Пока Август отсутствовал в Риме, сенат назначил его главным смотрителем, или надзирателем за дорогами Италии. Он исполнял обязанности этой должности через двух бывших преторов, которых назначил своими заместителями в этом деле. Под его руководством они установили знаменитый золотой мильный столб – колонну, расположенную у начала или входа на форум, от которой отсчитывались все главные дороги империи, измерявшиеся, как известно, милями.

Август приближался к Риму, и его возвращение было как нельзя более своевременным. Агриппа, как только разобрался с самыми неотложными делами в городе, отправился в Галлию, где вспыхнули волнения, а оттуда – в Испанию, чтобы окончательно усмирить вновь восставших кантабров. Поскольку в Риме не оставалось авторитетного правителя, способного поддерживать порядок, волнения возобновились во время выборов консулов. Народ упорно желал видеть Августа консулом и избрал лишь одного – Сентия Сатурнина. Тот вступил в должность единолично 1 января.

Г. Сентий Сатурнин. 733 год от основания Рима. 19 год до н. э.

Сентий обладал мужеством и твердостью и, будучи единственным носителем консульской власти, выдерживал этот груз с достоинством, достойным времен республики. Он раскрыл и наказал финансовые махинации и вернул в казну похищенные суммы. Но особенно он проявил себя как великий магистрат при назначении на должности. Он отстранил недостойных кандидатов, претендовавших на квестуру, запретив им участвовать в выборах и пригрозив, что если они осмелятся появиться на Марсовом поле, то почувствуют на себе всю власть консула.

Его твердость особенно понадобилась, когда пришло время избирать его коллегу. Поскольку Август продолжал отказываться, на выдвижение решился Эгнатий Руф – тот самый дерзкий юнец, чьи выходки уже упоминались. Опираясь на народную любовь (ведь он перешел прямо от эдилитета к претуре, минуя промежуточные ступени), он надеялся захватить консульство вопреки воле императора, чтобы затем использовать эту должность для подрыва республики. Сентий приказал ему отступить, но Эгнатий не подчинился, и дело дошло до мятежа, в ходе которого пролилась кровь и погибли люди. Сенат хотел выделить консулу охрану, но Сентий, полный мужества, заявил, что законной власти ему достаточно, и даже если Эгнатий получит большинство голосов, он не признает его избрания.

Однако буря была слишком сильной, и Сентий не мог справиться с ней в одиночку. Пришлось обратиться к Августу, и сенат отправил к нему двух послов. На этот раз император не стал придерживаться прежней осторожности, проявленной два года назад. Он лишил народ права избирать консула и взял это право на себя. Выбрав одного из сенатских послов, Квинта Лукреция (когда-то подвергшегося проскрипциям), он отправил его в Рим в качестве назначенного консула, а вскоре и сам прибыл в город.

Г. Сентий Сатурнин – Кв. Лукреций. 735 год от основания Рима. 19 год до н. э.

При его приближении сенат поспешил удостоить его всевозможных почестей в благодарность за мудрые решения, принятые им в провинциях, через которые он проезжал. Из всех предложенных почестей он принял лишь алтарь, посвященный Фортуне Возвращения, и ежегодное празднество в день его прибытия. Ему хотели устроить торжественную встречу за городскими воротами, и все сословия уже готовились к этому. Но, не любивший пышности и желавший избавить граждан от хлопот и усталости, он въехал в город ночью, как обычно делал в подобных случаях.

На следующий день, явившись в сенат, он попросил для Тиберия (оставшегося в Сирии) знаки отличия претора (ведь уже вошло в обычай отделять привилегии и украшения должностей от самих должностей), а для Друза, брата Тиберия, – ту же льготу, что была дана старшему, то есть право занимать магистратуры на пять лет раньше положенного законом возраста.

До сих пор он лишь намечал первые контуры реформ, которые планировал провести в государстве. Беспорядки, порожденные гражданскими войнами, были слишком укоренившимися, чтобы их можно было искоренить сразу. Резкие меры могли лишь усугубить ситуацию. Тогда он решил возобновить начатое дело: с этой целью он продлил на пять лет свои полномочия по надзору за нравами и законами, а также получил пожизненную консульскую власть со всеми привилегиями, включая первенство перед действующими консулами. Таким образом, не будучи ни консулом, ни цензором, он фактически обладал всеми правами этих высоких должностей. Чтобы облегчить ему их исполнение, сенаторы готовы были заранее присягнуть в соблюдении всех законов, которые он установит. Однако он освободил их от этой присяги, полагая, что если законы окажутся разумными, они и так будут их соблюдать, а если нет – никакая клятва не удержит их от неповиновения.

Агриппа был незаменимой опорой в задуманном им важном деле. Но этот великий человек, одинаково искусный и в войне, и в мирных делах, был занят усмирением кантабров, доставивших ему немало хлопот. Тем не менее он справился с ними – не только благодаря храбрости и тактическому мастерству, но и благодаря строгой дисциплине в войсках. Римские солдаты, уставшие и деморализованные, неохотно сражались против неукротимых варваров, действовали вяло и понесли несколько поражений. Агриппа наказал виновных лишением чести, отнял у легиона, полностью провалившего свою задачу, почетное имя «Августов», и в конце концов, заставив войска бояться своего командира больше, чем врага, полностью подчинил кантабров. Вытеснив их с гор на равнину, он настолько их укротил, что с тех пор они больше не восставали и покорно терпели римское владычество.

Этот подвиг был велик и заслуживал самых блестящих наград. Но Агриппа, столь же искусный царедворец, сколь и великий полководец, всегда стремившийся оставаться в рамках простого легата, который должен все приписывать своему начальнику, написал донесение о своих успехах не сенату, а императору и отказался от триумфа, который ему был назначен.

Не все военачальники отличались подобной скромностью; многие добивались и получали триумф за взятие ничтожных крепостей или за подавление набегов жалких разбойников. Ибо Август, как уже отмечалось, был щедр на военные почести; по свидетельству Светония, он даровал триумф более чем тридцати полководцам. Однако несомненно, что Агриппа, отказываясь от триумфа, следовал тайным намерениям принцепса, которые знал лучше других, как это станет ясно впоследствии.

Несправедливо было бы причислять Л. Бальба к тем, кто получил триумф за ничтожные заслуги. Он победил гарамантов, африканский народ, до того не знавший римского оружия, и во время его триумфа шествовала длинная вереница варварских имен – покоренных им народов, городов и гор, дотоле неизвестных. Сам триумфатор представлял собой необычное зрелище. Уроженец Кадиса, получивший римское гражданство лишь благодаря милости Помпея, он остался единственным природным иностранцем, справлявшим триумф в Риме. Однако его дядя, достигший консульства раньше него, проложил ему путь.

Год, события которого я только что изложил, можно считать роковым для поэзии и литературы, ибо он унес Вергилия, не дав ему времени завершить «Энеиду». Поэт отправился в Грецию, чтобы в спокойствии закончить свою поэму и довести ее до состояния, которое полностью бы его удовлетворило. Когда Август в то же время прибыл в Афины, Вергилий явился к нему с приветствием и, по-видимому, по настоянию императора решил вернуться с ним в Италию. Он взошел на корабль уже больным, плавание усугубило его недуг, и вскоре после прибытия в Брундизий он скончался, немного пережив пятидесятилетний возраст.

Его эпитафия, сочиненная им самим (если верить автору его жизнеописания), в двух стихах содержит указание на его рождение, смерть, место погребения и перечень его трудов:

Мантуя меня породила, Брундизий прервал мой путь,

Прах мой покоится в Неаполе. Я воспевал

Пастухов, нивы, героев.

