Кхола должны были думать о гибели, а думали о любви. Никто не готовился отправиться к Богу-отцу, перебирая грехи. Вместо этого они ловили каждый миг жизни, делали его сладким. Прежде я закрывал на все глаза и считал это распущенностью, но после видения с идущими мертвецами тяга человека к человеку стала казаться естественной. К счастью, больше я погибших не видел.

Вместо лагеря расстилалось выжженное поле. Оно было велико и тянулось до самого обрыва, словно плоская, покрытая травой спина гиганта. Путь взгляду преграждали выросшие шпили Черного города. Там, где раньше лежала только степь и стояли шатры, равнину то тут, то там прорвали клыки древней цитадели шуай. В лучах восхода зрелище растущего, словно гигантский спрут, города поражало. Огонь, который обрушила ночью Армада, ничуть ему не повредил. Поле битвы проткнули темные и длинные пальцы камней – верхушки будущих башен, всходы войны, побеги, которые пустила во все стороны мертвая крепость.

Но никого из кхола, казалось, не волновала смерть. Черный город шуай не являлся для них врагом. Он стал лишь предвестием великих схваток и поразительных побед, как цветы являлись предвестием лета. Каждый из людей Годар искренне жаждал чудес, и это тоже были чудеса, пусть и пугающие, тревожные.

Лавиния пела, словно диковинная птица, все высыпали из пещер. Женщины садились на колени мужчинам, уличные артисты пародировали пастырей у костров. Каин хлопнул по плечу железной ручищей и поблагодарил, хотя я не понял за что. Раймонд блистал, рассказывая историю того, как я вышел против армии с одним револьвером Тео в руке и девушкой-рийат. Его красноречие подарило мне неожиданное уважение кхола и песню Лавинии. Никогда не думал, что стану героем баллады столичной певицы, но именно так и вышло.

Помимо раскаявшихся бандитов, бунтующих крестьян и искателей приключений, здесь были поэты, сочиняющие стихи, полные дерзости и бесстыдных фантазий, художники, которым оказалось тесно внутри жития святых, жонглеры и танцоры. «Люди ясности» рисовали диковинных зверей, испещряли щиты странными изображениями. Актеры показывали сцены, которые оставляли внутри чувство тревоги и волнения. И, конечно, песни. В Лурде не было таких песен, таких текстов. Писание часто говорило о бесконечной любви Бога, но как раз любви в Лурде недоставало. Здесь же любовь кипела, будто расплавленное олово. Разнообразная, дикая и горючая, как порох, – безрассудная влюбленность висельников перед казнью, животная страсть-однодневка, жажда испытать все, что предлагает мир, бравада и смущенные взгляды девушки с ножом и лютней, а над всем этим – преданность своей предводительнице Кари.

Еретики воспринимали ее как пророка, чудотворца, способного принести новый порядок. Им нравилось уже то, что они бросили вызов и сумели ненадолго остановить Армаду. Кхола не боялись умереть, но не потому, что их за дверью смерти поджидал Бог-отец вместе с раем, а потому, что были уверены, что умрут навсегда, а значит, нужно прожить свой отрезок как можно ярче. Каждый хотел превзойти самого себя. И я начал понимать, что они делают это ради Кари.

Люди Армады напали утром, когда их никто не ждал. Они загнали нас обратно в пещеры, свирепо крича про ставшего мне чужим Бога. Метались тени, капли крови падали в почву. Легко идти на смерть, если веришь, что за тобой стоит Бог-отец, и трудно, если каждое решение – твое собственное. Любой верующий решил бы, что это похвала, но кхола лишь с презрением скривились бы от такой простоты ведомых.

С помощью рийат нам удалось отбросить мечников, и город завыл, получив еще одну гору трупов. Я не видел, как мертвецы встают и идут к темным башням, но каким-то внутренним чутьем я это ощущал. Война зашла в тупик. Еще немного – и Черный город подберется вплотную к пещерам, разрушая их своей вибрацией и лишая флот Армады возможности наносить удары.

Я не сомневался, что Кари знает о темном близнеце Аш-ти достаточно, чтобы включить его в свой план. Но я больше не собирался смотреть на мир чужими глазами, будь то взгляд Армады или Кари. Если чему-то я у кхола и научился, то этому. Ни правда Кари, ни правда пастырей были мне не по нутру, я хотел найти зерно без примесей и украшений. Я отправился к Идори.

