Терновник лежал в каюте «Господа воинств» и ощущал всепоглощающий страх. Король устал, но заснуть не мог. Больше физической боли в измученном боями теле его терзали опасения, что его разоблачат. Что все увидят, как он никчемен. Все вокруг представлялись врагами, которые только и ждут, когда он выставит себя дураком. Он балансировал между желанием расплакаться, отдав себя в руки инквизиции, и необходимостью выживать. Воля к жизни не позволяла расползтись окончательно, но выглядел король жалким и потерянным. Убийство будто иссушило тело и душу. Триумф вытек по капле, оставив пустой сосуд.

Терновник не был способен сдаться. Под маской святоши скрывался гордец. Принадлежащие другим мысли утихли, но он знал, что вскоре они вернутся, с новой силой поселившись в центре живота, в пальцах, в горле, в голове. Сдерживать их было невозможно, но ему приходилось. Любой мог понять, что с королем происходит что-то странное, а наличие инквизиторов рядом усугубляло страх. Он хотел избавиться от инквизиции, но как? Вряд ли сомнения, которое он пытался зародить, будет достаточно. Король обхватил колени и начал раскачиваться, стараясь успокоиться. Он никому не мог довериться, ни с кем не мог поговорить.

Город мертвых снова гудел. Он углубился в воду, распространяя туман и смертельную вибрацию. Когда братья веры пошли зачерпнуть воды, она оказалась полна мертвой рыбы. Вся вода ниже по течению стала непригодной для питья, а значит и земля вскоре будет отравлена. И во всем этом виноваты проклятые еретики. Никто не понимает, что творится и что с этим делать. Сит, самая большая река Лурда, может превратиться в темный поток смерти.

Пастыри планировали отслужить молебен, чтобы поставить преграду на пути Черного города, но пастырь Симон достаточно быстро понял, что не стоит подвергать авторитет церкви сомнению. Угольные башни не выглядели податливыми для силы молитв.

Терновника отвлек уверенный стук и голос из-за двери:

– Мой король?

– Я устал, Епифания. И не хочу никого видеть.

«А особенно – инквизитора», – внутренне сжался он.

– Я понимаю, мой король. Но пастырь Симон хочет провести переговоры с еретиками, надеясь снять дьявольское заклятие с воды. И они не хотят приглашать вас, хотя мне это кажется неподобающим. Ведь даже Линд присутствует, старший из инквизиторов на корабле.

Терновник издал стон и сел на кровати. Еще одна битва с пастырями? Игра в витиеватую дипломатию церкви его вымотала не меньше видений, чувств и смертей. Но, как известно, когда люди говорят: «Я больше не могу», они могут еще достаточно, хотя это мало кого радует. Король отпер дверь, будто взобрался на эшафот.

Епифания смотрела на него с настороженностью и одновременным обожанием. Казалось бы, Тристан Четвертый сделал все, чтобы оттолкнуть от себя людей, но она прощала ему и убийства, словно простую необходимость, и обман, хотя должна была ощущать ложь, будто занозу. Короля переполняло омерзение по отношению к самому себе. Ему хотелось, чтобы Епифания видела то же самое.

– Я приношу извинения, мой король.

Терновник легко узнал страх, скрытый под маской сурового слуги. Епифания не хотела сердить короля войны, она подозревала, на что тот способен. Испуг подарил королю чувство власти над окружающими, только что полностью утерянное, и он сделал приглашающий жест:

– Входи.

Терновник впустил ее и закрыл дверь на засов. Так он ощущал себя увереннее. Король-святой ожидал появления отряда инквизиторов, готовых его арестовать. Маленькая роскошная каюта была его пещерой, в которой устанавливались его собственные правила, тогда как с «Господом воинств» это было не так очевидно.

– Я приношу извинение за беспокойство, мой король… – снова повторила дева-инквизитор, мимолетно остановив взгляд на расстегнутой рубашке короля.

Терновник совершенно забыл о приличиях – слишком болела голова. Неубранная постель личных покоев, беспорядок в одежде – все это было возмутительно с точки зрения морали и обычаев при дворе, однако женские опасения – последнее, что волновало Тристана Четвертого в тот момент.

