Акира спал в каюте «Господа воинств», и ему снился сон. Посол держал в руках меч, но не прямой и тяжелый, какие любили в Армаде, а слегка изогнутое оружие с сияющей кромкой. Невероятно острый и неожиданно легкий клинок заворожил Акиру. Он наклонял его из стороны в сторону, будто играл или резал воздух. Перья ангелов возмездия Бога-отца могли бы быть такими, как этот меч.

Во сне ему хотелось забрать клинок с собой, но хозяина оружия Акира не видел, а потому танцевал в пустоте, полностью увлекшись игрой света на стали. Меч стал его целью, другом, душой, и с каждым движением Акира достигал прежде неведомого уровня слияния с оружием, плавности движений и скорости. Мужчина пел, не издавая ни звука. Ему нравилось кружить с необычным клинком в руках, будто он стал скульптором, высекающим фигуры из пустоты.

«Что ты хочешь создать, Акира?» – спросил невидимый хозяин меча.

«Я не знаю», – ответил он, удивленный вопросом.

«Чего ты хочешь?»

«Я ничего не хочу».

«Тогда верни меч. Он тебе не пригодится», – спокойно проговорил неизвестный человек.

Слова казались разумными, и Акира потянул руку вперед, но она дрогнула, не желая отдавать чужое оружие. Слишком уж хорош был клинок, ни один воин не смог бы устоять перед ним. Посол замер, не отдергивая руку обратно, но и не разжимая пальцев на рукояти. Незнакомая прежде жажда обладания охватила странной сладостью – тягучей, ценной самой по себе. Искушение, детская тяга к красивой игрушке, мужская жажда женщины, желание исследователя получить ключ… Все, чего он не чувствовал прежде или о чем заставил себя позабыть.

«Я хочу оставить его себе», – изумленно сказал посол и проснулся.

Скинув шелка, опутавшие покрытое шрамами тело, Акира сел на постели, согнувшись, медленно вдыхая и выдыхая спертый воздух каюты. Черные ровные волосы змеились по плечам и падали на грудь. Птичий разлет бровей, острые скулы, слегка раскосые насмешливые глаза, полные синего льда, – посол выглядел совсем молодым, диким и диковинным. Волшебство меча все еще играло в нем, пело где-то глубоко внутри, но этот блеск быстро погас. Богатое убранство корабля Терновника подходило знати, и Акира вдруг почувствовал себя самозванцем, которого вот-вот выставят вон. Ему очень давно не снились сны.

Спустя несколько минут он снова был собран и холоден. Отдаленный шум улиц Радира встретил его на необъятной палубе корабля. Торговцы рыбой на разные голоса расхваливали утренний улов.

– Вы рано встаете, посол.

Епифания перестала рассматривать происходящее внизу. Радир был небольшим и аккуратным прибрежным городом, полным рыбаков и их кособоких лодок. Для воздушных судов Армады даже не нашлось достаточно эллингов[2], поэтому инженерам пришлось спешно решать эту проблему. Кроме колокольни и рыбного рынка, смотреть в Радире было не на что, зато взгляд приковывал полноводный Сит и возвышающиеся над ним горы. Флот церкви заслонил жителям Радира солнце.

– С непривычки я плохо сплю на борту, – безразлично ответил он.

– Неожиданно такое слышать. Со стороны кажется, что вы не способны испытывать неудобств. Вряд ли в наших войсках есть кто-то более необычный.

Наигранная мягкость и даже легкая толика смущения, которую изобразила дева-инквизитор, не обманывали Акиру. Днем раньше инквизиция прочесывала Радир, разыскивая пособников Годар. Людям задавали простые вопросы, требующие ответа «да» или «нет», и схитрить было негде – инквизиторы чувствовали обман. После прямого и жесткого допроса еретиков обезглавливали или вешали. Акира видел Епифанию, бесстрастно опускающую на шеи лазутчиков меч. Она могла выглядеть обольстительной женщиной, но прежде всего была солдатом церкви, а кроме того, посла беспокоила ее хитрость.