Говорят, что перед смертью он хотел сжечь «Энеиду» и распорядился об этом в завещании. Его представление о совершенстве было столь высоким, что поэма, всегда восхищавшая как одно из величайших творений человеческого гения, казалась ему недостойной остаться в потомстве. Август, несмотря на уважение к последней воле завещателя, воспрепятствовал исполнению этого сурового распоряжения, и таким образом произведение получило одобрение более почетное, чем то, которое дал бы ему сам автор. Варий и Тукка, оба знаменитые поэты и друзья Вергилия, были назначены императором для редактирования «Энеиды», причем им позволили делать сокращения, но не добавления.

Вергилий назначил своими наследниками Августа, Мецената и своего единокровного брата. Включение принцепса в завещание было способом выразить ему почтение, и он ценил это со стороны тех, кого считал друзьями. Этот обычай сохранился при последующих императорах и стал частью всеобщей угодливости.

П. Корнелий Лентул – Гн. Корнелий Лентул. 734 год от основания Рима, 18 год до н. э.

Агриппа, вернувшись в Рим после похода против кантабров, получил награду за свою скромность. Отказавшись от триумфа, он стал коллегой Августа по трибунской власти, которая была ему дарована на пять лет. Этот титул был одним из существенных атрибутов верховной власти; и если Агриппа получил его лишь на пять лет, то Август, принявший на десять лет (как уже говорилось) командование войсками и управление провинциями и видевший, что этот срок истекает, также добился продления своих полномочий лишь на пять лет. Таким образом, он обращался с Агриппой почти так же, как с самим собой, желая создать впечатление, что по истечении пяти лет они оба вернут республике власть, полученную от нее.

Приняв предосторожность, связав Агриппу с собой трибунской властью и показав тем самым, что мститель готов покарать любого, кто посягнет на его жизнь, Август приступил к реформам, начав с сената, который, несмотря на предыдущие чистки, все еще включал множество лиц, мало достойных чести принадлежать к этому собранию. Ибо этот принцепс был недоволен не только теми, чья дерзость вызывала у него подозрения: низкопоклонство было ему столь же ненавистно, не говоря уже о дурных нравах и недостойном происхождении. Он также считал, что это собрание в целом слишком многочисленно, и желал бы сократить его до древнего числа – трехсот. Он говорил, что сочтет себя счастливым, если Рим и Италия смогут дать триста достойных членов для общественного совета империи. Но, видя, что столь значительное сокращение чрезвычайно тревожит сенаторов, он счел нужным остановиться на шестистах – числе, соответствовавшем лучшим временам республики.

Когда его план был готов, он избрал для его исполнения путь, мало его обязывающий, и, по примеру того, что иногда практиковалось в армии, решил предоставить самим сенаторам выбор своих коллег. Сначала он назначил тридцать человек, отобранных им лично под присягой из числа самых достойных. Эти тридцать, связанные такой же клятвой, должны были выбрать каждый по пять человек, не состоявших с ними в родстве, и жребий решал, кто из пятерых останется сенатором. Затем вновь избранные тридцать повторяли ту же процедуру, пока число сенаторов не достигало шестисот. Однако возникли злоупотребления и затруднения, которые отвратили Августа от этой, казалось бы, выгодной системы и помешали довести ее до конца.

«Так, например, он получил оскорбление от Антистия Лабеона, который поставил Лепида, бывшего триумвира, во главе пяти избранных им сенаторов. Август пришел в ярость по этому поводу и даже обвинил Лабеона в клятвопреступлении, гневно спросив, неужели тот, согласно своей присяге, не знал более достойных. Лабеон спокойно ответил, что у каждого свой образ мыслей: «В конце концов, – добавил он, – в чем вы можете меня упрекнуть, если я считаю достойным места в сенате того, кому вы позволяете обладать саном верховного понтифика?» Этот ответ заставил Августа замолчать, но легко догадаться, что он его не удовлетворил.

Лабеон обладал республиканским духом, унаследованным от отца, который, сражаясь на равнинах Филипп за свободу, увидев поражение, приказал убить себя рабу. Сын, воспитанный в тех же принципах, всегда сохранял большую гордость. Когда Август выразил беспокойство из-за множества недовольных после пересмотра списка сенаторов, кто-то предложил, чтобы сенаторы несли охрану вокруг его особы. «Я соня, – резко ответил Лабеон, – я плохо справлюсь с этой обязанностью».

Понятно, что такие черты характера, проявляемые во всем поведении, не способствовали обретению милости принцепса. И хотя Лабеон был человеком больших заслуг и выдающимся юристом, он так и не смог достичь консульства. Август же, напротив, осыпал почестями Атея Капитона, соперника Лабеона в юриспруденции, но умевшего лучше приспосабливаться к духу времени.

Поскольку метод передачи выбора членов сената на усмотрение самих сенаторов не оправдал надежд Августа, он взял завершение этой работы на себя, с помощью Агриппы, и назначил на оставшиеся вакантные места. Но, несмотря на всю тщательность, ему не удалось избежать справедливых поводов для недовольства. Ливиней Регул публично жаловался в сенате на свое исключение, в то время как его сын и другие, которым он себя ничуть не уступал, были допущены. Он перечислил свои военные кампании и в indignation разорвал тогу, показывая почетные шрамы от ран, полученных в боях. Аврункулей Пэт просил разрешения уступить свое место отцу, исключенному из списка. После этих и подобных заявлений Август пересмотрел свой список и внес некоторые изменения.

Эта уступчивость поощрила многих к новым жалобам в надежде на такой же успех. Но дела должны быть завершены: Август сохранил почетные привилегии сенаторского звания за теми, чьи претензии казались обоснованными, и разрешил им добиваться должностей для возвращения в сенат. Некоторые воспользовались этой возможностью, примеры чего не были редкими при республиканском правлении. Остальные провели жизнь в положении, среднем между сенаторским и обычным гражданским статусом.

Во всей этой операции Августа по отношению к сенату нет ничего, кроме похвального. Но нельзя сказать того же о его обращении с Лепидом. Этот низложенный триумвир добровольно оставался в деревне, стараясь скрыть позор своего падения. Август, видимо, раздраженный тем, что его вопреки воле сохранили в сенате, заставил его приехать в город и присутствовать в сенате, где тот терпел унижения; принцепс нарочно спрашивал его мнение последним среди всех консуляров. В этой мести было что-то мелкое. Гораздо больше подобало бы владыке мира позволить своему врагу, от которого ему уже ничего не грозило, доживать в obscurity, которую тот сам для себя избрал.

Многие из недовольных подозревались в злоумышлениях против Августа и Агриппы. Вероятно, к этому времени относится заговор Эгнатия Руфа, достойное завершение всех безумных предприятий, которыми он прославил свою дерзость. Он был раскрыт и казнен вместе с сообщниками. Таков рассказ Веллея. Дион, не называя Эгнатия, но, видимо, говоря о том же событии, не высказывается определенно о реальности или ложности обвинения. Он замечает, что частным лицам трудно проникать в такие государственные тайны, и ручается только за факты, известные публично.

Среди тех, кому Август сохранил или пожаловал сенаторское звание, многие не обладали имуществом, требуемым для этого достоинства по древним законам. Гражданские войны разорили множество семей, особенно знатнейших, которые, возглавляя factions, всегда больше страдают от последующих бедствий. Август учел это всеобщее неудобство и сначала снизил требуемую сумму наполовину – до 400 тысяч сестерциев. Позже, по мере восстановления благосостояния граждан благодаря миру и спокойствию, он приблизился к прежней норме и даже превысил ее: вместо 800 тысяч сестерциев он потребовал, чтобы каждый сенатор обладал миллионом, а затем и 1,2 миллиона.

