Кари стояла на берегу Сита и смотрела в марево над водой, где скрывались долины Лурда. Скалы нависали над берегом, волны захлебывались, ударяясь о них. В руке женщина держала бутылку вина и пила из нее, словно кабацкий пропойца. Рядом с Кари не оказалось даже Каина, которого прозвали ее тенью. Своей безопасностью она пренебрегала так же, как и приличиями. Холодный осенний ветер взбивал взъерошенные короткие волосы. Кожаная куртка, узкие штаны с поясом и оружием, высокие сапоги – она напоминала мальчиков-пажей с изображений коронаций в книгах.

– Ты лгунья, Годар.

В детстве я ненавидел ложь, чем докучал всем вокруг. Наверное, поэтому родители и отдали меня в школу инквизиции – то ли верили в призвание, то ли просто устали. Дело в том, что люди не так уж любят правду.

Мать говорила, что мне самим Богом-отцом назначено выводить преступников и безбожников на чистую воду, что это предначертано на небесах. Деньги родителей перекочевали в руки церкви, и так я попал в аббатство Робера Кре. Казалось, путь предопределен – передо мной будут проходить вереницы преступников, я стану находить истину в их словах, слушая Бога, а пастыри примут решение, виновен обвиняемый или нет. Меч и молитва, прямая линия. Мечты оказались чертовски далеки от реальности, и вот я здесь – без веры, без способностей, без будущего. Но фальшивое обещание Кари на миг вернуло былой огонь, я не мог это так оставить.

– Неужели?

Она повернулась, отвечая то ли на заявление, то ли на мои мысли, и я убедился, что Кари Годар серьезно пьяна. Меньше всего она походила на пророка или освободителя. Кхола, «люди ясности», – настоящие разбойники и еретики, ей под стать, но врут они редко. В лагере говорили, что ложь – следствие страха, они же хотят быть бесстрашными. Похвальное качество перед лицом неминуемой смерти, однако я не понимал, зачем втягивать в самоубийственное восстание чужаков.

– Ты наплела рийат насчет городов.

– Так умения к тебе возвращаются? Славно, за это стоит выпить. – Так Кари и сделала. – Большинство из них не выживет, так что ответ не имел значения.

– Я думал, вы стараетесь стать ближе к шуай. Учите их слова, перенимаете их привычки. А теперь оказывается, что они всего лишь оружие? Пастыри называют тебя дьяволицей, но у вас много общего. Церковники тоже считают все вокруг орудиями для достижения воли Бога-отца. Правда, желания Бога-отца подменяют собственными.

Поразительно, какие надежды я начал возлагать на Кари, сам того не осознавая. Я хотел, чтобы она была права, чтобы все в лагере Аш-ти были правы… Глупец.

– Я слышу нотки проповедника, но не вижу тут подходящей паствы. – Она покрутилась, словно разыскивая и не находя зрителей. – Сколько страсти пропадает зря, Дрейк, так жаль… Найди себе женщину у костра и проповедуй ей жаркими ночами. Кхола любят только такие проповеди. Постные рожи тут не нужны.

– Странно тогда, что Каина до сих пор не изгнали, – ответил я, вспомнив постоянно стиснутые зубы и тяжелый взгляд да Косты.

Кари рассмеялась раскованным, пьяным смехом – женским, почти игривым. Уважаемые женщины так не смеялись. Ни разу не видел, чтобы девушка из хорошей семьи так закидывала голову, так беззаботно раскрывала рот, блестя зубами. Кари вела себя как набравшийся мальчишка, который вскоре станет искать приключений.

– Каина не назовешь весельчаком, но он мало говорит. В отличие от тебя, инквизитор. – Она перестала смеяться. – Рийат – люди-вспышки. Они расточают силу и гибнут, не умеют ею управлять. Думаешь, шуай изгнали их просто так? Если использовать рийат с умом, урон будет крайне велик, но это одноразовое оружие. Идори все знает и сам, он понимает опасность Лурда, а вот его сестра недостаточно умна.

– Что с ними случится?

– Для человека, всю жизнь повторявшего вранье из священных книг, ты слишком щепетилен, Дрейк, – снова начала потешаться Кари. – Рийат выйдут на сцену – и будут погибать. Падать, словно листья после порыва ветра, оставлять кровавые следы. Ты, наверное, думаешь, что Лойна обладает силой великана, но ее способность лишь в том, что она может видеть слабое место вещи, единственную точку из множества, на которую нужно надавить, чтобы запустить цепь событий. Ее сил хватает, чтобы разрушить слабое звено, и только. Дальше стены взрываются сами.

