Кари чувствовала раненых, а они неосознанно тянулись к ней, не понимая зачем. Среди множества людей она безошибочно определяла тех, кого боль заставляла ощущать себя разбитыми, и хотела собрать их заново, сделать из сломанного целое. В нескончаемой внутренней битве с этим желанием проходила вся ее жизнь. Но боль мира нельзя вычерпать, никаких сил недостаточно, всё вокруг несовершенно. И Кари знала, что стоит уступить желанию спасти каждого, как ее изорвут в клочья. Судьба знающих – наблюдать, как другие себя убивают. Но все же чужие пробоины глубоко задевали Кари, заставляя испытывать пронзительную печаль.

Церковники заковали ее в цепи, как будто женщина могла проломить борт дирижабля, и теперь она сидела у стены, ощущая, как болят ожоги и следы ударов палачей. Ее это не беспокоило – всерьез за Кари еще не принимались. Пастыри будто не могли решить, с какой стороны подойти, что выбрать. Сидя в глубине трюма «Господа воинств», Кари чувствовала, как вокруг сжимается кольцо. Король мучительно пытался сдерживать расхлябанные куски собственного «я», становясь убийцей. Жернова жизни перемалывали людей, они были запущены и работали без передышки, и теперь Кари оказалась внутри машины, потеряв преимущество наблюдателя.

Так много чувства вины, такое бездонное количество страданий… Бешеные глаза Каина, ее рыцаря и пса, не выходили из головы. Отчаянный крик Раймонда, который разбился, словно стекло. Бездна, поедающая короля Лурда. Мало кто мог понять людей лучше Кари, но это понимание давало также знание о том, что других людей нельзя спасти от страданий. Рано или поздно человек испытает боль, и не всегда это плохо, это лишь часть жизни. Кари умела наслаждаться тем, что предлагал мир, дарить, падать в чужой восторг, любопытство, любовь. Кхола были сильными, они обойдутся без нее. Многообразие мира ее устраивало. Кто-то сглаживал углы за счет богов, кодексов, морали. Кари смело принимала хаос, изучая все, что казалось интересным.

Сейчас ее привлекал город мертвых. Поразительное место. Кари знала, что ее довезут до столицы живой, хотя степень сохранности определить не решалась. Она пришла сюда потому, что «Господь воинств» был самым быстрым способом достичь столицы и цитадели Совета. Жесткое и опасное решение, как и большинство остальных ее решений. Кари собиралась провести время пути в надменном полусне, незаметно исцеляя самые опасные раны, но вместо этого ощущала все гораздо острее обычного. Оторвавшись от лагеря кхола, от роли вождя и наставника, она почувствовала себя свободной, но на «Господе воинств» оставалось самое сложное препятствие – Акира.

Мысли Кари были целиком захвачены полукровкой. Вязь шрамов неслась по его телу, упираясь завершением узора в пах, и ее рука хотела повторить каждый изгиб рисунка. Ей казалось, что Акира мог бы пройти через стаю птиц, не спугнув ни одной, – так незаметны и точны были его движения в бою. Он будто замедлял время за счет своей стремительности. Совершенство дисциплины – чистое удовольствие, льющееся безмолвной песней. Чувства остальных так неаккуратны, а Акиру еретичка воспринимала как нечто целостное, состоящее из одного куска. Нечто, совершенно ей недоступное.

Кари сидела, опустив голову, завороженная игрой ума. Зрачки растеклись, делая глаза темными. Она перекладывала цепи с одного места на другое, и с каждым разом это действие наполнялось все большим нетерпением. Ей казалось, что Тристан Четвертый с легкостью избавится от посла и вынесет его за рамки происходящего, но король уперся, и теперь она заперта здесь рядом с Акирой. Палачи ушли, но она уже хотела, чтобы они вернулись обратно. Кто-то должен был ее занимать. Кто-то должен был ее отвлекать.

Посол… Идеальная ловушка для любого, кто умеет ощущать чужие чувства. Рядом с ним становилось спокойно, как будто на земле утихали все ветры, замирали все волны. Кари видела этот остров безмятежности посреди корабля фальшивых святош. Весь он – безбрежность, центр тишины. Только благодаря присутствию Акиры король не сошел с ума. Терновник держался за полукровку, хотя и не понимал этого.