Эти правила были мудры. Общепринятым представлениям соответствует, когда достоинства подкрепляются богатством. Но чтобы бедность не исключала из сената людей, обладающих всеми прочими качествами для чести собрания и службы республике, Август всегда помогал таким лицам, восполняя своими щедротами недостаток их состояния.»

После важной и сложной реформы сената император обратил внимание на некоторые распространенные злоупотребления, которые попытался искоренить с помощью мудрых законов.

Борьба с подкупом

Во времена поздней Республики подкуп (бribery) свирепствовал и считался одной из главных причин раздоров, приведших к гибели свободы. Перемена в государственном устройстве значительно ослабила его, а власть принцепса, столь сильно влиявшая на распределение должностей, избавляла от необходимости покупать голоса граждан. Однако по старой привычке подкуп все еще практиковался, хоть и втихомолку. Поскольку зло уже не было столь велико, не потребовалось и столь суровых мер. Август издал по этому поводу закон гораздо мягче прежних, ограничившись тем, что виновные в подкупе при выборах на должности лишались права занимать их в течение пяти лет.

Нравственный упадок

Гораздо труднее было искоренить такие пороки, как распущенность нравов, участившиеся случаи прелюбодеяния, скандальное безбрачие – плод роскоши и источник разврата. Эти бедствия проникли в Рим вместе с процветанием и богатством, а разнообразные общественные потрясения способствовали их росту. Они воспользовались вседозволенностью военного времени, чтобы проявиться с большей дерзостью, а мирная жизнь, вернувшая изобилие, дала им самую благодатную почву.

Все жаловались на это, даже те, чья мораль была далека от строгости. «Наш век, – говорит Гораций, – век, изобилующий преступлениями, начался с осквернения священного союза брака, рождения граждан, чести семей. Из этого отравленного источника хлынул поток зол, затопивший народ. Юные девы охотно учатся непристойным и распутным танцам; они осваивают опасное искусство нравиться и с малых лет уже замышляют незаконные связи».

Роль Августа как реформатора

Роль исправителя этих беспорядков как нельзя лучше подходила Августу, хотя он и сам подавал дурной пример. Известно было, что он состоял в преступной связи с несколькими женщинами. Его друзья признавали этот факт, оправдывая его лишь тем, что им двигал не вкус к разврату, а государственный интерес – желание раскрывать заговоры, тайно зревшие против него.

Понимая, какую неловкость ему могут поставить в вину, если он станет суровыми законами преследовать пороки, которые сам же допускал, он ограничился вопросом безбрачия, вредного для Республики, поскольку оно препятствовало увеличению числа граждан в то время, когда государство остро нуждалось в восполнении потерь, понесенных в гражданских войнах.

Борьба с безбрачием

У римлян безбрачие всегда влекло за собой некоторое бесчестие и денежные штрафы. Август увеличил эти наказания и, подобно Цезарю после Африканской войны, ввел награды и привилегии для тех, кто вступал в брак и имел нескольких детей. Чтобы облегчить браки, он разрешил всем, кроме сенаторов и их сыновей, жениться на вольноотпущенницах, причем эти неравные союзы не должны были вредить ни заключившим их, ни их детям.

Так как многие, желая избежать наказания за безбрачие, прибегали к грубому обману, женясь на малолетних, он запретил обручать девочек моложе десяти лет, чтобы брак мог быть заключен не ранее чем через два года после помолвки. Он также попытался ограничить чрезмерную свободу разводов, вносивших раздор в семьи, и установил наказания для тех, кто разводился без уважительной причины.

Трудности введения законов.

Введение этих законов встретило множество препятствий, так как им противились всеобщая распущенность и удобства безбрачия, отнюдь не целомудренного, но избавлявшего от забот, связанных с браком и воспитанием детей. Напрасно Август апеллировал к древним обычаям, напрасно зачитывал в сенате речь цензора Метелла Македонского, призывавшего граждан к браку, – он не смог убедить тех, чей разум был закрыт для доводов соблазнами распутства.

Некоторые сенаторы, желая поставить в затруднительное положение законодателя, чьи указы расходились с его личной жизнью, заявили, что главная причина, затрудняющая браки, – это распущенность женщин и молодежи, и что если уж искоренять зло, то начинать надо именно с этого.

Август прекрасно понял скрытый смысл этих злобных замечаний и попытался уклониться, сказав, что он уже установил самые необходимые правила, но нельзя же исправить все сразу. Когда же настаивали, он ответил: «Господа, вам самим следует наводить порядок в своих домах и давать женам подобающие наставления, как это делаю я».

Казалось, строптивые решили загнать его в угол. Они спросили, какими именно наставлениями он так хорошо руководствует Ливию, что вынудило его вдаться в рассуждения о женских нарядах, приличиях, которые надлежит соблюдать в обществе, и о том, каких знакомых им можно принимать. Дион больше ничего не добавляет, но, согласно Светонию и римскому праву, Август все же издал закон о прелюбодеяниях, и можно предположить, что именно эти настойчивые требования в какой-то мере вынудили его к этому.

Мы не знаем точно всех деталей этого закона. Был ли он суровым или нет, но, кажется, Август не слишком строго следил за его исполнением. Когда перед ним обвинили молодого человека, женившегося на женщине, с которой у него ранее была связь (прелюбодеяние), император оказался в затруднении: он не решался ни оправдать виновного, ни наказать его. В конце концов он сказал: «Распущенность прежних времён породила подобные беспорядки. Давайте забудем прошлое и примем меры на будущее».

Однако он никогда не упускал из виду вопрос безбрачия. Поскольку в то время он столкнулся с препятствиями и не смог полностью реализовать свои замыслы в этом отношении, он возвращался к нему несколько раз и в конце концов завершил дело знаменитым Папиевым-Поппеевым законом, о котором речь пойдёт в своё время.

Роскошь пиров, идущая рука об руку с распущенностью нравов, ранее породила несколько законов против роскоши. Но, сильнее любых законов, она вновь и вновь возрождалась, достигая нестерпимых пределов. Август попытался обуздать её новым законом, который ограничивал траты на обеды:

200 сестерциев (25 франков) – в обычные дни,

300 сестерциев (37 ливров 10 су) – в праздники,

1000 сестерциев (125 ливров) – в день свадьбы.

Этот закон был мягче прежних, но и он не устоял. Авл Геллий упоминает указ Августа (или Тиберия), разрешавший тратить на пиры до 2000 сестерциев.

Все эти меры до некоторой степени раздражали народ, и Август считал нужным смягчить их народной щедростью. Бесплатные раздачи хлеба и зрелища интересовали толпу больше всего. Август упорядочил раздачи, поручив их бывшим преторам, а что касается зрелищ – разрешил магистратам тратить на игры втрое больше, чем они получали из казны.

Его стремление развлекать народ было чрезвычайным и продолжалось всю жизнь. Впрочем, он и сам любил зрелища, проводя за ними целые дни, «как человек, у которого нет других забот». Он избегал упрёков, которые, по его словам, заслужил Цезарь, читавший во время игр письма и подачки. Август же предпочитал «быть как все зрители» – да и сам искренне увлекался представлениями.

Но за этим скрывался и более серьёзный расчёт: занять беспокойный народ пустыми, но увлекательными зрелищами, чтобы отвлечь его от государственных дел.