Одержимый стоял в одиночестве у противоположного выхода из пещер, где начинались земли шуай. Вход был хорошо замаскирован, но корабли Армады курсировали в небе и периодически скидывали снаряды – наудачу, просто чтобы запугать. Один раз это вызвало обвал неподалеку, поэтому люди не стремились выбраться наружу. К счастью, узкие ущелья делали нападение воздушного флота очень неудобным, поэтому железный Доминик периодически осуществлял контратаки с помощью мелких суденышек Тео. Скромных размеров летающие лоханки здесь чувствовали себя как дома.

– Хочу учиться у тебя, шуай, – сказал я.

В лагере говорили, что риайт ценят прямолинейность, к тому же они не слишком хорошо знали язык. Идори мог умереть в любой момент, окончательно растратив силы в самоубийственной вспышке, так что стоило поторопиться.

В узких глазах блеснули сполохи пламени, но мне могло показаться.

– Рийат не берут учеников, но я могу ответить на вопросы. Трудно смотреть, как твоя сила пропадает зря.

– А почему вы не берете учеников?

Идори помял сухие татуированные пальцы правой руки:

– Чему может научить ущербный учитель? В каждом из рийат полно изъянов, через которые мы и видим мир. Они окрашивают все в оттенки, мешающие быть беспристрастными. Страсть к силе нас ослепляет.

– Разве можно быть беспристрастным? – пожал плечами я. – Кажется, все вокруг готовы учить других, как поступать. Так что человека, который этого не хочет, уже можно назвать учителем.

Идори посмеялся:

– Считай как знаешь. Что тебя интересует?

Вопросов у меня накопилось море, и часть из них было страшно задавать. Поэтому я начал с очевидного:

– Что за башни прорастают сквозь поле?

– Это Иш-ва, странствующий город.

– Как город может странствовать? – не понял я.

– Если все жители города уйдут и все здания уйдут, это и будет странствие.

Я предполагал, что рийат станет издеваться, и ответ действительно звучал как насмешка. Однако обветренное лицо Идори оставалось спокойным, он ожидал следующего вопроса. Рийат стал еще более худым, чем в первую нашу встречу. Кожу будто выдубили, а потом обтянули его заново. Слава Богу-отцу, он больше не горел, но сила ощущалась даже так.

– Разве в мертвом городе есть жители? Он пуст.

– Там живут мертвые.

– Как мертвые могут жить? – продолжил спрашивать я, принимая вызов.

– Мы родились, чтобы учиться. Любой урок важен. Но если ты убиваешь другого, то лишаешь его возможности получить урок. Он не может больше жить, но и покинуть этот мир не может. Он учится в Иш-ва.

– Чему может учиться мертвец?

– Это знание для живых бесполезно. Поэтому они им не обладают.

– Может ли живой отправиться в Иш-ва?

– Нет. – Идори покачал головой. – Можно соприкоснуться с его внешней оболочкой, но и то ненадолго – вибрации города опасны для тела. Да и кому такое может понадобиться? Мир живых и мир мертвых чужды друг другу. Не приближайся к Иш-ва слишком близко, сахри[3].

– Кто его создал?

– Мне это неизвестно, – пожал плечами рийат. – Для моей жизни это не имеет значения.

Такой ответ меня не устраивал, но было нечто, что беспокоило сильнее.

– Ты сказал, что город странствует. Куда он отправится?

– Если погибших становится слишком много, мертвецы уходят к тем, кто их убил. Здания пойдут вслед за ними. Иш-ва поглотит место, где нарушают закон. Оно прекратит существовать, и город заснет.

– Лурд? – Я опешил. – Черный город двинется в Лурд? Но ведь тогда все там погибнут!

Идори внимательно посмотрел на меня:

– Не сразу. Но в наших землях нет более безумной земли, чем твоя родина. Думаю, Иш-ва там самое место.

– Неужели Кари знает? – спросил я.

– Почему тебя это пугает, инквизитор? Наши правители считают, что нужно дать вам время, но вы лишь множитесь, не становясь умнее. Терпимость старших может их погубить. Они слишком совершенны, чтобы понимать, как мыслят изломанные существа. Нет ничего плохого в том, чтобы избавиться от Лурда. В этом ваша сейет мудра.

– Много ты знаешь, одержимый! – вскипел я. – Но ведь не все там злы и никчемны! Не все лжецы и подлые мошенники! Разве можно убивать всех подряд, не разобравшись, кто виновен?