– Никаких извинений не нужно, – произнес он, наблюдая за тем, как Епифания машинально кладет ладонь на рукоять меча. – Расскажите о том, на что готов пойти пастырь Симон, чтобы не выглядеть жалким дураком перед Советом.

– На многое. Победа или проигрыш в войне с еретиками – всего лишь набор событий, которые можно выгодно подать. Но отравленная вода и перемещающиеся здания… объяснить это будет сложно. Люди испугаются, ересь возрастет, начнется паника. Так что пастырь хочет прояснить хоть что-то.

– Я не могу отдать ему инициативу.

– Опыт пастыря Симона полезен, мой король, – уклончиво ответила инквизитор. – Переговоры в том или ином виде кажутся неизбежными.

– Значит, вести их должен я.

– Вы пугаете меня, мой король. Но позволить изолировать себя от принятия важных решений – действительно не лучшая стратегия.

– В последнее время я всех пугаю, – усмехнулся Терновник. – Говоря о страхе… я предпочел бы, чтобы вы перестали стискивать оружие, словно хотите отрубить мне голову. Считаете, это я убил лорда-инквизитора с помощью демонов?

– Мне больше нравится ваша версия произошедшего, хотя я знаю, что она далека от правды, – ответила Епифания. – Простите, это было неуважительно.

Ее черные волосы были убраны в пучок, оставляя открытой шею. Несколько прядей выпало из скрученного жгута волос – так привлекательно-небрежно, что это казалось продуманным. Черное с фиолетовым, никаких поблажек. Дева-инквизитор всегда была безупречной.

Терновник не вполне осознавал, почему ему так хочется ее разоружить, но Епифания все поняла. Меч – единственное, что давало ей преимущество, и король хотел его отобрать.

– Почему вы никому не открываете правду? – спросил король. – Разве не в этом цель инквизиции?

– Правда не всегда служит благу. – Епифания не выглядела смущенной или огорченной его обвинением. – Часто она вызывает ужас. Я вижу, когда люди мне лгут, но бегать и указывать всем на каждую ложь? Смехотворно. Иногда ложь – часть стратегии для обмана врага. Важны мотивы поступков, а не мимолетный срез. Ложь может помогать, защищая неокрепший ум или сдерживая тех, кто слишком глуп, чтобы ее понимать. Я открываю ложь там, где это полагается, – в суде.

– Это объясняет, почему инквизиция не разрушила Лурд, – усмехнулся король. – Отдайте мне меч.

– Пастырь Симон готов пойти на многое, чтобы получить больше сведений о Черном городе. – Епифания продолжила говорить, надеясь, что король отвлечется и забудет о своей просьбе. – Даже на временный мир. Мне это кажется слабостью, нужно раздавить еретиков. Пастыря также пугает ваше возросшее влияние. Бог-отец улыбается вам. Но вряд ли молодому святому позволят обыграть старших.

– Бог-отец!.. – Терновник оперся на дверь спиной, закинул голову и засмеялся. – Мне не дает покоя одна вещь. Если все вокруг лгут, почему мы считаем правдивость нормальной, а свое поведение – греховным? Я думаю потому, что удобно иметь под рукой повод объявить грешником кого угодно, чтобы расправиться с ним. Отдайте мне меч, Епифания.

Смех его был оскорбительным, обиженным, усталым. Не так должны произносить имя Бога, но Епифания смолчала, не переставая инстинктивно сжимать рукоять. Терновник замолчал и подошел к ней гораздо ближе, чем предусматривал этикет.

– Я отдам за вас жизнь. Но мой меч останется при мне.

Она смело встретила взгляд короля. Он накрыл ее ладонь своей, испытывая, как далеко может зайти, и медленно разогнул один из пальцев на рукояти.

– Вы действительно не похожи на остальных женщин, да, Епифания?

Вторая его рука оказалась на ее талии.

Епифания вздрогнула, спина под мужскими пальцами напряглась. Король следил за девой-инквизитором, пока та решала, что ей делать – оттолкнуть его, проткнуть мечом или подчиниться. Карта ее лица приковала к себе Терновника, словно самое увлекательное зрелище на свете. Епифания привыкла к интригам, ей было не впервой манипулировать чужими желаниями, чтобы спастись. Но как обмануть человека, который знает твои чувства? От происходящего веяло грехом. Она теряла самообладание, ненавидела Терновника, делавшего с ней это.