– Как можно видеть подобное? – поразился я.

– Правильнее было бы спросить, как ты можешь увидеть все это? Кто сможет тебя научить?

Кари предлагала знания, превращающие мир Лурда в выдумку, в ничто. В собрание устаревших текстов, которые пастыри трактовали как хотели. В изъеденные червями переплеты и бесконечное количество могил. Как бы ни манило любопытство, было трудно признать, что мое прошлое – просто жалкая скорлупка, заполненная обманом. Ничего маленького рядом с Кари не оставалось, и это злило – так же, как прежде меня злили изображения высокомерных праведников, смотрящих на грешников с высоты рая.

– Выпьешь?

Я выбил вино из ее руки:

– Ты утверждала, что каждый может стать богом. Но не слишком-то ты похожа на бога, Годар! Ты пьяница, шлюха и лгунья.

Это прозвучало грубо, но не было похоже, чтобы мои слова задевали. Гораздо больше ее интересовала судьба бутылки. Осознав, что вина больше нет, Кари наклонилась и зачерпнула в ладонь песок.

– Я – пьяница, шлюха и лгунья, – повторила она, делая каждое слово титулом. – Так и обстоят дела, Дрейк. Только таких «богов» ты и обнаружишь. Величие, прозрения, подвиги – все это вылупляется из довольно жалкой человеческой оболочки, если человек ищет и стремится. Ты убежал от одних «святых» и теперь разыскиваешь других. Но совершенства не существует. А вот то, как ты сердишься… это интересно. Будь я тебе врагом, ты бы вряд ли вел себя настолько грубо…

Зрачки Кари стали огромными. Покрытое легким пьяным румянцем лицо, изогнутые в дразнящей улыбке губы – в происходящем было что-то от святотатства, но образ разнузданной ведьмы промелькнул и исчез, оставив лишь неожиданные сомнения.

– Я не лгала рийат, я обманула Лойну. Разница между мной и пастырями в том, что я беру ответственность за каждый поступок, а не перекладываю неприятную ношу на богов или провидение.

Кари медленно раздвинула пальцы, наблюдая за разлетающимся песком.

– Я не собираюсь быть всеобщей матерью или пастухом. Напротив – я хочу, чтобы никому не требовались подпорки. Люди ищут пророка или спасителя, и в этом поиске теряют самих себя. Годы идут, а они все бегают в поиске того, на кого можно положиться. Это непростительно.

Бунтовщица стряхнула остатки песка с рук.

– Вокруг множество тех, кому можно сообщить правду, но они не захотят ее знать. Сил немного, нужно с умом выбирать, на что их потратить. Если осмотреться, увидишь тысячи людей, которым можно помочь, но приходится отказывать, потому что ты один, а их – море. Избирательность со стороны может выглядеть жестокостью. Ведь так много мужчин и женщин, достойных правды, исцеления, дружбы или любви… На всех твоих даров не хватит, Дрейк. Выбирать между ними и оставлять кого-то в одиночестве преступно, но любить нескольких – разрушительно. Оттолкнув их, разобьешь сердце. Приблизив кого-то, уничтожишь остальных. Игра с равновесием невероятно сложна, каждый выбирает свой рисунок. Что сделаешь ты, инквизитор?

– Если речь о любви, то меня учили, что нужно выбирать кого-то одного.

– Учили… Ха! – прыснула Кари. – Я спрашиваю не залитые в тебя помои, а тебя самого.

– Мне не встречалось так много людей, достойных любви, – неожиданно ядовито ответил я.

– Ты уже привык к кхола, вскоре станешь одним из нас. И тогда встретишь.

Это не было предположением. Кари обещала.

В лагере говорили, что она знает, что нужно сказать каждому из кхола, что она смотрит прямо в сердце, но я не верил в ее всемогущество. Слишком уж по-человечески она пыталась согреть руки и ежилась от оплеух октябрьского ветра. Я подошел ближе, заслонив ее от резких порывов. Ладони Кари были маленькими, но грубыми и обветренными – мозоли от тренировок, зажившие царапины. Она снова зачерпнула песок и теперь пересыпала его из руки в руку.

– Я не верю в победу еретиков над Армадой. Но чтобы битва имела смысл, мы должны отличаться от пастырей. Отличаться от них всем, – сказал я.

Кари наклонила голову вбок, предлагая продолжить.