– Ты горой стоишь за свой народ, – кивнул Идори. – Но сейет здесь не виновата. Невинных шум Иш-ва задевает не сразу, а вот убийцы более уязвимы к дыханию мертвых. Они словно колокол, в который бьют без умолку. Башни идут на этот неслышный людям звон. Не Годар убивает Лурд, он сам усердно приближает свой конец. Если бы не было ее, следующая война с еретиками пробудила бы Иш-ва.

– Но ведь и мы убиваем, – возразил я. – И к нам придут мертвые?

– Конечно, – согласился Идори. – Они будут ходить по пятам – и рядом станет засыхать трава, земля, деревья. Но нас здесь мало, а Лурд большой. Город перейдет туда, где убивали больше всего, а затем мертвые заснут. Если ты сможешь перенести встречу с теми, кого убил, продолжишь жить.

– Какое безумие! – воскликнул я. – Кто придумал такой мир?!

– Мир таков, каков он есть. Не мы разбудили Иш-ва. Город мертвых мог бы спать вечно, в нем много места.

Все, что Идори говорил, звучало настоящей дикостью, бредом сумасшедшего.

– Годар знала, – тихо сказал я. – Она все это планировала. Она просто чудовище…

– Вряд ли, – усмехнулся Идори. – Ты хочешь казнить лекаря за то, что он обнаружил болезнь. Не Годар сжигает на площадях десятки людей, не она перебила массу шуай. Ей просто повезло здесь родиться – подальше от столицы, поближе к остаткам нашего города.

– Как женщина может быть такой хладнокровной? Это противоестественно… – не мог успокоиться я. – Она ведьма.

Идори посмотрел на меня почти с жалостью:

– Все, что ты сейчас говоришь, бессмысленно. Ваша сейет действительно сильна, но она такая же, как мы, изгнанники. Несовершенство ее расшатывает, отсутствие равновесия – опаляет. Она слишком благородна, а ее враг не таков, и у нее нет для этого оружия. Годар недостаточно бесчестна, коварна и подла для Армады. Она лишь играет, словно непредсказуемый ветерок, но ее противникам недостает изящества, чтобы это оценить. Ее страсти ведут ее так же, как нас, но если они станут слишком сильными, то заслонят путь.

– Мне не кажется, что Годар нужно защищать. Все считают ее всеведущей. Я полагал, это чушь, но она просчитала ходы Армады наперед. Как такое вообще возможно?

– Ходы? – рассмеялся Идори. – У Армады есть лишь один ход – убивать тех, кто ей не подчиняется. Что касается твоего интереса, то Годар дала тебе глаза, которыми можно заглянуть ей в душу.

– Я ничего особенного не вижу, ничего не понимаю… – отмахнулся я. – Что мне делать? Как мне увидеть все, о чем ты говоришь?

– Люди Лурда учатся не замечать, не размышлять, а принимать сказанное кем-то другим. Ваши традиции учат отворачиваться от всего, что не подходит под слова священников. Тебе же нужно делать прямо противоположное – замечать и обдумывать каждую вещь. Ты должен стать бунтарем, подвергающим все сомнению. Ни один из лагерей не должен становиться твоим. Когда ты разрушишь собственные ограничения, из крупиц сложится новая картина. Научись замечать, не принимая привычное значение событий. Затем твоя сила поможет тебе видеть еще глубже. Конечно, люди постоянно меняются, будет меняться и картина, но ты все равно сможешь понимать рисунок бытия лучше остальных. Это не видение, это – приходящее знание.

Идори искал нужные слова, периодически подменяя их выражениями из языка шуай. Ему было трудно объяснять, а мне – понимать, но мой собеседник старался. Слышались отдаленные взрывы. Идори стоял прямой, поджарый и непознаваемый. Насколько он был старше меня, сколько прожил? Я не знал. Впервые за долгое время мне показалось, что кто-то заботится обо мне. И кто? Идори, горящий демон, изгнанный даже безбожниками.

Я ощутил, что он бесконечно одинок и устал от своей жизни. Глазами я ничего не видел, но я знал, что это так. Понимал, что он не сожалеет о смерти Лойны, потому что считает это закономерным, но скучает по возможности ее подразнить.

– Мне очень жаль. Это я рассказал Лойне о том, что не будет никакого города рийат, – сказал я.

– Ты сказал правду. Рийат не созданы для городов.