Один случай хорошо это иллюстрирует. Пантомим Пилад, поссорившись с конкурентом Бафиллом, навлёк на себя гнев Августа, но позже был прощён по просьбе толпы. Когда император упрекнул его за «разжигание распрей», актёр ответил: «Цезарь, вам выгодно, чтобы народ занимался мной и Бафиллом».

Август и вправду понимал это – потому и заваливал Рим зрелищами: театрами, гонками, гладиаторскими боями, экзотическими представлениями. Он даже поощрял соревновательный дух, награждая отличившихся актёров и бойцов.

Особенно он любил «Троянскую игру», где юные аристократы демонстрировали искусство верховой езды. После несчастного случая с сыном Нония Аспренаса Август подарил ему золотое ожерелье, и юноша взял прозвище Торкват. Но когда подобное случилось с внуком Поллиона, тот возмутился в сенате – и император, не желая скандалов, отменил опасную забаву.

Хотя Август и стремился к народной любви, он не забывал о достоинстве власти. Например, понимая, что бесплатный хлеб развращает граждан, отбивая у них охоту трудиться, он хотел отменить раздачи – но не сделал этого, опасаясь, что преемники вернут их ради дешёвой популярности.

Однажды, когда вино стало дорогим, народ возроптал. «Чего вы боитесь? – сказал Август. – Мой зять Агриппа позаботился, чтобы вы не мучились жаждой». Он намекал на водопроводы, которые Агриппа провёл в Рим, включая «Aqua Virgo» (ныне Треви).

Я возвращаюсь к хронологии, которая приводит нас к консульству Фурния и Силана.

Г. Фурний – Г. Юний Силан. 735 год от основания Рима. 17 год до н. э.

В этот год Август продолжил свои реформы и ввел или обновил полезные постановления, касающиеся различных аспектов общественного блага.

Адвокатам было запрещено законом, некогда принятым народным трибуном Цинцием, получать деньги или подарки от своих клиентов. Август восстановил действие этого закона и добавил к нему положение, обязывающее нарушителей возвращать вчетверо больше полученного.

Он запретил судьям в течение года их службы навещать кого-либо.

Заметив, что сенаторы стали пренебрегать обязательным посещением заседаний, он увеличил штрафы, которые всегда взимались с отсутствующих.

Пока он занимался всем, что могло принести пользу государству, его семья увеличилась, получив новую опору в лице второго сына Агриппы и Юлии, названного Луцием. Августу важно было показать народу наследников своей власти, поэтому он поспешил усыновить внуков, хотя старшему было всего три года, а младший только что родился. Он провел эту процедуру с соблюдением самых торжественных формальностей римского права и потребовал, чтобы Агриппа, их отец, передал ему права на них посредством символической продажи. Он дал им свое имя, и они стали зваться Гай Цезарь и Луций Цезарь.

В том же году он провел секулярные игры, которые сегодня могли бы заинтересовать нас разве что благодаря прекрасной поэме, сочиненной Горацием для этого празднества и исполненной двумя хорами – юношей и девушек. Наиболее любопытные подробности об этих играх можно найти в кратком исследовании г-на Роллена в третьем томе его «Римской истории».

Здесь я лишь отмечу весьма похвальную заботу Августа о предотвращении беспорядков: он запретил юношам обоего пола посещать зрелища в одиночку в течение трех ночей праздника, обязав их приходить в сопровождении взрослых родственников. Подобные меры он применял ко всем зрелищам, зная их опасность для нравов. Хотя он и не запрещал молодежи посещать их вовсе, но отводил для них особый сектор в амфитеатре, где они сидели отдельно под надзором наставников. В том же духе он разделил места для мужчин и женщин на гладиаторских боях и вовсе запретил женщинам присутствовать на состязаниях атлетов. Еще лучше было бы обязать самих бойцов, по древнему обычаю, соблюдать законы естественной скромности и не появляться перед зрителями обнаженными.

В следующем году консулами стали два человека с весьма знаменитыми именами – Домиций и Сципион. Первый был зятем Октавии и дедом императора Нерона; второй также состоял в близком родстве с Августом, будучи сыном Скрибонии и, следовательно, единоутробным братом Юлии.

Л. Домиций Агенобарб – П. Корнелий Сципион. 736 год от основания Рима. 16 год до н. э.

Волнения среди германцев побудили Августа отправиться в этом году в Галлию. Эти события, о которых я расскажу подробнее в другом месте, стали началом важной войны – единственной по-настоящему значительной за время правления Августа. Ибо этот государь, любивший мир, обеспечил спокойствие не только римлянам, но и всему миру. Это явное доказательство того, что именно Рим был виновником бесконечных войн, которые с момента его основания последовательно сталкивали его со всеми известными народами. Честолюбие римского народа и его полководцев, жаждавших прославиться подвигами и заслужить триумф, часто развязывало войны, которых иначе могло бы не быть. Это наблюдение подтвердится дальнейшим спокойствием при последующих императорах, которые, хотя во всем остальном отличались от Августа, были так же равнодушны к завоеваниям – и их миролюбие стало миром для всего мира.

Не то чтобы даже при Августе варварские народы иногда не брались за оружие из-за своей природной дикости. Но обычно эти волнения подавлялись так же быстро, как и возникали, и читатель позволит мне не упоминать эти мелкие войны, в которых не произошло ничего достопамятного или достойного знания. В этом я следую принципу самого государя, о котором пишу. Август, читая греческих и латинских авторов, обращал внимание лишь на то, что могло служить примером или уроком – будь то в государственном управлении или в частной жизни. Остальное казалось ему недостойным внимания.

Его поездка в Галлию, помимо германской угрозы, была приписана политиками и другим, более личным мотивам. Некоторые считали, что после введения новых законов трудности их соблюдения, ропот из-за строгого исполнения и стыд от вынужденных послаблений в некоторых случаях создали для него столько затруднений, что кратковременное отсутствие показалось ему хорошим решением. Таким образом, он хотел последовать примеру Солона, который, дав Афинам законы, удалился и путешествовал десять лет. Дион приписывает ему и третий, менее достойный мотив – а именно связь с Теренцией, женой Мецената, о которой много говорили в Риме. Но разве увозить эту даму с собой, как пишет тот же Дион, был способ заставить эти разговоры умолкнуть?

Как бы то ни было, Меценат сопровождал его. Агриппа получил приказ отправиться в Сирию, откуда вернулся Тиберий. Таким образом, Августу нужно было выбрать надежного человека, на которого можно было бы оставить управление городом в свое отсутствие. Сначала он остановился на Мессале, чье происхождение, добродетель, ум и верность императору делали его весьма достойным кандидатом. Однако, будучи по характеру мягким, воспитанным в республиканских принципах и глубоко уважающим законы, он оказался непригоден для деспотичной должности, требовавшей почти военного подхода. Через несколько дней он сложил с себя полномочия, и Август заменил его Статилием Тавром, уже удостоенным консульства и триумфа, человека, выросшего в армии и обязанного всем новому режиму, а потому признававшего лишь волю принцепса. Тавр занимал эту важную должность до самой смерти и исполнял ее к удовлетворению своего покровителя.