– Мы оба обещали хранить целомудрие, мой король, – жестко произнесла воительница.

– И это прекрасное обещание, – улыбнулся Терновник. – Но мне не нужно ваше целомудрие. Мне нужен ваш меч.

С каждой секундой ловушка становилась все глубже, страшнее.

Тело Епифании натянулось, рука дрожала. Но хотя Терновник прекрасно понимал, что эта женщина может убить его, ему было решительно плевать.

– Отдай… мне… меч… – прошептал он, ощущая, как странные силы рвутся с цепи, толкают Епифанию туда, куда он хочет.

Сталь звякнула, упав на пол.

– Вот и прекрасно, – усмехнулся Терновник, отступив к столу. – Вы больше мне не нужны, Епифания. Я вскоре приду на встречу пастырей, можете им это передать.

Дева-инквизитор стояла и смотрела на упавший клинок, не понимая, что делать дальше. Король разоружил ее, подчинил, пытаясь получить приз, а теперь просто отступал, показывая, что она ничего не значит. Еще никогда Епифания не ощущала себя такой побежденной, и Терновника пронзил неожиданный стыд.

– Уходите… – Ему стало трудно дышать. – Мне так жаль…

Он только что растоптал восхищение единственного сообщника, оставив вместо незаслуженного уважения испуг и изломы. Человеческое страдание, такое всеобъемлющее и глубокое, затопило его, всколыхнув в душе волну сочувствия. Поруганные желания, раненая гордость Епифании – все это кипело в нем, и королю хотелось обнять черноволосую красавицу, гладить ее волосы и обещать счастье. Но он слишком далеко зашел. Гнев смешивался с милосердием, сожаление – с желанием сломать, и его колотило от противоречивых стремлений.

Епифания подобрала клинок и вышла прочь, не сказав ни слова. Дверь за ней захлопнулась. Едва ли она замечала, мимо чего проходила. Походка гордой девы-инквизитора потеряла грацию, она медленно и тяжело переставляла ноги. Обстановка «Господа воинств» ушла в тень, а на переднем плане замерло воспоминание о том, как она выронила меч. Как она сдалась. Воительница чувствовала себя так, словно ее обесчестили.

Ей не стать рыцарем короля. Она собиралась подталкивать молодого святого, пользоваться его силой, двигаться к славе битв, но вместо этого оказалась ненужной игрушкой. Ей нравились юношеская порывистость и вера Терновника, он может стать лучшим королем Лурда. Но, став им, Тристан Четвертый лишь посмеется над ней. Устранение Силье – глупая отсрочка. Любой последующий лорд-инквизитор сделает то же самое, отправив Епифанию домой после срока службы, и король вряд ли ее поддержит. Она вспомнила Дрейка, стрелявшего в Терновника перед целой армией. Кажется, тот обрел гордость среди еретиков, окончательно превратившись в отступника. В игре с судьбой никогда не знаешь, какие ставки верны.

– Он уходит под воду, – говорил неизвестный боец, глядя за борт «Господа воинств». – Как будто ползет куда-то. Какая-то чертовщина!

– Словно болезнь земли. Страшные черные наросты, – вторил ему другой.

Епифания поняла, что волочит меч по палубе, привлекая внимание. Она с трудом приходила в себя, как будто просыпалась после кошмара.

Окружающее воспринималось словно сквозь пелену долгой бессонницы, реакции замедлились. Если Терновник начнет захватывать волю членов Совета, как проделал это с ней, что случится с Лурдом? Воительница с усилием вложила меч в ножны, но ощущала его оскверненным, чужим. Ей было неприятно касаться оружия и столь же неприятно о нем думать. Распустив волосы, женщина закрыла лицо руками, надавила на переносицу, чтобы сосредоточиться. Почему-то она не могла выкинуть из головы лицо Дрейка, когда тот наставил пистолет на Терновника.