Идори отвернулся, показывая, что беседа закончена, и продолжил смотреть в небо.

– Инквизитор, тебя зовет Доминик. – Сорро вынырнул из тьмы пещеры. – У них там собрание. Хотят, чтобы и ты пришел.

Рыжий бандит был грязен, но бодр. Он уставился на меня и Идори, слегка раззявив рот в удивлении. Несмотря на оголтелое бесстрашие, кхола опасались огненного колдуна.

Я оставил изгнанника одного и последовал за Сорро в глубь горы, где находилась небольшая пещера командования. Почти вся она была завалена разнообразными припасами, но в самом конце располагался «стол», сделанный из ящиков, накрытых досками. За «столом», скрестив ноги на угловатом ящике, сидела Кари, она доедала рагу из миски, запивая его водой. За ней, опершись на стену пещеры, стоял Каин. Факел бросал на него зловещие отблески. Каин скрестил руки на груди и разглядывал отставленную ногу. Мне кажется, ему это никогда не надоедало. Тень Каина почти скрывала маленький силуэт Кари.

Тео проверял записи, лежавшие на коленях, изо рта торчала самокрутка. Рыжеватая щетина покрывала подбородок, пальцы были обожжены и усеяны мелкими шрамами. Заметив меня, Тео махнул рукой, но тут же снова провалился в записи, щуря глаза и силясь что-то разглядеть в полутьме. Доминик разговаривал с белокурым ловеласом Раймондом, пытаясь одновременно говорить и доедать кусок черствого хлеба с вяленой свининой. Раймонд что-то рассказывал, двигая бровями, а Доминик кивал.

– Все в сборе, – сказал Сорро. – Нашел инквизитора у одержимых.

Кари кивнула, отложила ложку и указала рукой на ящики – дескать, садись. Сорро испарился.

– Что мне делать на военном совете кхола? – буркнул я, чувствуя себя неловко. – Я просто бродяга.

– Все мы бродяги. – Кари улыбнулась. – Армада сожгла наш город. Вряд ли человек, умеющий определять правду, станет тут лишним.

Неожиданная теплота рассердила меня еще больше. Я пытался увидеть в Кари убийцу, желающего уничтожить детей, женщин, здания Лурда, но не мог. В ней напрочь отсутствовала мстительность. Кари могла быть невероятно холодной, но коварства я в ней не видел.

– Что за повод собраться, Кари? – Доминик Герма не собирался зря тратить время. – Черные башни кормятся трупами, растут как на дрожжах. Скоро Терновник поймет, что оказался в тупике. Нам пора уйти в земли шуай, пока остатки припасов не кончились, и предоставить Армаду ее судьбе. Их слишком много, чтобы сражаться.

Доминика я не видел с момента начала боев – он руководил маленьким флотом Кари, нанося Армаде неожиданные и чувствительные удары.

– Так вы знаете! – вырвалось у меня. – И вам все равно?

– Конечно, нам не все равно, – нахмурился Тео. – Но Черный город нам неподвластен. Мы и знаем-то про него ничтожно мало.

– Я собрала вас не поэтому, – прервала нас Кари. – Я хотела предупредить, что скоро уйду.

– Куда уйдешь? – не понял Раймонд. – Мы же побеждаем!

Тео поднял бровь и затянулся поглубже.

– Именно поэтому я и покину лагерь.

Кари почему-то посмотрела на Каина, но тот ничего не сказал, отступив в тень. Доминик провел рукой по темным волосам, потом тронул рукоять меча, но тоже промолчал.

– Я уважаю твои решения, Кари, какими бы странными они ни казались, – сказал Тео. – Уверен, что и это решение продумано. Но кто станет спайкой для всей этой толпы, если ты уйдешь?

– Любой, кто сможет, – пожала плечами еретичка. – Может быть, ты. Может, Доминик, он отличный командир. Любой из вас подойдет.

– Рийат не станут нам подчиняться, – вступил в разговор Каин. – Ни один из нас не умеет видеть, чего хотят люди. Я буду биться против Армады изо всех сил, но не думаю, что у нас получится одержать победу без тебя.

– Рийат мне не подчиняются. Они пришли сюда, потому что сочли это необходимым. К тому же инквизитор уже наладил кое-какие связи. – Кари усмехнулась. – Для вас пришло время самим выбирать, как быть, – уйти в горы к шуай, сразиться с Армадой или, может, что-то еще? Мне очень интересно, что вы решите. Все, что может понадобиться, уже в ваших руках.