В основном ее хитрость рождалась спонтанно и вытекала из необходимости выживать в давящей церковной иерархии. В какой-то степени Акира уважал такую живучесть, стремление драться. Он и сам постоянно сталкивался с чужими интригами и предрассудками, так что неплохо понимал эту женщину. Единственным защитником Епифании оставался король, сам имеющий довольно шаткое положение в церковном мире, и ей не хотелось делить его внимание с кем-то еще. Инстинктивно, словно дикая лоза, оплетающая выступы и забирающаяся в провалы, Епифания пыталась зацепиться за слабые места соперников и обезопасить себя.

– Вместе с нами следует несколько святых Бога-отца, – усмехнулся Акира. – Любой из них гораздо необычнее меня и гораздо более интересен для благочестивой девы. Святой Франциск может видеть глазами птиц и направлять облака. Святой Картис вызывает молнию, святая Филиппа предсказывает будущее. При таком окружении интерес к моей скромной персоне – чрезмерная любезность.

– Вы не совершаете чудес, но ваше самообладание не может не привлечь внимания воина. Вы когда-нибудь видели земли шуай, Акира? – Ветер шевелил пряди волос Епифании, подыгрывая ей. – Города настоящих безбожников, а не таких, как в столице?

«Не таких, как ты», – читалось в ее словах.

– Был в нескольких городах, – уклончиво ответил посол, зная, что его собеседница легко распознает ложь. – Даже их здания не похожи на наши, а дороги мостят разноцветным камнем.

Акира собирался завершить разговор, но вопреки собственному желанию погрузился в старые воспоминания. Впервые посол увидел города шуай в поездке с отцом, когда Лурд вел переговоры о закупке продовольствия. В столице выдался голодный год, неурожай, а торговать больше было не с кем. Повзрослев, Акира и сам несколько раз договаривался с язычниками, что не мешало церкви планировать будущие завоевания сразу после получения зерна. Зеленые долины у гор, ночью сияющие золотой россыпью светлячков, высокие многоярусные треугольники зданий на фоне оранжевых небес, огромные площади, на которых не было ничего, кроме разрисованных камней…

Акира хотел убежать к шуай в детстве. Все в неведомых городах выглядело очень простым, невесомым. Люди казались непривычно спокойными, уверенными и открытыми, их движения – свободными и точными. Никто не молился, никто ни за кем не надзирал, на площадях не нашлось ни одной плахи. Многие из них умели совершать поразительные вещи – и устраивали чудеса просто так, чтобы повеселить детей. Отец запретил Акире рассказывать кому-либо об этом, и он молчал, чтобы не прослыть еретиком. Но как же хотелось и самому сделать что-то подобное!

Ребенком он тянулся к чужакам, но мальчика ждало разочарование: шуай считали таких, как он, испорченными, сломанными, больными. Они смотрели на него с сожалением. Язычники всегда старались вызволить попавших в плен к Армаде, совершить любой обмен, чтобы вернуть своих людей назад, но порой церковь упиралась, показывая силу. Общество шуай больше всего ценило гармоничное развитие, своеобразно понимаемое ими совершенство, и попавшие в руки церкви в глазах соплеменников выглядели дефектными, отставшими в пути.

Церковникам и впрямь удавалось сломать только молодых, еще не закончивших основное обучение шуай. Такие воины считались потерянными. Это отношение распространялось и на Акиру – полукровку, воспитанного в столице, сына плененной женщины. Жители Лурда тоже считали Акиру нечистым и несовершенным, но они не жалели, а боялись и ненавидели его.

Конечно, он мог сбежать, но почему-то остался, получая странное удовольствие от своего положения. Так он тренировал свою волю и силу. Посол предпочитал быть ненавидимым, а не жалким.

– Каковы они – эти средоточия греха и скверны? Я видела много грешников, но ни разу не оказывалась так близко от границы, за которой не почитают Бога. – Легкомысленность исчезла из низкого голоса Епифании. – Невыносимо думать, что мы так долго позволяли им оскорблять нашу веру беззаконием и порочностью. Но вскоре все изменится…

Что он мог ей сказать? Что по сравнению с Абунашваром столица Лурда – жалкий свинарник?