Как только Август уехал, в Риме появились мнимые предзнаменования, по поводу которых сенат постановил совершить публичные молебствия за его благополучное возвращение – словно его присутствие должно было стать защитой от всех бед, которыми небо им угрожало. Однако дела в Галлии и опасения волнений со стороны германцев задержали его там на этот год и два последующих. Возможно, именно к этой задержке, более долгой, чем ожидалось, относится одна из самых нежных и изящных од, которую Гораций [18] посвятил ему:

«Август, кровь богов, хранителей империи, – говорит поэт, – о страж и защитник римского народа, твое отсутствие затянулось. Ты обещал сенату скорое возвращение – сдержи слово. Добрый принц, верни отечеству свет твоего лика. Ибо твой взор для него – то же, что весна для природы: как только его лучи касаются земли, дни текут приятнее, и солнце сияет ярче. Нежная мать, чей сын задержан завистливым дыханием противных ветров на далеком берегу, взывает к нему в молитвах, ищет знамений, умоляет богов и не сводит глаз с берега, где надеется увидеть его возвращение. Так и отечество, терзаемое тревогой и любовью, требует Цезаря обратно от всего, что его окружает».

М. Ливий Друз Либон – Л. Кальпурний Пизон. Год Р. 737. До Р. Х. 10.

Август получил в Галлии множество жалоб на своего наместника, назначенного для сбора податей и налогов. То был Лициний, галл по рождению, некогда раб Цезаря, который, получив свободу, сумел завоевать доверие Августа, своего патрона, и добился должности, поставившей всю Галлию в зависимость от него. Влияние вольноотпущенников и их власть в империи – одно из последствий изменения государственного строя.

Этот человек, сохранив в новом статусе всю низость чувств, присущих его прежнему состоянию, и опьянев от богатства, к которому не был рожден, нагло злоупотреблял своей властью. Он с злорадством унижал и разорял тех, перед кем прежде трепетал, и изводил галлов самыми вопиющими притеснениями. Дион приводит один пример: поскольку подати взимались помесячно, этот негодяй, воспользовавшись переименованием двух месяцев года (июля и августа), сделал год четырнадцатимесячным, чтобы собрать четырнадцать податей вместо двенадцати.

Август был тронут всеобщими жалобами на своего наместника и устыдился того, что пользовался услугами такого министра. Уже всё предвещало Лицинию скорое падение, и все считали, что он не избежит казни. Но этот тираничный сборщик прибег к средству, которое впоследствии не раз спасало его преемников. Он провел принцепса в казнохранилище, где показал ему огромные запасы золота и серебра.

«Вот что я собрал для вас, – сказал он, – рискуя стать жертвой народной ненависти. Я полагал, что ради блага вашей власти следует лишить галлов их богатств, дабы они не использовали их для восстания против вас. Возьмите это золото и серебро – я предназначил его только вам».

Август проявил слабость, позволив ослепить себя выгодой от такой добычи. Интерес возобладал в его уме над справедливостью, и плоды преступлений Лициния принесли ему прощение.

Лициний заслуживает того, чтобы здесь же упомянуть человека, схожего с ним по судьбе и богатству, но превосходившего его в жестокости. Ведий Поллион, вольноотпущенник, ставший римским всадником благодаря деньгам, довел роскошь до безумия. Но особенно ненавистным его делала чудовищная жестокость к рабам. Он держал в пруду мурен, которых кормил человеческим мясом, и обычным наказанием для рабов за малейшие провинности было быть брошенными в этот пруд связанными – на съедение прожорливым рыбам.

Этот варварский выскочка, однако, входил в число друзей Августа, что мало красит последнего. Однажды, когда император обедал у него, раб разбил хрустальный кубок и был тут же приговорен к смерти в пруду. Несчастный бросился к ногам Августа, умоляя не о жизни, а о менее ужасной казни. Август вступился за него, но надменный Ведий отказался слушать столь почтенную просьбу. Тогда император велел принести все хрустальные сосуды из буфета и сам разбил их на глазах у всех. Этот уместный урок смирил Ведия и спас раба.

Ведий умер в консульство Либона и Пизона, завещав Августу свое состояние. Среди его наследства была знаменитая вилла в Павсилипе [19] близ Неаполя. Он поручил императору возвести на свои средства общественное сооружение. Август, разрушив дом вольноотпущенника в Риме, построил на его месте портик, назвав его не в честь Ведия, а в честь Ливии. Но разве подобало Августу быть наследником человека, чье имя он стремился предать забвению?

Реты, народ этрусского происхождения, но уже несколько веков живший в Альпах (примерно на территории нынешних Гризонов), совершали набеги то на Галлию, то на Италию. Их жестокость была беспредельна: вместо мягких нравов ученой нации, от которой они происходили, они переняли обычаи, внушаемые диким климатом их новой родины, а от общения с варварами и сами стали варварами. В своих набегах они истребляли всех мужчин, вырезая их даже из чрева матерей – жрецы племени, руководствуясь столь же жестокими, сколь и сомнительными приметами, утверждали, что могут их «разглядеть».

Друз, младший из пасынков Августа, был послан усмирить этих варваров и в первых же битвах проявил свой талант полководца. Его победы принесли ему преторские отличия, а также памятник иного рода – не менее славный и более долговечный: прекрасную оду Горация [20], в которой поэт возвышенным слогом воспевает подвиги юного воина. Впрочем, он приписывает главную честь Августу [21], чьими уроками и примерами Друз был воспитан и стал достоин носить молнию царя богов.

Ретии, отбитые и разбитые, но не покорённые, призвали на помощь своих соседей винделиков. Война, став более значительной, а опасность – более серьёзной, заставила Августа решить, что Друзу нужна поддержка и соратник, и он отправил к нему его старшего брата Тиберия, которого до этого удерживал при себе в Галлии. Братья разделили силы и, вступив на земли варваров с разных сторон, захватили крепости, расположенные на вершинах неприступных скал, и дали несколько сражений. Тиберий даже одержал крупную победу, которая сломила гордый дух этих людей, больше ценивших свободу, чем жизнь, и заставила их, наконец, подчиниться. Чтобы приучить их к ярму, смягчая их нравы, их выселили с гор (по практике, примеры которой мы уже видели), поселили на равнинах, и страна успокоилась. Две основанные там колонии навсегда обеспечили её спокойствие: Дрозомаг на земле ретийцев и Августа (ныне Аугсбург) на земле винделиков. Этот второй поход также был воспет Горацием, с неизменным стремлением возвысить хвалу Августа над славой победоносных полководцев.

Читатель, вероятно, уже заметил – и я боюсь, что слишком явно даю ему это почувствовать, – что история становится сухой и малоинтересной из-за отсутствия записок, составленных умелыми руками. Так, из всего, что сделал Август во время своего пребывания в Галлии (если не считать некоторых распоряжений, касающихся войны с германцами, о чём мы расскажем далее), нам остаётся лишь упомянуть основание нескольких колоний, большинство из которых получили его имя, сочетав его разными способами со своими старыми названиями. Он основал их в Испании, основал их в Галлии. Некоторые старые города, желая выразить ему свою преданность и уважение, также пожелали носить его имя. Примером тому служит Бибракта, столица эдуев. Она сменила прежнее название на Августодун, из которого получился Отён.

Эдуи были древнейшими союзниками римлян среди галлов. Вероятно, именно это побудило Августа сделать их столицу центром учёности, своего рода Афинами Галлии. Он учредил там школу с преподавателями красноречия и литературы, чтобы дать галльским умам единственное, чего им недоставало, – образование и изящные знания. Этот государь любил науки и сам был в них весьма сведущ. Но можно предположить, что здесь присутствовал и политический расчёт. Он знал, что главная польза наук – смягчать нравы, делать людей менее строптивыми, более сговорчивыми, более восприимчивыми к внушениям покорности и повиновения. Его замысел удался. Галлы переняли нравы римлян вместе с их знаниями. Они не только оставались спокойными, но и прониклись привязанностью к империи, чему во многом способствовала школа в Отёне, ещё процветавшая более трёх веков спустя, при Константине и его детях.