Кари хотелось разбежаться и прыгнуть в недвижимую воду чужого безмолвия, вдохнуть дыхание раскосого воина – холодное, словно далекий источник. Горло перехватывало от лютого, скрипучего желания, но Кари знала себя и продолжала монотонно наполнять легкие воздухом тюрьмы, перекатывая цепи из одной стороны в другую. Она понимала, что последует дальше, – и лучше раньше, чем потом. Она звала – и терялась в этом зове.

Кари никогда не позволяла себе привязываться, потому что с ее силой восприятия это означало полную потерю свободы. У женщин Лурда и без того свободы оставалось немного, но даже оставшуюся забирало служение семье. Кари не служила никому и не нуждалась в служении других. За свою жизнь она любила многих, но оставляла их, как только начинала падать в лабиринт чужого разума и тела, когда они из повода действовать превращались в смертельные ловушки. Она хотела быть свободной от всего, в том числе и от своих союзников. Все было простительно, но ничто не могло управлять Кари – ни привязанности, ни родство, ни любовь, ни Бог, ни долг, ни жалость, ни собственные силы.

Однако решить так не означало перестать испытывать соблазны. Кари никогда не была по-настоящему спокойна. Моменты безмятежности случались столь редко, что она не смогла бы их описать, но она всегда заставляла себя быть спокойной ценой серьезных усилий. Потому и Терновник вызывал сочувствие, словно черный брат, учитель к которому пришел слишком поздно. Вместе с церковью он взрастил в себе демона, вместо того чтобы освободиться, и этот демон поедал не столько остальных, сколько самого короля. Не будь рядом полукровки, замедляющего процесс, Тристан Четвертый окончательно бы обезумел.

Желание увидеть Акиру стало всеохватным, словно океан. Внутри посла Кари видела рану, трещину, которая не давала ей покоя, звала прикоснуться. Ее покорила диковинная красота гордости и ошибок, не дававших полукровке шуай увидеть свой путь. Но Кари знала, что не опоздала, что он придет. Оставалось только дождаться, хотя умение ждать давалось ей хуже всего.

В это время на палубе «Господа воинств» пастырь Симон и пастырь Иона обсуждали грядущую судьбу еретички, выборы нового лорда-инквизитора, зловещие чудеса Черного города и другие вопросы, ответы на которые находить было поистине изнурительно. Пастырь Морган, которого подобрали недалеко от лагеря, в беседе не участвовал, закрывшись в своей каюте и отказавшись выходить к завтраку. Он бормотал, что видел мертвецов, но ему никто не поверил. Башни внизу продолжали издавать странный гул. На огромных черных зданиях виднелись то ли алые отблески, то ли узкие бойницы, заполненные адским светом, но разглядеть точно было невозможно, все терялось в густом тумане.

Пастырь Симон также размышлял над тем, как избавиться от Терновника, но весь свой пыл направлял на обсуждение иных предметов. Беседа приобретала возбужденную, нездоровую интонацию, потому что слишком многое скрывалось, а о многом нельзя было напрямую говорить.

Сдача Годар в плен являлась чересчур большой удачей. Пастырь Симон ломал голову, пытаясь разгадать планы еретички, но здраво рассудил, что в цепях она вряд ли сумеет им навредить. С одной стороны, что может какая-то жалкая женщина противопоставить сотням закаленных воинов веры? С другой стороны, никто не мог поручиться за то, что дьявол не наделил ее какими-то особыми, не поддающимися фантазии силами. И эта неизвестность действовала на нервы.

Посол присутствовал при разговоре, но по большей части смотрел на изменяющиеся пейзажи за бортом. Мысли его бродили где-то очень далеко.

– Не представляете, в какие мерзости ударяются грешники! – сочно возмущался пастырь Симон. – Вот, например, мне принесли книжечку. «Вдруг некий демон явился, невыразимо, даже постыдно прекрасный. От его лица и осанки исходило обещание любви, разнообразной и сложной, и обещание неизреченного, даже невыносимого счастья». Демон! Постыдно прекрасный! Это же прямое оскорбление Бога-отца! Как демон может быть прекрасным? Не говоря уже про разнообразную любовь!

– Да, про любовь – это возмутительно, – согласился пастырь Иона, поджав губы. – Тут каждое слово наполнено грехом. Источает грех, я бы даже сказал.

– Именно! – Симон брезгливо отшвырнул книжечку и наступил на нее тяжелой ногой. – Разврат зашел в лагере еретиков так далеко, что не хватает слов, чтобы внятно это описать. Рассказывали, что еретичка спит со всеми подряд – и с мужчинами, и с женщинами.