Епифания, Неро и Дрейк. В аббатстве инквизиции их ничто не могло разлучить, пока в школу не пришел доктор Робер Кре. Блестяще образованный, холеный и высокомерный учитель богословия, которого сразу начали бояться все будущие дознаватели. Он казался проникновенным, беседы с ним увлекали, но те студенты, которые позволяли себе излишнюю откровенность, быстро исчезали из аббатства. Выживали только те, кто понимал, как приспосабливаться, и Епифании в этом не было равных. Проницательность Робера Кре и его интеллект сделали из него охотника, выявляющего слабые места студентов. Постепенно слава Робера Кре научила оставшихся избегать опасного внимания, но только не Дрейка.

Правда для него была важнее образа Бога-отца, важнее опасений за собственное положение или жизнь, важнее женщины. Там, где надо было смолчать, Дрейк вставал и спрашивал учителя. Там, где нужно было согласиться, Дрейк пытался разобраться. Он стремился знать о Боге-отце все, а нужно было знать только то, что разрешала церковь, какими бы противоречивыми ни становились эти знания.

У заслуженного инквизитора из знатного рода имелись все средства, чтобы подчинить дерзкую деревенщину, это было лишь вопросом времени. И Дрейк понял, что противостоит не Роберу Кре, а церкви, и его сил не хватит. Он сделал то, чего никто от него не ожидал: сбежал, предал церковь и сохранил жизнь и рассудок. Теперь он среди черных башен, в лагере ведьмы, среди чужаков, способных поджигать корабли на расстоянии. Жалкая судьба отверженного, и все же в ней было что-то величественное. Что бы он сказал, увидев, как Епифания уронила меч? Рассмеялся бы? Пожалел ее? Кажется, никто никогда ее не жалел.

– Я должна рассказать… – прошептала Епифания, думая о пастырях, которые могут стать следующей жертвой Терновника.

Но разве пастырь Симон так глуп, чтобы не видеть, что король одержим? Разве об этом не подозревают инквизиторы? Разве ее признание добавит что-то, кроме усмешек? Все знают об этом, и всем наплевать, пока это приносит победы. Дева-инквизитор потрясла головой, пытаясь прийти в себя.

– С вами все в порядке, леди? – поинтересовался проходящий мимо воин.

Волна темных волос окутала голову с острым подбородком и чувственным ртом, приковывающим взгляд. Татуировка-крест отчетливо выделялась на фоне бледной шеи. Епифания натянула на руки перчатки, чтобы не прикасаться к рукояти меча голой рукой. Темная кожа перевязи затвердела от холодного ветра. Красота девы-инквизитора выглядела слишком яркой для мира Лурда.

– Нет. – Епифания протянула руку, сжала плечо воина. – Мне нехорошо.

Каким же привлекательным внезапно он показался. Что сделал с ней король? Губы чувствовали прикосновение ветра, будто кто-то проводил по ним пальцем. Ей хотелось, чтобы тело, не знавшее чужих рук, оказалось в чьих-то объятиях, чтобы лицо прижалось к чьей-то щеке. Она вспомнила, как Дрейк смотрел на нее в церкви. Он любил ее, хотя они никогда об этом не говорили.

Епифания же не хотела любви, она жаждала свободы, а свободу в Лурде давала только власть. И сейчас Терновник доходчиво показал, что никто не собирается наделять властью женщину-рыцаря. Женщины Лурда царили лишь на кухнях и в постели. Сколько бы она ни старалась и как бы хорошо ни владела мечом, все, затаив дыхание, ждали, когда Епифания падет. Каждый считал, что ей суждено рано или поздно стать чьим-то призом. И сейчас, стискивая пальцами плечо неизвестного ей бойца, Епифания тоже желала падения. Ее терпение иссякло, обида, усталость и гнев смешались в подавляемый внутренний вопль.

– Я провожу вас. – Воин подхватил ее, словно сокровище.

Ее согрели тепло и участие, так не похожие на издевку Терновника.

– Спасибо, брат.

Пока они спускались вниз – туда, где располагалась ее каюта, – Епифания катала в голове мысль, как же легко совершить грех. Но вместо этого она заставила себя закрыть за незнакомым бойцом дверь и сползла вниз, чувствуя руками шероховатость дерева. Впервые она жалела, что не ушла тогда из аббатства с Дрейком, что не поверила ему. Она ожесточенно, молча плакала, будто пытаясь вымыть отпечатки чужой воли, в то время как король открывал дверь в зал для собраний.