– Ты не можешь решать за других, к чему они готовы, а к чему нет. Легко просчитаться. – Я вспомнил Робера Кре. – Пусть Лойна знает, что никакая награда их не ждет. Это и есть холодная свобода, про которую ты все время твердишь. Почему ты делаешь для нее исключение?

– Почему это важно для тебя?

– Лойна будет воевать и умирать за «людей ясности» ради лжи, которую ты предлагаешь. Где же тут ясность? Я не могу этого выносить. Этого просто не должно произойти – и все.

Не знаю, почему чужаки стали мне небезразличны настолько, чтобы пытаться проповедовать свои идеалы остриженной под мальчика еретичке. Армада строилась на лжи и повиновении, но в лагере кхола я увидел нечто иное и стремился это сохранить. Кари кивнула, глядя на поток песчинок.

– Ладно, я расскажу Лойне, что они никогда не смогут жить в собственном городе, а ты посмотришь, к чему это приведет. – Кари словно пыталась чему-то меня научить. – Правда – прерогатива сильных, в Лойне же полно изъянов. Люди сложны и хрупки, их легко сломать. Они ненавидят что-то только потому, что так поступали предки, или любят идеи, в действительности любя внешний вид того, кто их высказал. Степени самообмана бесконечны. Те, кто собрался в Аш-ти, тоже такие. Раймонд переполнен благодарностью, она выходит из берегов. Каин стал моим цепным псом, потому что ему нужен стержень. Тео видит во мне друга, которым я не являюсь. Ты хочешь, чтобы я убила твоего бога.

– А ты можешь? – вырвалось у меня.

– Да.

Ответ оглушил.

Годар произносила вещи, которые были немыслимы для человека, воспитанного церковью, и все же возможность бунта воспламеняла. Я потерял контроль и наклонился вперед, целуя губы Кари, которые так легко выносили вердикты. Хотелось, чтобы она смутилась, разозлилась, закричала, впервые повела себя как женщина. Я бросал вызов, я ее оскорблял. Но Кари отдалась поцелую легко, бездумно, будто мы давно были любовниками. Для нее это ничего не значило. Дыхание пахло сладким вином.

Поражало, что это возможно, – прикасаться к человеку, который исцеляет умирающих. Не помню, когда в последний раз ощущал рядом женское тело. Сильная спина Кари под холодной, жесткой кожей куртки – я провел по ней пальцами, чувствуя каждый изгиб… Когда я отстранился, ошеломленный силой притяжения, бледно-голубые, почти стальные глаза бунтовщицы смотрели снизу вверх. Ее тянуло поцеловать снова. Кокетка соблазняла бы, крики добродетельной дамы сотрясли бы воздух, но блудница Сеаны лишь щурилась на ветру.

– Я изменила твои глаза, – отметила она глухим голосом. – Когда исцеляешь кого-то, трудно остановиться и не исправить что-нибудь еще.

Так вот о чем говорил Идори… Страхи накатили с новой силой. Я должен был видеть что-то новое, но не мог заметить разницы. Может, еретичка околдовала всех вокруг? Весь Лурд говорил, что она заслужила костер. Видимо, я изменился в лице, потому что Кари добавила:

– Если захочешь продолжить, я к твоим услугам.

К моим услугам? Какого черта?! Я не сдержался и расхохотался:

– Ты ведешь себя, как заправляющий рубаху в штаны бабник, Годар. С тобой любой почувствует себя мужеложцем, так что вряд ли я попробую снова. Тебя увлекает хоть что-то, кроме войны?

Еретичка сделала шаг назад и опять уставилась за реку. Она ждала флот Армады, как ждут возлюбленного.

– Все вокруг увлекает меня, люди превращаются в ловушки. Мир невероятно красив, но я не могу позволить себе быть распятой этой красотой. Все звенит, кричит, молит о любви… Я каждую минуту слышу этот плач.

Налетел еще один порыв ветра.

– Настоящие святые Лурда удаляются от мира не потому, что он им неприятен, а потому, что он слишком громок, ослепительно ярок… Переживать сияние, которое они называют светом Бога-отца, тяжело. Выпивки, чтобы приглушить его, недостаточно. Но я не уйду, пока пастыри коверкают мир собственным невежеством.

Невысокая женская фигура одиноко и недосягаемо мерзла на осеннем ветру. Момент слабости закончился, и теперь я чувствовал неловкость за несдержанность.