– С сатаной, – кивнул Иона, сжав кулак. – Совокупляется с сатаной. Я уверен, что все описанное Йоханом Ниссе в его трактате «Ведьмовство и продажа души дьяволу» в этом лагере происходило не раз. И, похоже, эта отступница не прочь развлечься с язычниками. Немыслимо представлять, что получивший крещение мечом знатный человек может совершить подобное.

Тощий фанатик все еще оставался рассеянным после смерти лорда-инквизитора, однако Акиру недолюбливал и не намеревался этого скрывать.

– Да, посол, – хохотнул пастырь Симон. – Похоже, ваша… необычная мужская привлекательность подарила нам возможность получить самого важного пленника за последнее десятилетие. Вы же слышали про отступника и пирата Кристофа Генса? Он попортил нам немало крови, однако эта девка впечатляет даже по сравнению с ним. Хотелось бы знать, что она задумала. Возможно, вас стоит привести на допрос. Обычно светских людей на допросы не допускают, но вы кажетесь крайне сдержанным, не так ли?

– Что вы чувствовали, когда она читала церковный текст? – вдруг поинтересовался Иона. – Каждое слово звучало, словно осквернение алтаря. Мне кажется, на мне до сих пор липкие пальцы.

– Разговор битый час касается того, в какой позе дьявол овладевает Кари Годар, – постарался отвлечь ищейку посол. – Не является ли это потаканием похоти?

– Если наша беседа вызывает у вас похоть, посол, то это лишь ваше прегрешение, – промурлыкал пастырь Симон. – И вы вольны удалиться. Мы же обсуждаем богословские вопросы, крайне важные для вынесения женщине приговора. Мы должны позаботиться о надлежащей милости и решить, что очистит ее лучше – костер или колесование. Вопросы это не праздные.

Акира впервые в жизни испытал омерзение. Еретичка была нагла, но чего в ней не находилось совсем, так это подлости. Пастыри продолжили обсуждать одно и то же, не уставая и каждый раз находя новые слова для порицания или описания непотребств. Они походили на деревянные, гротескные фигурки с ярмарочной площади, которые ходят по кругу.

– Меня до сих пор интересует, зачем она хотела забрать вас в свой лагерь. – Пастырь Иона смерил посла враждебным взглядом. – Отдать свою жизнь за чужака… Сомнительный жест. Я бы решил, что вы ее сообщник здесь, на корабле. К тому же ваше происхождение и знание языка шуай говорит не в вашу пользу. Если хотите знать мое мнение, вас стоит допросить наряду с этой шлюхой. Может, вы вступили с ней в сговор? Этого требует безопасность церкви.

– Как пожелаете, – хладнокровно пожал плечами полукровка. – Мне нечего скрывать, и я к вашим услугам, пастырь.

В этот момент он понял, что ему придется бежать. Будучи поднятым, меч церкви всегда опускался вниз, а об оправдании еретиков посол слышал лишь пару раз за всю свою жизнь.

– Ну что вы, Иона! – хохотнул пастырь Симон, хотя глаза его оставались холодными. – Какая похвальная настойчивость. Но пока таких чрезвычайных мер не требуется. У нас есть блудница, ее и допросим. После нескольких бесед с мастером пыток она все нам поведает. А знания посла еще не раз нам пригодятся…

Акира откланялся под благовидным предлогом, чтобы не испытывать терпение Ионы.

Ночью, пока бойцы ворочались в своих постелях, посол, сосредоточенный до предела, спустился в трюм. Акира всегда быстро принимал решения. Если он хочет увидеть Годар, другой возможности не представится. Подозрения пастырей будут расти, ему придется прийти на допрос, а метка на груди вряд ли настроит инквизиторов в его пользу. Черный город сделал и без того подозрительных служителей церкви совершенно нетерпимыми и взвинченными. Если его заподозрят в связи с лагерем еретиков и воющими башнями, то немедленно казнят. Уже казнили бы, если бы не симпатии Терновника, который пугал пастырей не намного меньше проклятого города.

– К пленнице никому нельзя, даже вам, – недовольно посмотрел на Акиру насупленный боец. – Приказ пастыря Симона.