В этом году Август вернул жителям Кизика свободу, которой лишил их шестью годами ранее.

М. Лициний Красс – Гн. Корнелий Лентул Авгур 738 год от основания Рима, 14 год до н. э.

Из двух консулов 738 года от основания Рима, Красса и Лентула, первый был внуком знаменитого Красса, а второй, носивший столь же прославленное имя, лично нам почти неизвестен, за исключением одного отрывка у Сенеки, который не даёт о нём особенно лестного представления. Он оказался в положении многих других знатных людей, обедневших из-за гражданских войн, и, не имея ни ума, ни таланта, явился к Августу без иных рекомендаций, кроме древнего знатного рода, стенавшего под гнётом нищеты. Август осыпал его благами, а поскольку Лентул был скуп, он так умело распорядился щедротами императора, что стал обладателем – или, точнее, хранителем – четырёхсот миллионов сестерциев. Любопытно, что он не считал себя особо обязанным Августу и, высоко оценивая собственные ораторские способности, жаловался, что этот принцепс причинил ему больше вреда, отвлекая от учёбы, чем добра своими благодеяниями. Однако ум его был столь ограничен и бесплоден, что, как говорит Сенека, даже у такого скряги, как он, легче было бы вытянуть деньги, чем слова. Так что, будь он справедлив к себе, он счёл бы, что получил от Августа второе благодеяние: тот заставил его отказаться от труда, в котором он лишь извёл бы себя, не собрав иного плода, кроме насмешек публики. Его богатства, накопленные с такой заботой, стоили ему жизни при Тиберии.

В течение года, обозначенного именами этих двух консулов, Рим не даёт нам ничего, кроме двух событий довольно маловажного значения.

При назначении курульных эдилов сочли, что были допущены какие-то погрешности в отношении ауспиций. Выборы провели заново, по обычаю, но – чего никогда не случалось – те же самые лица, чьё избрание сочли недействительным, были вновь выбраны и вступили в должность. Я отмечаю этот факт лишь как доказательство того, что от древних практик отходили довольно легко, хотя внешне продолжали соблюдать их до определённой степени.

Портик Павла, великолепное сооружение, о котором упоминалось в истории республики, сгорел в том же году. Благосостояние потомков основателя сильно пострадало из-за государственных переворотов, и они оказались недостаточно богаты, чтобы покрыть расходы на восстановление. Август, возглавив их друзей, взял это на себя; и, проявив достойную похвалы скромность, пожелал, чтобы восстановленный портик сохранил свое прежнее название без упоминания тех, кто его возродил.

На Востоке Агриппа поддерживал славу своей мудрости и доблести. Из трудов Иосифа Флавия мы знаем о справедливости и доброте его обращения с иудеями; и этот пример позволяет судить о том, как он вел себя по отношению к другим народам, подвластным Риму или находящимся под его защитой.

Ирод, который, несмотря на свои пороки, обладал выдающимися способностями, приобрел при Агриппе большое влияние и уважение. По рекомендации этого правителя римлянин даровал свою защиту иудеям, рассеянным по Малой Азии, где греки, из ненависти к народу, чье своеобразное богослужение осуждало их собственное, чинили им тысячи притеснений и унижений. Агриппа подтвердил права иудеев на гражданство в городах, где они проживали; запретил препятствовать им в отправлении их религии или даже принуждать их являться в суд в дни праздников. Он обеспечил им свободу пересылать в Иерусалим суммы, которые их благочестие побуждало жертвовать священному городу. Сам он посетил Иерусалим, где был великолепно принят Иродом, и принес там Богу торжественную жертву.

Воинская доблесть Агриппы нашла некоторое применение в беспорядках на Боспоре Киммерийском. Некто Скрибоний объявил себя внуком Митридата – неясно, на каком основании, ибо союз римского имени с таким происхождением трудно объяснить. Как бы то ни было, он предъявил права на Боспорское царство, оспаривая власть Асандра, который сам узурпировал его у Фарнака, как упоминалось в истории республики. Асандр, чтобы придать видимость законности своей узурпации, женился на дочери свергнутого им царя; и, будучи старше девяноста лет, спокойно правил своим небольшим государством, пока угроза со стороны Скрибония не вынудила его покончить с собой. Полемон, царь Понта, по приказу Агриппы приготовился атаковать Скрибония, но не успел начать войну, так как жители Боспора сами расправились с узурпатором. Однако они оставались под оружием, опасаясь подчиниться Полемону. Агриппа прибыл в Синопу, и один лишь страх перед его именем и мощью Рима подействовал на боспорцев так сильно, что они не осмелились оказать сопротивление. Они покорились; и Агриппа, женив Полемона на вдове Асандра, отдал ему Боспор в знак признания его брака с наследницей Митридата и Фарнака.

Он последовал своему скромному обычаю не писать сенату отчет об этом подвиге, а сообщил лишь Августу, который повелел устроить ему триумф. Агриппа, верный своим принципам, отказался от этой чести; и его пример стал законом. С тех пор римские полководцы получали лишь ornamenta triumphalia – то есть тунику, вышитую пальмовыми ветвями, пурпурную мантию, золотой венок и скипетр; сама же триумфальная процессия отныне устраивалась только для императоров и их детей.

Тиберий, который по праву рождения и как пасынок Августа имел все основания стать консулом, заслужил это звание и своими заслугами. Он был избран консулом на следующий год и занимал должность вместе с Варом, чье поражение в Германии впоследствии сделало его печально известным.

Тиберий Клавдий Нерон и Публий Квинтилий Вар Год Рима 769 / 13 г. до н. э.

При этих консулах Август вернулся в Рим, оставив Друза в Галлии для завершения переписи и подавления набегов германцев.

Еще помнили, как Гораций выражал всеобщую печаль по поводу отсутствия Августа. Его возвращение прошло по уже знакомому сценарию: сенат и народ изливали радость, а император проявлял сдержанность и скромность. Сенат постановил воздвигнуть алтарь в месте своих заседаний в благодарность богам за возвращение принцепса, а день его въезда в город объявить днем помилования для преступников, которые обратятся к нему. Август отказался от этих чрезмерных почестей и, по своему обыкновению, вошел в город ночью, чтобы избежать толпы, собравшейся его встречать. На следующий день он принял в своем дворце приветствия народа, затем поднялся на Капитолий и возложил перед Юпитером лавры, украшавшие его фасции. После этого он явился в сенат, чтобы, по примеру древних римских полководцев, отчитаться о том, как управлял государственными делами в провинции. Однако, поскольку он простудился, вместо того чтобы говорить самому, поручил квестору зачитать подготовленный по его приказу доклад.

Ослабление власти сената охладило прежнее рвение к получению сенаторского звания. Сыновья и внуки сенаторов, видя, что наследуют лишь титул, но не влияние своих отцов, разочаровались в этом некогда столь желанном отличии: одни не стремились войти в сенат, другие даже выходили из него, ссылаясь кто на недостаток средств, кто на мнимые недуги.

Август, для которого было важно сохранить достоинство первого сословия республики, не мог допустить, чтобы оно опустело от старинных имен, заполнившись новыми людьми, неспособными поддержать его блеск. Он решил лично удостовериться в справедливости причин, по которым многие отказывались от звания сенатора. Для этого он провел перекличку всех сенаторов, лично осмотрев тех, кто ссылался на плохое здоровье, и потребовав от тех, кто утверждал, что недостаточно богат, заявления об имущественном положении, заверенного клятвой и подтвержденного свидетелями. Таким образом он удержал в сенате многих, восполняя своими щедротами недостаток средств у тех, кто не был замешан в пороках, и признавая уважительными лишь телесные недостатки или болезни.