– Ты издеваешься над нами, Кари? Мы не какие-то пешки, которыми можно играть, – возмутился Раймонд. – Куда ты уходишь? Зачем? Объясни хоть что-то…

Я не мог узнать вечно беззаботного дворянина. Голос стрелка-щеголя изменился, стал неподдельно серьезен. Он боялся потерять Кари. Но она была непоколебима:

– Есть вещи, которые я должна сделать. И на моем пути не встанет никто – ни враг, ни друг. Мы с вами собирались уничтожить пастырей, сокрушить Бога-отца. Цель пока не достигнута.

– Мне плевать на религию! Моя религия – это ты, – в отчаянии проговорил Раймонд. – Ты – вот мой образ жизни, мой бог, моя мораль. А ты хочешь бросить все, что мы здесь делали, оставить людей в руках Армады… Это просто немыслимо. Это невозможно…

Кари опустила взгляд.

– Как ты можешь так поступать со всеми, кто здесь собрался? Все они доверяют тебе. Я доверяю тебе… Это предательство!

Доминик что-то шепнул Раймонду, но есть моменты, когда мужчина неспособен прислушаться к голосу разума. Кари усмехнулась, услышав слова, которых ожидала.

– Я уже говорила, что я не ваш мессия. Может, ты думаешь, что младенцу нравится рождаться? Из тепла, в котором слышится стук сердца, он вываливается наружу, мокрый и грязный. Я не слышала, чтобы младенцы смеялись. Родиться страшно и больно, они кричат и плачут. Таково рождение. Но после страх проходит, и из мокрых младенцев получаются воины. То же происходит и с вами. Всем кхола пора родиться, хоть это и больно.

На Раймонда было страшно смотреть. Он боролся с собой, готовый то ли наброситься на Кари, то ли наложить на себя руки. Раймонд привык верить каждому ее слову, но в этот раз чувства слишком сильно расходились с тем, что ему предлагалось сделать.

– Я так не могу, Кари… Так просто нельзя… Так нельзя! Я пойду с тобой, куда бы ты ни собралась. Я должен тебя защитить.

Предводительница качнула головой:

– Мне не нужны попутчики.

– Раймонд… – Тео положил руку ему на плечо.

– Иди к черту! Ты не можешь так поступать с людьми… Твои уроки всегда чересчур жестоки, Годар…

– Мне очень жаль, кариа[4]. Но с собой я никого не беру.

– Лучше бы ты меня убила.

Раймонд оттолкнул друга и начал срывать с руки алый кусок шелка. Туго намотанная ткань не поддавалась, он дергал ее все сильнее и сильнее, а мы молча смотрели на то, как Раймонд пытается избавиться от цветов Кари. Я знал, что в любом случае ему это не поможет. Спустя вечность изорванный шелковый платок упал на пол. Некоторое время Раймонд ошеломленно смотрел на него, а затем быстро вышел вон.

Кари смотрела в угол, скрестив руки. Она как будто окаменела. Тео несколько раз раскрывал рот, чтобы как-то смягчить произошедшее, но не находил подходящих слов. Доминик Герма выглядел озадаченным, но из всех четверых его, кажется, меньше всего удивили слова Кари. На лице Каина появилось непонятное выражение, в котором можно было распознать сочувствие. И в этот момент я сделал то, чего от себя совершенно не ожидал.

Я наклонился и поднял алый лоскут ткани с земли.

– Какого дьявола ты творишь, инквизитор?

Каин окончательно утратил невозмутимость, потому что я медленно отряхнул и расправил порванную ткань.

Кари подняла глаза.

Я ответил ей вызывающим взглядом, не торопясь вытянул руку и накинул на нее остатки алого платка. Потом обмотал концы и связал их неровным узлом. Я осознал, что дико зол, – меня злили безмолвие Четверки, уязвимость Раймонда, упертость Кари, ее плотно сжатые губы, сдвинутые брови, взлохмаченные волосы. Хочет уйти? Прекрасно. Пусть катится к шуай или куда там она собралась, чертова еретичка, а мы завершим то, что начато. Я уже многому у нее научился, так что было смешно это отрицать. Ее цвета стали моими: черный с фиолетовым остались в прошлом, а алый мне подходил.

Возможно, судьба Раймонда заключалась в том, чтобы уйти. Но я – другое дело.

Я, черт возьми, только начал.