– Шуай очень много, моя леди, – ответил Акира, окончательно потеряв ощущение простоты недавнего сна. – Армада могущественна, но Лурд – лишь маленький клочок света в океане язычников. Мы уничтожим еретиков Годар, но война с шуай – другое дело, она истощит ресурсы страны.

– В вас мало веры, Акира, – сухо сказала женщина. – Я не думаю, что король остановится на клопах вроде еретиков Сеаны. Мы должны нести свет Бога-отца дальше, за горы. Этот корабль может испепелять города. Нельзя оставлять язычников прозябать в неведении.

Акира лишь сдержанно кивнул, не собираясь спорить:

– Я не так зорок, как вы. Но сомневаюсь, что уничтожение городов принесет кому-то свет, если не считать зарево пожарищ.

Он склонил голову, прощаясь, и отправился на верхнюю палубу искать короля.

За дни полета Акира пристально изучал корабль-левиафан, но постоянно находились новые уголки, двери, комнаты, склады, отсеки. «Господь воинств» был настоящим воздушным островом, летающим оплотом власти и войны. Превосходно отделанные каюты и походная библиотека духовной литературы соседствовали с гигантскими орудиями, накрепко приделанными к палубе цепями, и оружейной. Палуба была начищена до блеска, и ряды неумолимых братьев и сестер веры практиковались на ней во владении мечом. Некоторые имели и огнестрельное оружие, но оно не успело распространиться в рядах Армады – слишком громкое, слишком дымное, слишком ненадежное.

На нижней палубе работали насосы для газа, слышался шум лопастей, задающих направление кораблю, витали запахи кухни, где повара пытались удовлетворить вкусы рискнувших полететь с Терновником пастырей. Одним из них, к величайшему разочарованию короля, стал пастырь Бэкер, его желчный духовник. Пастырь Вик не хотел рисковать никем из верхушки Совета, однако оставить Терновника без наблюдения не мог. В этом конфликте Акира находился на стороне короля – тот достаточно возмужал, чтобы ему не требовалась навязчивая опека церкви. Однако с Терновником происходило что-то необычное, от него хотелось держаться подальше. Как будто король издает неслышный высокий звон, давящий и вызывающий головную боль.

Акира знал о святых немного. Пастыри и другие слуги церкви защищали их от внимания простого люда, занимались обучением и наставляли «избранников Господа», поэтому у обычного горожанина шансов повстречаться со святыми и услышать что-то, кроме легенд, не оставалось. Когда требовалось укрепить веру, церковь позволяла им поразить верующих своими умениями, а до этого момента их скрывали. Акира, хоть и вращался среди высших чинов Лурда, не был допущен к подобным тайнам, поэтому с удовольствием познакомился со святым Франциском. Старичок был не от мира сего, однако ветер с самого начала похода исправно дул в ту сторону, что требовалась Армаде. Облака расходились перед воздушным флотом, а Франциск потом беспробудно спал, утомившись до полусмерти.

Король Тристан Четвертый не походил на святого. В нем с трудом можно было найти добродушие, равновесие, уверенность, которую иногда давала людям вера. Нет, Терновника грызли невидимые черви. В детстве Акира слышал сказки об отверженных, которыми владеют силы. «Представь, что не ты владеешь мечом, а меч владеет тобой и повелевает, куда ударить», – говорили слуги-шуай. Когда Акира смотрел на короля, ему казалось, что тот вот-вот хрустнет, разлетится кровавой пылью от внутренних противоречий.

Большую часть времени Терновник проводил на верхней палубе, на носу «Господа воинств». Там он сидел и в этот раз. Без белого королевского плаща, в новых доспехах, Терновника можно было принять за разбойника. Белокурые волосы и правильные черты лица дополнялись впавшими глазами и жесткой линией рта, который впервые за долгое время стал возражать пастырям.