– Я безумно желаю тебя, Дрейк, – вдруг сказала Кари, и признание пронзало. – Боль делает окружающих притягательными, от нее так хочется избавить… Ты покинут и разбит, словно падший ангел, наказан за непокорность. Если долго смотреть, это совершенно завораживает…

– Довольно. – Я оборвал ее, не желая ничего слушать, но Кари продолжала – отстраненно, безлично:

– В каждом, если приглядеться, я вижу что-то прекрасное. Любой человек, если уделить ему чуть больше внимания, становится бесценным… Но потом я отворачиваюсь и вижу кого-то еще.

– Да замолчи же, черт тебя возьми! Ты пьяна.

По странной причине я чувствовал себя оскорбленным. Все, что она говорила, было невероятно позорно, непристойно, слишком откровенно. Глаза Кари округлились, но вместо того чтобы возмутиться, она начала смеяться. Неприятный и неуместный смех резал слух.

– Я всего лишь говорю правду и ничего больше. Правду, которую ты должен искать, даже если она жжет. Завтра на твоем месте окажется Каин или Раймонд. Любой, на ком взгляд задержится слишком долго. Но разве это имеет значение? Я сделала для тебя невозможное. Теперь твоя очередь.

Прежде Кари ничего не требовала.

– Человек боится любви. Она меняет состав крови, дыхание приобретает несвойственный ритм. Ты чувствуешь, что твоими легкими дышит кто-то другой, и становится страшно. – Она говорила отрешенно, тихо. – Ты все еще гость в Аш-ти, потому что ты боишься. Но бояться нельзя, нужно шагнуть в пропасть. Шагни в пропасть, Дрейк.

– Кари!

Доминик Герма избавил от необходимости отвечать, спрыгнув с лошади и бегом направившись к нам. Он сохранял выправку и пружинистость движений мечника даже вне тренировочного поля. Одетого в черное Доминика легко было представить отдающим приказы. Его доклад дал время прийти в себя, хотя новости нельзя было назвать обнадеживающими.

– Прибыл гонец с другого берега, он сообщает, что первые корабли Армады уже у Радира! Король объявил священную войну и сам возглавляет ее. Он летит на флагмане, «Господе воинств». Это дьявольски большой корабль, Кари. И это еще выражаясь дипломатически. Там полно святых, отрядов братьев и сестер веры, очень мощный флот… Это значительно больше, чем мы рассчитывали. – На лбу Доминика пролегла складка. – Похоже, они решили с нами покончить.

– Король Тристан либо более отчаянный, либо более властный, чем я предполагала. – Кари отряхнула руки об одежду. – Пастыри для таких действий слишком медлительны. Мне не терпится с ним встретиться. И я очень надеюсь, что король взял с собой посла.

Доминик поднял брови:

– Я сомневаюсь, что они будут вести переговоры, Кари. Понимаю, голый шуай тебя развлек, но время дипломатии закончено.

Еретичка усмехнулась:

– Доминик, король-святой ни за что не упустит шанс поглазеть на ведьму Аш-ти. Чем больше претензий на святость, тем сильнее любопытство. Поверь, без поучений не обойдется. А посол – лучшая часть их представления.

Доминик хотел возразить, но сдержался. Безусловное доверие, которым Кари пользовалась у Четверки, продолжало действовать даже перед лицом неумолимой гибели. Доминик что-то предлагал, кивнув мне в знак приветствия; Кари отвечала. Реплики складывались в невидимый, давно известный танец, из которого я был исключен.

Пока они разговаривали, над неразличимыми отсюда долинами Лурда нависли грозовые тучи. Угольно-черная клубящаяся тьма окутала горизонт, вода потускнела. Далекие вспышки молний резали облака. На Аш-ти надвигался суровый осенний шторм.

– По крайней мере, флот Армады потреплет грозой, – сказал я.

– О чем ты? – Доминик обернулся и поднял взгляд в небо. – День хоть куда.

– Если любишь бури.

Кари скользнула взглядом по реке и спросила:

– Что ты видишь?

Я непонимающе сощурился:

– Я вижу тьму. Грозовое облако, которое покрыло весь горизонт и движется в нашу сторону. Не заметить его может только слепой. Тьма растекается по тому берегу, словно чернильная клякса. Солнце исчезло. Ветер утих. Он набирается сил, чтобы разнести все в щепки.

Некоторое время женщина вглядывалась вдаль, будто рассмотреть шторм было трудно, а потом на ее лице появилась непонятная усмешка:

– Это не гроза, Дрейк.

Доминик смотрел на нас, словно на сумасшедших. В его глазах отражалось солнце.

– Это король-Терновник.