– Мне сообщили, что вы настаиваете на переговорах с еретиками, – ответил Терновник на немой вопрос прежде, чем кто-то успел что-либо сказать. – Я поражен мудростью членов Совета, а особенно вашей, пастырь Симон. Конечно, мы должны дать грешникам шанс покаяться. Всем известно милосердие Бога-отца и Совета.

Пастырь Симон поперхнулся от такой наглости – Терновник одобрял то, что его никто не просил одобрять, но король отлично держался и всячески игнорировал тот факт, что никто здесь не обрадовался его приходу.

Пастырь Иона бросал на Тристана Четвертого враждебные взгляды. Пастырь Симон выглядел словно приветливый дядюшка, но за улыбающейся маской свились змеи. Пастырь Морган казался испуганным и неуверенным, его знания никто не хотел принимать в расчет, а все попытки заговорить о текстах шуай натыкались на стену отрицания. Старший инквизитор Линд просто прищурился. Он не был похож на Силье – более хитрый, менее эрудированный, но при этом очень цепкий, как и полагается дознавателю. Линд знал, что суетиться не стоит. Злоумышленник всегда выдает себя сам, и он был не прочь подождать, пока король не совершит что-нибудь непоправимое.

Здесь же расположился и Акира, встретивший Терновника вежливым кивком и изучающим взглядом синих глаз. Он был одет в просторную белую одежду, руки скрестил на груди и, казалось, мог стоять так вечно. Присутствие посла успокаивало короля – невозможно стать в большей степени чужаком, чем шуай, на таких собраниях. Слишком молодой, слишком непонятный. То, что посла пригласили, а короля проигнорировали, могло бы разозлить его величество, если бы он не помнил визит Акиры в лагерь. Тот единственный видел еретичку живьем.

– Покаяние? Милосердие церкви? – Инквизитор Линд вскинул брови. – Как же мы это сделаем? Сядем у Сеаны и станем проповедовать? Ваши идеи, король, становятся все более… необычными.

– Отчего же. Каждый человек здесь – раб божий, а Годар – воровка, укравшая этих людей у церкви. – Пастырь Симон с охотой взялся развивать идею, которая была удобным поводом пойти навстречу еретикам, не потеряв лицо. – Прежде чем окончательно обрушить на них гнев Бога-отца, стоит дать грешникам возможность вернуться к церкви. Мы устрашили их своим флотом, теперь нужно пожать плоды страха.

– Для еретички и ее миньонов спасения не будет, – мрачно добавил Терновник. – Но там много заблудших овец, которые пригодятся в войне с шуай.

Слова короля совершенно не соответствовали его статусу, и пастыри не знали, как реагировать.

– Война с шуай? – Пастырь Иона издал сухой смешок.

– Не слишком ли далеко ты заходишь, мой мальчик? – вторил ему пастырь Морган. – Церковь, – он выделил это слово, – поручила тебе служить символом священной войны, уничтожающей своих врагов. Видимо, ты воспринимаешь роль чересчур серьезно. Твой религиозный пыл всеми нами уважаем, но у тебя нет права принимать решения, которые принимает Совет.

Терновник сжал губы, но временно отступил:

– Среди мятежников много изобретателей и ученых, которые могут сделать Лурд и церковь сильнее. Разве не разумно отобрать у кощунствующих мощные орудия и обратить их во славу Господа? Вы все видите черные башни, наступающие на Лурд. Это порождение языческого мира, столбы ереси. Если еретики заупрямятся и ничего нам не скажут, придется разбираться с шуай. Вы не хотите смотреть в глаза правде.

– Мне нравится мысль о том, чтобы забрать имущество еретиков, – задумчиво кивнул инквизитор Линд. – Но иначе как силой захватить мы их не сможем. До этого они не выказывали никакого желания вести переговоры и нанесли нам значительный урон.

– Мы можем заблокировать выход с той стороны горы нашей огневой мощью и подождать, пока бунтовщики перемрут с голоду, – отрезал пастырь Симон. – И Годар отлично это понимает. Лисице придется выйти из норы, если она хочет сохранить кучке своих бродяг жизнь. Переговоры в ее интересах. Пока остановимся на обмене их жизней на сведения.

