала триумфа.

Победы над германцами принесли Августу также честь расширить границы города. Это была привилегия, дававшаяся лишь тем, кто раздвинул пределы империи.

С умиротворением Германии во всех владениях Рима не осталось ни войны, ни смуты. Как уже говорилось, даки, паннонцы и далматы были усмирены и покорены Тиберием. Луций Пизон после трехлетней войны подчинил фракийцев, за что получил триумфальные отличия. Парфяне уважали могущество Рима и радовались, что их не трогают. Таким образом, Август, пожиная в этой всеобщей мире сладчайшие плоды своих трудов и мудрого правления, в третий раз закрыл храм Януса, который оставался затворенным около двенадцати лет. Богу было угодно, чтобы даже временный мир возвестил о скором рождении Того, Кто пришел с небес, чтобы принести на землю истинный мир.

Примечания:

[1] Слово «германец» состоит из «герра» и «ман». «Герра» (или «гуэрра») – кельтское слово, сохранившееся в нашем языке, а «ман» по-немецки означает «человек».

[2] Всё это следует понимать в переносном смысле, не отрицая при этом завоеваний некоторых отрядов галлов в Германии и набегов кимвров.

[3] Я следую Тациту. Цезарь («Записки о Галльской войне», VI, 21) ставит на одну ступень страсть германцев к войне и охоте: Vita omnis in venationibus atque in studiis rei militaris consistit («Вся их жизнь проходит в охоте и военных занятиях»). Эти противоречивые свидетельства можно согласовать, предположив, что Цезарь говорит главным образом о молодёжи, а Тацит – преимущественно о взрослых мужчинах.

[4] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 14.

[5] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 15.

[6] Подобный вид вербовки и преданности был распространён среди всех кельтских народов. Этим занимались и испанцы, о чём мы упоминали в «Истории Республики», в разделе о действиях Сертория (т. X, стр. 387).

[7] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 15.

[8] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 7.

[9] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 11.

[10] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 12.

[11] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 23.

[12] См. «Римскую историю», кн. XL.

[13] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 22.

[14] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 22.

[15] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 18.

[16] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 19.

[17] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 19.

[18] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 19.

[19] ПРОКОПИЙ, «Война с готами», кн. 2.

[20] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 19.

[21] ЦЕЗАРЬ, «Записки о Галльской войне», VI, 1.

[22] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 20.

[23] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 24.

[24] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 27.

[25] Катты, гессы.

[26] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 30.

[27] ПЛИНИЙ, «Естественная история», XVI, 1.

[28] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 35.

[29] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 38.

[30] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 40.

[31] Народы Эно.

[32] Столица трибоков – Страсбург, вангионов – Вормс, неметов – Шпайер, убиев – Кёльн. Батавы населяли остров в нижнем течении Рейна, частью которого является современный Бетюве.

[33] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, «Римская история», II, 97.

[34] См. Келлар, «Античная география», кн. II, гл. 3, и словарь Ламартиньера, статьи Flevo, Flevum, Flevus.

[35] Алос – небольшая река, впадающая в Липпе неподалёку от Падерборна.

[36] Политика Августа в отношении триумфов менялась: вначале он даровал их щедро. После того как Агриппа отказался от триумфа в 738 году от основания Рима, эта честь стала уделом лишь императоров и членов императорской семьи.

[37] ОРОЗИЙ, «История против язычников», VI, 21.

[38] ТАЦИТ, «Анналы», I, 6.

[39] Река, впадающая в Эльбу.

[40] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, «Римская история», II, 97.

[41] До истинной даты Рождества Христова остаётся всего четыре года, хотя общепринятая эра отстаёт на восемь лет.