Он открыто заявлял о своем уважении к знати; и после богов [30] главным объектом его почитания были те выдающиеся мужи, которые своей доблестью вознесли Рим от столь малых и слабых начал до вершины величия. Вследствие этого он восстановил памятники, призванные увековечить память каждого из них, сохранив их имена, как я уже отмечал, и древние надписи; а также поместил статуи всех великих римских полководцев в двух портиках, обрамлявших построенную им форумную площадь. Эта последняя идея была прекрасна, а цель, которую преследовал принцепс, была еще благороднее. Он обнародовал декларацию [31], в которой заявлял, что, собирая в одном месте изображения всех великих людей, которых имел Рим, он стремился предложить гражданам образцы, по которым он сам и его преемники должны быть оценены и судимы. Помпей не был исключен из этой почести, возданной Августом доблести. Он счел неуместным оставить в зале заседаний сената, где был убит Цезарь, статую своего соперника; но еще менее позволительным ему казалось уничтожить ее, и он поместил ее под мраморной аркой напротив театра, построенного самим Помпеем.

Этот дух умеренности и благоразумия преобладал во всех поступках принцепса. Рекомендуя своих детей народу, он никогда не забывал добавить условие: «если они окажутся достойны». Он был недоволен, когда преждевременные почести вскружили голову его приемному сыну Гаю Цезарю, тогда еще ребенку, но уже проявлявшему большую надменность. Тиберий, усадивший его рядом с собой на играх, устроенных в честь возвращения Августа, получил выговор, как и весь народ, который встал, чтобы приветствовать Гая, и осыпал его бурными аплодисментами.

В сенате он не только допускал, чтобы его мнение не поддерживали, но и чтобы его активно оспаривали; и он не обижался, когда в некоторых случаях ему говорили, что сенаторам должно быть позволено свободно высказываться о делах республики.

С бесконечной мягкостью он воспринял замечание одного римского всадника, которого незаслуженно упрекнул. Август обвинял его в том, что тот растратил свое состояние, но всадник доказал, что, напротив, увеличил его. Император перевел разговор на другое, указав всаднику, что тот нарушает законы, оставаясь холостым. Тот ответил, что он женат и имеет троих детей; и тут же добавил: «В другой раз, Цезарь, когда захотите навести справки о честных людях, поручайте это честным людям [32]». Август осознал свою ошибку и промолчал.

Сисенна, которому в полном сенате ставили в вину дурное поведение жены, не побоялся обратиться к Августу и сказать, что женился на ней с его согласия и по его совету. Император был задет; и, будучи вспыльчивым, почувствовал, как в нем поднимается гнев, который он опасался не сдержать. Он встал с места, вышел из зала заседаний и вернулся лишь спустя некоторое время, предпочитая, как он признался друзьям, совершить нечто не вполне приличное, нежели дать гневу увлечь себя к какому-нибудь излишеству.

Видно, что он хорошо усвоил урок, преподанный ему Афинодором из Тарса. Когда этот философ прощался с ним, император попросил оставить ему на прощание какой-нибудь полезный совет для своего поведения. «Цезарь, – сказал Афинодор, – когда почувствуешь приступ гнева, прежде чем говорить или действовать, произнеси про себя все двадцать четыре буквы алфавита». Август прекрасно принял этот совет. Он взял философа за руку: «Останься со мной, – сказал он, – ты мне еще нужен».

Всем известен знаменитый поступок Мецената, который, видя его готовым осудить множество людей и не имея возможности пробиться к нему, написал на своих табличках два слова: «Surge, carnifex» («Встань, палач») – и бросил их ему. Август, отрезвленный столь сильным напоминанием, прервал заседание и покинул все дела с покорностью, еще более достойной восхищения, чем смелость его друга.

Умеренный и терпеливый в том, что касалось его самого, Август руководствовался теми же принципами в отношении тех, кого любил. Один обвиняемый пользовался поддержкой Мецената и Аппулея, первого как министра, второго как родственника императора. Обвинитель, не стесняясь в выражениях, напал на покровителей того, кого преследовал. Август, узнав об этом, явился на заседание. Он сел и просто сказал, что не одобряет, когда оскорбляют его друзей и родных; после чего удалился.

В этих разных проявлениях столь привлекательной мягкости узнаем ли мы того, кто в молодости пролил потоки крови и выделялся своей жестокостью даже среди самых жестоких людей? Перемена в Августе – один из самых удивительных фактов, какие только предлагает нам история всех времен. Нетрудно найти примеры счастливых натур, испорченных удачей, и особенно верховной властью; но чтобы она исправила дурных – это бесконечно редко.

Поверим ли мы даже, что перемена, проявившаяся в Августе, была подлинной, глубокой и исходила из искренней любви к добродетели? Его характер – тонкий, хитрый, в основе лицемерный – вызывает законные сомнения в искренности добродетельных проявлений его поведения. Я нахожу одну постоянную черту, объединяющую его добродетели и пороки: это жажда властвовать. Для достижения власти ему были нужны преступления, и он их совершал; чтобы удержаться у власти, когда он ее достиг, ему стала полезна добродетель, и он ее практиковал.

Впрочем, если он и не обладал добротой, которая усовершенствовала бы его самого, он был добр к другим: и его пример, с тех пор как он стал владыкой империи, можно смело предлагать в образец всем государям мира.

Когда, наконец, после смерти Лепида, в консульство Тиберия и Вара, освободилось место великого понтифика, Август присоединил этот титул ко всем прочим, которыми уже был облечен, и священную власть – к гражданской и военной. Он воспользовался своей новой властью, чтобы оградить народ от суеверий, способных волновать умы. По его приказу были тщательно собраны все книги по гаданиям и лжепророчествам, ходившие среди граждан, и их набралось более двух тысяч – все они были сожжены. Частным лицам даже запрещалось хранить у себя подобные книги дольше определенного срока. Те, у кого они находились, должны были сдать их городскому претору для проверки и решения коллегии пятнадцати. Сохранили только Сивиллины книги, да и то с выбором и разбором. А так как экземпляры их обветшали, Август распорядился, чтобы жрецы, отвечавшие за них, переписали их собственноручно, дабы не допустить ознакомления с ними непосвященных. Эти новые копии по его приказу поместили в позолоченные ларцы, которые он поставил под статую Аполлона.

Мы уже отмечали, что Август был рад, когда первые граждане государства отличались щедрыми тратами на общественную пользу или украшение. В этом году Бальб отпраздновал освящение театра, построенного на его средства и носившего его имя. Он получил не только народные аплодисменты, но и честь, дарованную ему Тиберием, тогда консулом, – первым высказывать свое мнение в сенате. Однако проницательные ценители больше восхвалят другой памятник великолепия Бальба. Он был уроженцем Гадеса и построил для своих соотечественников новый город рядом со старым, который был очень мал, а также морской арсенал на твердой земле напротив острова, где располагался город. Не могло быть более достойного применения огромным богатствам, которые он и его дядя приобрели, служа дому Цезарей.

Агриппа, вернувшись из восточных провинций в Рим, получил новое доказательство уважения и благосклонности Августа, который продлил его трибунскую власть еще на пять лет. Величие и высокое положение Агриппы казалось, таким образом, все более упрочивающимся. Но это было недолгим благом. Он приближался к концу своих успехов и своей жизни. Ибо, будучи немедленно отправлен против паннонцев, которые проявляли некоторое волнение, и умиротворив страну одним своим присутствием, по возвращении в Италию он был поражен болезнью в Кампании, которая унесла его в очень короткое время. Он умер в консульство Мессалы Барбата и Сульпиция Квириния.