– Доброе утро, мой король.

– Посол, – рассеянно ответил Терновник. – Надеюсь, вас послал не Бэкер. Этот старый мерзавец очень въедлив.

– Нет, я пришел сам. – Губы Акиры сложились в подобие улыбки. – Хотел скрестить с вами меч.

– Что?

Король резко развернулся, и выражение его лица совершенно не отвечало ожиданиям Акиры. Его величество испугался.

– Инквизиторы заняты, рядовые смущены вашим статусом, а пастыри слишком стары. Но вступать в схватку с еретиками без тренировок безрассудно, – пожал плечами посол. – Разве не вы должны вести армию церкви в бой?

– Это должен делать лорд-инквизитор, – ответил Терновник. – Но его еще не избрали. Так как у меня нет опыта военных действий, я снова завишу от Силье. Это так раздражает – постоянно зависеть от кого-то… Я здесь, на своем собственном корабле, но почти каждый его пассажир обладает большей властью и норовит мне указывать.

Снизу доносились боевые кличи тренирующихся братьев и сестер Армады.

– Бой избавляет от таких мыслей. Я слышал, вы были прекрасным фехтовальщиком.

– Что еще вы слышали?

Акира воспринял это как согласие. Ноги сами приняли стойку, меч выскользнул из ножен, кисти крепко сжали рукоять. В Лурде предпочитали одноручный меч, чернь дралась с мечом и кинжалом, но, будучи далеко не последним воином столицы, посол вскоре перешел на двуручное оружие. Оно нравилось ему больше, хотя двуручным мечам Лурда недоставало изящества. Солнце безжалостно высвечивало вязь старых ран на руках и шее молодого полукровки.

– Больше я не слышал ничего. Ваше уединение охраняет от слухов.

Терновник решился, блеснула сталь. Противники сошлись и нанесли первые удары, приглядываясь к тактике друг друга. Оцепенение, охватившее утром короля, начало проходить, морок – развеиваться. После нескольких дней состояния, близкого к безумию, он стал глухим, вялым, истощенным. Все виделось сквозь пелену, нечетко. Но меч Акиры разрубал туман, заставив короля прийти в себя. Тело само принимало нужные позиции, следовало лишь довериться себе.

– Откуда ваши шрамы? – вдруг спросил Терновник и атаковал.

– Их оставили враги.

Посол уклонился как от вопроса, так и от меча короля. Он фехтовал блестяще: чистые движения, великолепная скорость реакции и грация. Самообладание позволяло ему отходить ненамного, но достаточно, чтобы противник промахнулся и раскрылся. Ноги, казалось, были железными и не уставали. Терновник поневоле восхитился мастерством, которым обладал человек такого сомнительного происхождения. Но к восхищению и легкой благодарности за то, что Акира вырвал его из одиночества, примешивалось раздражение. Оно зудело, словно надоедливая мошкара, из зерна на задворках сознания вырастая в сочный ядовитый плющ.

– Странно было бы, если бы раны нанесли друзья. Я хочу знать больше.

Терновник начал ввинчиваться в Акиру, пытался его прочитать, но чувствовал только ритм принятия решений – вбок, вперед, быстрее, легче. Ум посла работал словно механизм, королю не удавалось почувствовать греховное ядро, которое так утомляло и привлекало в окружающих людях. Казалось, что тело Акиры – оболочка, внутри которой нет ничего, только ветер. Его ум был текуч, словно прозрачная вода.

– Меня заставили пройти испытание.

Акира чуть отступил, давая передышку. Он вписывал фразы в рисунок боя, его дыхание не сбивалось. Раздражение Терновника выросло.

– Какое испытание? – Он отпрыгнул назад, ощущая, что устал. – В Лурде нет испытаний, оставляющих такие следы.

Сильные, четкие удары Акиры было трудно парировать. Терновник не видел такого стиля прежде – возможно, посол использовал приемы шуай или у него были необычные учителя.

– Нет. Но тогда я этого не знал.