– Она вас просто убьет! Они взорвут наш корабль, подожгут тут все! Нельзя давать сумасшедшим шуай приближаться к дирижаблям. Это же еретики, у них нет чести! – воскликнул пастырь Морган. – Я читал, что шуай способны на поразительные вещи…

– Годар – ведьма, но она не дура. – Иона пожевал губу. – Дьявол на ее стороне. Мы можем посулить им перемирие, но вряд ли она в это поверит. Они захотят гарантий того, что мы не убьем их во время переговоров.

– А какие у нее есть варианты? – пожал плечами Линд. – Не знаю, что будет происходить с башнями, отравляющими воду, но еретикам конец придет быстрее. Армада может позволить себе ждать, за нами целая страна. На их же стороне лишь кучка проклятых кудесников. Акира, Годар согласится на переговоры?

Посол задумался.

– Мне показалось, что Годар любит играть. Независимо от задуманного она не откажется от возможности высмеять вас и унизить. Но нас точно ожидают сюрпризы, – сдержанно ответил он.

– С каких это пор наш посол стал знатоком мыслей сумасшедшей шлюхи, хулящей Господа самим своим существованием? – едко поинтересовался Симон. – Уж не тогда ли, когда стоял перед ней без штанов?

– Оказавшись без штанов рядом с женщиной, можно узнать о ней больше, чем наблюдая издалека в течение долгих лет, – насмешливо парировал Акира. – Когда стареешь, об этом забываешь.

Терновник рассмеялся.

– Отлично сказано, посол, – хмыкнул Симон. – Нам нужно понять, как избавить Сит от яда. И как остановить эти дьяволовы туманные столбы. Пастырь Вик не поверил моим донесениям! Считает, что я плету какую-то чушь. И я его не виню: пока не увидишь это своими глазами – не поверишь. Акира, вы снова отправитесь в лагерь, чтобы передать наши условия.

– Лучше пригласим Годар на «Господа воинств», – сказал посол, рассматривая резьбу на столе. – Она почувствует в этом слабость Армады и может что-то выдать. Но на корабль нельзя пускать изгнанников-шуай, пастырь Морган прав. Мы не знаем, на что они способны. Нельзя позволить им захватить дирижабли.

Долгое время они обсуждали детали переговоров. Пастырь Симон ругался, считая, что вытянуть что-то полезное из еретиков можно лишь в камере пыток. Линд предлагал план засады, чтобы схватить Четверку, Терновник настаивал на своем присутствии при разговоре с Годар, а пастырь Иона переключался на наказание, которое, по его мнению, заслужили дьяволопоклонники. Столкнувшись с необычными шуай, которые не отступали, а нападали, церковники были ошарашены. Акира наблюдал и утихомиривал вспыхивающие стычки, изображая услужливость и подбрасывая решения, которые спорщики начинали считать своими.

К тому моменту как Терновник вернулся в каюту, он зверски проголодался, но чувствовал себя удовлетворенным. Происшествие с Епифанией перестало казаться позорной кляксой. Вместо этого он начал различать в нем свою будущую стратегию. Если удалось управлять поведением воительницы, это сработает и на пастырях, не видящих дальше своего носа. Старики не замечают грехов, только злобно тычутся, находя грешников лишь потому, что таковы все вокруг. Терновник же видит людей насквозь, это именно он должен решать, куда двигаться Лурду.

Взяв в руки кусок хлеба, король с омерзением заметил, что тот покрылся толстым слоем плесени. Скатерть расползлась, будто лежала здесь доброе столетие и успела прогнить. Дерево стола, видимое сквозь дыры в ткани, потрескалось и постарело. Воздух стал спертым, неживым, и Терновник удивленно потянулся к задвижке, чтобы открыть окно. Похоже, слуги забыли, кто владелец «Господа воинств».

– А ты изменился, Тристан, – тихо прошелестел чей-то призрачный голос.

Обернувшись, Терновник увидел сидящего на постели Дала Риона. Его старый соперник не походил на духа или видение. Каждая черта сероватого лица выглядела до предела настоящей.

– Беги… – прошептал мертвец.

И Терновник побежал.