М. Валерий Мессала Барбат. – П. Сульпиций Квириний. 740 г. от основания Рима. 12 г. до н. э.

Август, при первых известиях о болезни Агриппы, выехал из Рима, чтобы поспешить к нему. Но по дороге узнал о его смерти. Таким образом, все, что он мог сделать для столь верного друга, которому был так многим обязан, – это почтить его память великолепными похоронами, на которых сам произнес надгробную речь. И как при жизни он тесно связал его со своей личностью и семьей, так и после смерти пожелал, чтобы у Агриппы не было иной гробницы, кроме его собственной.

Агриппа был, несомненно, величайшим человеком своего времени – великим в войне, великим в мире. Он прославился как в морских, так и в сухопутных сражениях. Это он победил Секста Помпея; он сыграл главную роль в победе при Акции. Галлия, Испания, Восток, земли у Рейна и Дуная всегда видели его удачливым и торжествующим. Ему не хватало лишь искусных историков, которые бы умно изложили все детали его подвигов и военного руководства. В мирное время, всегда стремясь к общественному благу, полный благородных и возвышенных замыслов, он обессмертил себя сооружениями, превосходящими все, что когда-либо создавали частные лица. Способный занять первое место в республике, он занимал второе при Августе, став – исключительно благодаря своим заслугам – его зятем, коллегой и назначенным преемником.

Их неизменная дружба была честью для обоих. Агриппа культивировал благосклонность принцепса без низкопоклонства, а Август возвышал своего друга почти до своего уровня без всякого недоверия. Лишь одно облако ненадолго омрачило этот столь совершенный союз – и даже тогда можно сказать, что оба были достойны извинения. Неудивительно, что Август предпочел племянника другу; а Агриппа, в зарождающемся государстве, где преемственность еще не была установлена, не был неправ, с некоторой неохотой уступая положение, которым обладал.

Будучи другом принцепса, Агриппа также снискал любовь народа, но добрыми путями – без тщеславия и честолюбивых замыслов. Он стремился завоевать расположение граждан только для укрепления и обеспечения власти принцепса, а свое влияние у принцепса использовал для блага граждан. Умирая, в последнее доказательство своего великодушия, он завещал народу сады и бани, названные его именем, пользование которыми должно было быть бесплатным. В остальном, кажется, Август был его главным наследником и получил, в частности, Херсонес на Геллеспонте, принадлежавший Агриппе, – хотя неизвестно, на каком основании.

Как бы ни скорбел Август о потере такого друга, он мужественно перенес это горе. Печаль была всеобщей, и поскольку некоторые публичные празднества, назначенные на определенное время, оказались сразу после похорон Агриппы, сенаторы не желали их проводить и участвовать в играх и зрелищах, которые их сопровождали. Август лично председательствовал на гладиаторских боях и тем самым вернул все в привычный порядок.

У Агриппы было шестеро детей от двух жен. От Аттики, дочери Аттика, он имел Випсанию, которая была замужем за Тиберием и стала матерью Друза, единственного сына этого императора. От Юлии, дочери Августа, Агриппа имел трех сыновей – Гая и Луция Цезарей, а также Агриппу, который, родившись после смерти отца, был назван по этой причине Агриппой Постумом; и двух дочерей – Юлию, которая повторила распутство своей матери, и Агриппину, жену Германика, единственную из детей Агриппы, поддержавшую славу отца.

Тиберий. Смерть Агриппы возвысила Тиберия на ступень и приблизила его к Августу, чьим зятем он стал. Этот принцепс решил ввести Тиберия в свою семью, отдав ему в жены свою дочь, не из расположения, а по необходимости. Кажется, он его не любил, и глубокая скрытность пасынка не могла обмануть его проницательный взгляд. Он долго колебался, рассматривал другие варианты, даже римских всадников, особенно Прокулея, о котором уже не раз упоминалось. Но Августу нужен был помощник, который бы разделил с ним бремя управления, особенно в войнах с варварами. Друз был занят войной с германцами, где стяжал большую славу, как мы скоро расскажем. В то же время паннонцы, узнав о смерти Агриппы, начали новое волнение.

В таких обстоятельствах, при том что внуки Августа, усыновленные им, были еще малы, именно необходимость, а не свободный выбор заставила Августа сделать Тиберия своим зятем и опорой. Тиберий, со своей стороны, любил свою жену Випсанию, которая к тому же была беременна, и слишком хорошо знал о дурном поведении Юлии, поскольку та сама к нему приставала. Однако честолюбие взяло верх над всеми другими чувствами. Он развелся с любимой женой, чтобы взять ту, что заслуживала лишь его презрения и ненависти, но открывала ему путь к власти.

Сразу после свадьбы он получил приказ отправиться в Паннонию. Он легко усмирил ее с помощью скордисков, соседнего с паннонцами народа, схожего с ними по вооружению и способу ведения боя. Он отобрал оружие у побежденных и продал большую часть их молодежи для вывоза в далекие земли. В ознаменование этих подвигов сенат хотел присудить Тиберию триумф. Август проявил сдержанность и даровал ему лишь триумфальные украшения. По свидетельству некоторых писателей, цитируемых Светонием, Тиберий – первый, кому была дарована эта новая форма награды, введенная императорами вместо триумфа.

Честь литературы обязывает меня отметить, что Гай Вальгий, знаменитый поэт, восхваляемый Горацием и Тибуллом, стал суффект-консулом в год, когда ординарными консулами были Мессала Барбат и Квириний.

Примечания:

[1] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 38.

[2] ГОРАЦИЙ, «Сатиры», II, 1.

[3] Пятьдесят тысяч ливров = 79 519 франков 10 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[4] 159 038 франков 20 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[5] 198 797 франков 70 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[6] 238 557 франков 25 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[7] ГОРАЦИЙ, «Оды», II, 6.

[8] См. «Римскую историю», кн. XXVIII, §1.

[9] См. «Римскую историю», кн. XXVII.

[10] 40 франков 94 сантима по расчёту г-на Летронна.

[11] 61 франк 36 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[12] 198 франков 78 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[13] 397 франков 60 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[14] ТАЦИТ, «Анналы», I, 54.

[15] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 42.

[16] Говоря так, я объединяю войны в Германии и Паннонии. Они шли одновременно, и одна послужила поводом и поддержкой для другой.

[17] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 89.

[18] ГОРАЦИЙ, «Оды», IV, 8.

[19] Греческое слово, означающее «отдых», «освобождение от забот» (remissio curarum). Корни: παύω (прекращаю) и λύπη (боль или забота).

[20] ГОРАЦИЙ, «Оды», IV, 4.

[21] ГОРАЦИЙ, «Оды», IV, 4.

[22] ГОРАЦИЙ, «Оды», IV, 14.

[23] ГОРАЦИЙ, «Оды», IV, 14.

[24] Мемминген в Швабии, согласно Ла-Мартиньеру.

[25] СЕНЕКА, «О благодеяниях», II, 27.

[26] СЕНЕКА, «О благодеяниях», II, 27.

[27] Пятьдесят миллионов ливров турнуа = около 82 000 000 франков по расчёту г-на Летронна.

[28] СЕНЕКА, «О благодеяниях», II, 27.

[29] СЕНЕКА, «О благодеяниях», II, 27.

[30] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 31.

[31] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 31.

[32] МАКРОБИЙ, «Сатурналии», II, 4.

[33] Современная Венгрия в значительной степени соответствует древней Паннонии.