– Да, я понимаю. Она – ценный пленник…

Послу пришлось быть крайне проворным. Его мастерство и скорость значительно превышали возможности среднего бойца, но охранников было несколько, каждый мог поднять шум, поэтому Акира стремительно нанес несколько смертельных ударов, пользуясь неожиданностью. Вряд ли кто-то еще осмелится сюда войти, поэтому некоторый запас времени у посла был.

Ключ от камеры лег в ладонь. Совершив эти убийства, посол поставил себя вне закона, но он не испытывал колебаний. В словах пастыря Ионы уже слышался приговор, дело просто во времени исполнения. Акира слишком долго служил церкви, чтобы позволить себе иллюзии по поводу забывчивости или доброты пастырей. Но сначала нужно получить ответы – и он готов был войти к Кари, если это понадобится.

Еретичка сидела на соломе, ее руки и загорелые плечи были покрыты ожогами. Одежду с нее сорвали, вручив рубище из мешковины. Лишенные украшений и одежд, женщины теряли уверенность и становились сговорчивыми, но Кари не выглядела сломленной. Он видел незащищенные ключицы над грубым срезом мешка, короткие пряди волос на обнаженной опущенной шее.

– Ты пришел.

Кари подняла голову и улыбнулась, словно увидела старого друга. Посол растерялся. Улыбка была такой неуместной здесь, что обезоруживала.

– После твоего спектакля пастыри считают меня еретиком. Но ты оставила иллюзию выбора, чтобы я мог сохранить гордость и заставить себя поверить, что сбежать было моим собственным решением. – Акира усмехнулся. – Ты неглупа. Но ради чего? Не понимаю, как ты можешь это использовать.

– У меня есть для тебя дар.

– Дар? Не думаю, что могу принимать подарки от ведьмы. Ты уже оставила мне один.

Он расстегнул пуговицы на груди, показывая ей лишенное шрамов пятно. Акира держался предельно холодно. Молодое смуглое лицо с чертами шуай было непроницаемо, как камень. Он, как всегда, казался равнодушным, но Кари знала в своей жизни достаточно мужчин. Посол пришел на ее зов, и Кари хотела исцелить Акиру. Ее рука опять потянулась вперед, чтобы прикоснуться к телу, почувствовать его рельеф, гладкость шрамов.

– Чем еще ты удивишь?

– Твоя пустота, – сказала она. – Безразличие, которое все замечают. Это не изъян.

Акира пожал плечами. Он никогда не считал свою холодность изъяном, особенно в мире Лурда, где только она и позволяла ему выживать.

– Ты так сильно сосредоточен, что это не позволяет улавливать ход твоих мыслей другим. Но часто даже ты сам их не слышишь, отчего кажешься себе бесчувственным. Терновник не может тебя прочитать, я – тоже. Никто не может. Но это лишь следствие умения шуай, которое ты не используешь как должно. Твое мастерство сосредоточения поразительно. Ты – воин-легенда, способный пройти по канату в самый сильный ветер, потому что ничто тебя не отвлечет. Там, в землях за горами, ты мог бы найти подходящего учителя и вызовы, сто́ящие твоих талантов. Такому человеку не место здесь, среди кучки рабов. Я так хочу… так хочу освободить тебя.

Акиру ударило искренностью Кари. Что-то внутри пронзило. Никому в Лурде не было дела до его свободы.

– Ты такой же живой, как и все, Акира. Просто Армада заставляет тебя останавливать все – и страдание, и счастье. Ты прекрасно защищаешься, находясь в самом центре мира врагов, считая это доблестью. Но зачем нужна эта трата сил? Выйди прочь, выйди наружу. Ты чувствуешь слишком мало, хотя можешь ощутить что угодно, если опустишь щиты. Твои шрамы – вот твоя клетка. Лурд, эта ничтожная маленькая страна, – твоя тюрьма. Я не видела ничего прекраснее тебя, Акира. Возможно, ты единственный, кто может войти в Черный город, рассекая его туманы, словно невидимый для мертвых клинок. Сколько же невыполнимых и невозможных вещей припасено для тебя в этом мире…

– Я такой же, как ты? Одержимый?

Акира вспомнил шуай, вызывающих землетрясения и огонь. Он бы не отказался от таких умений. Возможно, тогда он сможет войти в Абунашвар с поднятой головой.