Голос Акиры стал жестче, на миг он потерял внутреннее равновесие. Меч рассек воздух и остановился невыносимо близко от головы Терновника. Еще немного – и король был бы мертв, но посол умел контролировать удары.

– Расскажи мне. Ты должен…

Терновник не замечал угрозы.

Его полностью захватила мимолетно открывшаяся брешь. Если он найдет ее снова, то сможет пробить непроницаемую скорлупу, за которой скрывался этот странный человек. «Что же там? Что находится под маской?» – спрашивал себя король, впиваясь глазами в холодные, равнодушные глаза Акиры, в его диковинное лицо.

Почему все поддаются, а он – нет? Почему этот полукровка, этот раб, недоступен взгляду Терновника? Грехи каждого бурлили и были очевидными, они душили короля. Почему же этот человек молчит? Почему он нем и не оставляет отпечатков? Проклятый еретик, чертов шуай… Почему он не кричит, не жаждет, не страдает?

Король сбил остановившийся меч Акиры своим, показывая, что поединок окончен. Взгляд Терновника стал испытующим, алчным. Волосы прилипли к потному лбу.

– Я твой король. Твой господин. И я хочу знать, кто и почему оставил эти шрамы. Я сломаю тебя, словно ракушку… Словно орех…

Жадно, капризно Терновник шарил взглядом по лицу Акиры, но трещина исчезла, осталась только стена. Посол вложил меч в ножны, выпрямился и без выражения смотрел на короля:

– Вы мой король, а не исповедник. Мне нечего сказать.

В этот момент голову Акиры сдавило в невидимых тисках. Король Лурда приблизился вплотную, ярость исказила, изломала его, превратив красивого юношу с картинки в чудовище. Он ненавидел отказ посла, а следом возненавидел и его самого, полностью отдаваясь чувству. Ненависть клокотала в Терновнике, переполняла его и рвала, но он не знал, как ее выпустить, а потому вскрикнул, почти взвыл:

– Рассказывай… Ты все расскажешь…

– Вами овладевает демон. – Из носа Акиры потекла кровь. – Боритесь с ним. Вы можете его победить.

Посол отступил от короля, готовый атаковать, если это понадобится.

– Почему ты не подчиняешься?.. – шипел Терновник. – Почему ты так пуст?.. Почему я не вижу твои грехи?..

Акира вытер кровь. Боль была такой, что глаза вылезали из орбит, но полукровка умел терпеть. Извивающийся, содрогающийся от злости и вместе с тем бессильный Терновник выглядел и жутким, и жалким. Он обладал устрашающей силой, и пастыри не должны были о ней узнать.

– Почему все это происходит со мной…

Внезапно Терновник заплакал, достигнув предела. Плечи короля сотряслись от рыданий. Он взглянул на Акиру и увидел неожиданное сострадание вместо презрения. Посол не зарубил его, как следовало, не убежал, а стоял и ждал, будто они переживают испытание вместе. Или не мог уйти? Воздух стал плотным, словно черная вода.

– Что здесь творится?

Голос Бэкера плетью хлестнул короля. Терновник вздрогнул. Старик оглядел обоих мужчин – вытирающего темную кровь и плачущего – и остался крайне недоволен.

– Кажется, я задал вопрос. – Пастырь скрестил морщинистые, сухие руки на груди. – Ваше неповиновение переходит все границы.

– Уходите… – прошептал король. – Я не хочу никого видеть.

– На вас устремлено множество глаз, и моя задача не допустить позора. – Бэкера было не так-то легко остановить. – Служить символом священной войны непросто. Бог-отец…

– Уходите!

У Акиры заложило уши. Чуть позже он понял, что из них тоже идет кровь. Бэкер оступился на половине шага, затем зашелся в конвульсиях, будто тело ему не принадлежало. Рот пастыря открывался и закрывался в последней проповеди, но наружу не вылетало ни слова. Глазницы начали кровоточить, а затем он упал на палубу и затих. Все это происходило в звенящей тишине, но на деле Акира просто на время оглох. Звуки возвращались медленно и неохотно.