– Нет никаких одержимых, Акира. Так церковники называют тех, кого не могут использовать. Есть люди, которые научились владеть силами, и те, кому не повезло, наподобие твоего короля. Он мог бы делать людей счастливыми, а вместо этого очень быстро становится тираном. На это больно смотреть. Тексты Бога-отца выжимают силы, чувства, знания своими бессмысленными ограничениями. Или взять тебя… Ты мог бы стать самым свободным человеком в этом мире, а вместо этого стал самым мертвым.

– К чему ты это говоришь? – спросил посол, инстинктивно пытаясь защититься. – Ты здесь неспроста, пастыри – глупцы, позволяющие тебе осуществить первую часть плана. Не удивлюсь, если и я включен в него. Что случится, если я уйду? Пастыри недооценивают твой ум. Они даже охраняют тебя спустя рукава.

– Все верно, – не стала спорить мятежница. – Когда ты уйдешь, король-Терновник потеряет последнюю опору, и церкви придется столкнуться с тем, что она постоянно порождает. Я нахожу это поучительным. Но это не значит, что я не могу дарить просто так.

Кари подошла вплотную к решетке. Акира видел волнение на ее лице, растрепанные короткие волосы и выразительные глаза. Пальцы обхватили прутья так близко, что он ощутил щекой тепло чужого тела.

– Я люблю тебя, – как-то отчаянно сказала, почти вытолкнула она. – Я хочу знать тебя всего. Я хочу убрать все твои шрамы…

Слова выпорхнули Акире в лицо, вылетели из глотки облаком невидимых лепестков. Ладонь Кари обхватила его руку, проводя пальцами по пальцам, сначала медленно и осторожно, затем все сильнее и быстрее, лаская их с неистовой жаждой, изучая каждую линию. Акира стиснул слишком смелые пальцы в своих, чтобы остановить, и женщина вскрикнула, словно испуганная птица. Она стояла, закрыв глаза и выдыхая ему в шею бесстыдные признания, каких он никогда в жизни не слышал. Акира притянул ее к решетке, цепи ударились о железо. Разгоряченные губы и зрачки, напоминающие расплавленное олово.

Акира отпустил ее и достал ключ. Замок упал на пол, дверь открылась – и он оказался в клетке. Даже не задумываясь о том, что делает, он подхватил пленницу, увлек вперед, вжал в стену своим телом, ударился о цепь на руках. Теперь Кари была так близко – без своих миньонов, без власти, даже без одежды, в одном лишь проклятом старом мешке.

Он стиснул ее шею ладонью, поднял подбородок и поцеловал – запуская пальцы в волосы, вжимаясь щекой, забываясь. Ее запах, ее шепот, ее стоны – она подалась навстречу, обхватила его ногами, задирая рубище, стараясь стать как можно ближе, как будто можно совсем потерять границу между телами. Каждое прикосновение Акиры заставляло ее стремиться вперед, будто он был чем-то необходимым. Руки Кари стаскивали с него одежду с досадой и яростным желанием, с лязганьем холодных цепей, но даже без одежды он все еще оставался покрыт белым узором старой боли, тогда как она была совсем беззащитна.

Никто никогда его так пронзительно не хотел, и эта откровенность, эти всхлипы, эти опущенные ресницы, дрожащие от страсти руки, закушенные губы – всего лишь от того, что он так близко, от мимолетного касания – заставляли Акиру плавиться. Он содрал с нее мешок и опустил на тюремную солому. Ладони неслись по худой выгнутой спине, шее, гладили ее волосы – горячие и перепутанные, такие непривычно короткие. Кари следовала за любым его желанием, которого он даже не обозначал, как будто знала все, чего он хочет, и хотела того же. Она вскрикивала ему в плечо.

Кари любила его в этот момент – исступленно хотела темное, красивое лицо, с нежностью проводя по узким скулам пальцами, чтобы затем скользнуть ими ему в рот, как будто ей не хватало инструментов, доступных женщине для познания мужчины. Кари была неудержима, и Акира впервые забыл о том, что секс – это расчетливая механическая игра. Она впилась пальцами в его лопатки и выдохнула в уголок рта его собственное имя. Открыв глаза, Акира увидел, как Кари улыбается, – так, будто в мире не существовало ни одного предела.

– Пастыри скоро придут за тобой.

– Да, – согласилась она. – Они придут за мной.

Кари осторожно трогала его брови и губы, будто хотела запомнить особенности лица. Посол взъерошил ей волосы, и в этот момент понял, что на его кисти больше нет шрамов. Рисунок на теле изменился, как будто прошлое можно просто стереть с помощью прикосновений. Кари изучила почти каждую его часть, и везде, где ее руки ласкали кожу, шрамы исчезли.

Если бы посол не был мастером лжи, он подобрал бы подходящие фразы, но слова не появлялись. Не могла ничего сказать и Кари, потому что впервые за очень-очень долгое время она чувствовала, что беспокойство покинуло ее. Путь расстилался впереди, словно осязаемая и совершенно очевидная равнина, которую можно рассмотреть с высоты. Никакие сомнения или страхи ее не тревожили. Близость Акиры дарила ни с чем не сравнимую безмятежность, чистую радость жизни, которая искрилась, как роса.

– Как ты собираешься уйти с «Господа воинств»? – наконец спросила она. – Когда охранников обнаружат, ты не сможешь обмануть пастырей и инквизиторов.

– Я прыгну в реку Риэль с дирижабля, когда мы будем пролетать над ней. – Посол встал и подобрал одежду. – Ты же говоришь, что я воин-легенда. Стоит это проверить.

Он усмехнулся, откинув волосы, и помог Кари встать. Какой непохожей на суровую, грубую захватчицу она сейчас казалась – широко раскрытые глаза, мягкие губы и полуулыбка, полная задумчивости.

– Я буду ждать песен шуай о тебе, Акира.

– Ты собираешься выжить. Я рад этому, сейет.

Оба они задумали совершить невозможное. Он сжал ее пальцы на прощание и вышел. Ключ повернулся в замке. Между ними снова оказалась решетка.

Посол не хотел оставлять Кари палачам, но он достаточно разобрался в этой женщине, чтобы не пытаться заставить ее изменить решение. Кари не интересовали слова, а ему только предстояло испробовать, что такое свобода. Акира знал, что вернется, а Кари была уверена, что никогда больше его не увидит. Полукровка-шуай покинул камеру, положил ключ в карман обездвиженного охранника и поднялся на палубу. Воздух уже пах рекой.

Впервые со времен детства посол понимал свои чувства, мир перестал был полым. Он мог отстраняться от их течения, но знал, что они существуют. Ветер казался наполненным запахами новых земель, которые ему только предстоит увидеть. Краски стали ярче. Акира был счастлив, подставляя смуглое лицо воздушным потокам.

– Посол!

Терновник вышел из каюты, держась за виски. Мантия волочилась по палубе и замедляла его. Король шел в темноте прямо к Акире, следуя звериному чутью или подсказкам дара, а полукровка наблюдал за нервными движениями одержимого, словно за повадками незнакомого животного. Терновника тянуло вперед, но он с трудом контролировал свое тело. Оно отказывало, обманывало, и это разъярило Тристана Четвертого до черноты в глазах.

– Я твой король, шуай… – зашипел он, хотя хотел попросить. – Я знаю, что Годар изменила тебя. Она изменяет всех, как болезнь… Ты!

Терновник смотрел на шею и руки посла в тусклом свете ночного освещения корабля, не находя шрамов, не узнавая полукровку. Акира скинул верхнюю одежду, проверил ножны. Король смотрел на приготовления воина, потеряв дар речи. Перед ним стоял новый человек, которого он больше не знал. Черные словно смоль волосы трепал ветер. Глаза не казались холодными, он как будто сбросил тяжелый груз.

– Что она сделала с тобой? – надломившимся голосом спросил король. – Неужели она действительно может лечить людей? Но это невозможно без сил Бога… Что ты делаешь?

Полотно реки раскинулось внизу серебристой лентой. Дирижабли летали так высоко, что различить детали было нельзя. Удастся ли ему выжить? Шуай не знал. Но теперь у него была цель, а значит – направление.

– Я собираюсь стать легендой.

Акира побежал к краю дирижабля, сильно отталкиваясь крепкими ногами, взлетел над поручнями, зависнув на краткий миг, а затем вес взял свое – и Акира начал падать вниз. Разрываемый воздух свистел и бил его изо всех сил. Посол закрыл глаза, думая лишь о том, как вспороть лежащую далеко внизу воду. Все мысли исчезли, время замедлилось. Он не видел, как птицы в испуге разлетаются прочь. Не замечал, как страшно приближается гладь воды. Не слышал крика Терновника, который повис на поручнях, пытаясь разглядеть судьбу посла-полукровки. Акира не слышал и не видел ничего, превратившись в клинок пустоты из трактатов старых мастеров меча.