Посол подбежал к телу пастыря и проверил пульс, но признаков жизни не было. Глаза Бэкера, все в кровавых прожилках, смотрели в небо. Рот разинулся, выставляя напоказ пожелтевшие, плохие зубы.

– Он мертв.

– Что?

Терновника наполнила блаженная пустота. Ненависть ушла – прорвала его, как лопнувший пузырь, и оказалась снаружи. Король всегда чувствовал то, что происходит внутри других людей, но теперь знал, что можно изменить направление и заставить их ощутить то, что чувствует он сам. Терновник убил пастыря Бэкера, не прикасаясь к нему. Стоило ужаснуться, но не хватило сил.

– Если обнаружится причина смерти, вам конец. – Акира посмотрел по сторонам, но преступление оставалось незамеченным. – То, что вы сделали, хуже ереси Годар. Это одержимость.

Терновник казался совершенно безразличным к собственной судьбе. Он просто радовался, что Бэкер наконец замолчал.

– Я не одержим… – Король сжал крест, висящий на груди. – Никто не говорит мне, что делать. Я делаю все сам.

– Мы на корабле, полном инквизиторов, – словно к ребенку, обратился посол. – Возьмите себя в руки. Бэкер был стар, его сердце могло не выдержать в любой момент. На нем нет следов ударов, так что если никто не будет вести серьезных допросов, вас не обвинят. Бэкера просто хватил удар.

Акира помог королю встать.

– Вы можете предать меня суду… Почему вы этого не делаете?

Терновник не понимал, почему посол не воспользуется возможностью отомстить.

Хороший вопрос. Вкус крови на губах Акиры и эхо боли живо воскрешали в памяти события последнего часа, когда взбешенный король пытался его сломать. Много лет назад другие люди уже пытались поступить так же, и послу не нравилось осознание того, как близко они к этому подошли. Акира умел забывать, но шрамы нельзя просто стереть, словно рисунки на песке. Вернее, он так считал, пока не вернулся из лагеря еретиков и не увидел свое новое отражение… Если короля признают одержимым дьяволом, флот вряд ли долетит до Сеаны, начнутся разбирательства, Силье станет тянуть время. А посол хотел снова оказаться в восставшем городе. Снова увидеть Кари Годар.

– Завтра штурм. Обвини я короля в убийстве, мое происхождение даст возможность расценить это как попытку защитить еретиков. Плохое время для подобных выступлений. – Посол пожал плечами. – Пастыри нетерпимы к ошибкам, но я не пастырь.

– Вы слишком добры… Я должен искупить все это… – Король-демон оттолкнул руки Акиры, внезапно испугавшись чрезмерной близости.

Самообладание полукровки пугало Терновника, но часть его насмехалась над детским ханжеством и страхом наказания, сковывающим тело. Пастырь Бэкер – всего лишь пешка, надоедливая муха, кусающая короля. Никому нет до него никакого дела. Желчный и дряхлый старик, не выходивший из кабинета, вполне мог умереть от одной из мучивших его болезней. Дал Рион даже не двинул бы бровью, увидев старика мертвым. Он придумал бы, как обратить все в свою пользу. И король должен поступить так же.

– Позовите Епифанию, посол. Скажите, что я ожидаю ее здесь. Если Бэкера обнаружит инквизитор, вопросы мне задавать не станут.

Голос Терновника окреп. Он посмотрел на неподвижное тело бывшего пастыря, и остатки ужаса окончательно растворились. Он – молот Бога-отца, бога войны, а сожаления и страхи – привычки слабых. Тристан Четвертый, король-святой, не должен испытывать ни того ни другого.

Акира откланялся и пошел выполнять приказ. Меч висел за его спиной, будто подпирая крестовиной гордую голову, ноги решительно и легко несли его прочь. Что-то нечеловеческое, непостижимое виделось в стройном, сухом теле, что-то чужое Лурду – жестокость и красота молодости, варварская беспринципность, недоступность для простых человеческих грехов. В этот момент посол нравился королю.

Возможно, слишком нравился.