Все вокруг говорили о войне.

Самые спокойные горожане пылко спорили о столкновении армий, тактике и стратегии, неуклюже примеряя на себя личины полководцев. Бесконечные речи об атаке на шуай, глупые и поумнее, неслись из каждого угла. Споры перерастали в драки, несогласных поднимали на смех или позорили за недостаточную веру. На рынках среди продуктовых лавок и в тавернах за кружкой пива, после службы в церкви и в кругу семьи за столом, в перерыве между делами и после тренировок с оружием народ столицы перемалывал языками новость о священном походе против еретиков.

Защитники морали и странствующие проповедники с утроенным энтузиазмом читали проповеди о важности правильного поведения и долге. Богословы препирались по поводу степеней благочестия. К мастерам-оружейникам и учителям фехтования потянулись очереди. Казалось, все только и ждали того, что война язычникам будет наконец-то объявлена, что неверующих сметут с лица земли, потому что за Лурдом сила Бога-отца. После королевского указа, подкрепленного решениями Высшего Совета церкви, столица пришла в движение.

Терновник угрюмо сидел в таверне, где взяли Дала Риона, накинув капюшон дорожного плаща на лицо. Это была затрапезная, грязная харчевня, где подавали сочное, жирное рагу из ягненка и наливали терпкого, почти ядовитого вина. Рион любил встречаться здесь с друзьями и заказчиками – ему нравились простые места, где легко можно кого-нибудь снять или быть снятым. Теперь святоша-король, скрываясь под капюшоном, пытался понять, каково это – быть наемным убийцей, распутником и еретиком, но ощущал он только одно – каково быть отчаявшимся человеком, который живет в аду.

– Эй, долей-ка нам настойки, хозяйка! – немного смущенно попросил раскрасневшийся бородач проносившуюся с подносом деваху.

Оставаясь неузнанным, Терновник слушал, как простой люд поднимает за него тосты. Слышал он и ворчание крестьян, приехавших продавать овощи из провинции, а затем зашедших пропустить стаканчик. Они не хотели кормить армию, но смирялись с волей церкви, ведь любые испытания посылались Богом, чтобы закалить дух. Дух этих жилистых работяг мог выдержать что угодно. Он пытался представить, что чувствовал Дал Рион, когда оставался здесь, на кого он смотрел, о чем думал. Пока в столице собиралась армия братьев и сестер веры, Терновнику хотелось примерить личину другого человека.

За прошедшие после поединка дни слово «соблазн» приобрело для короля новое значение. Пытаясь отомстить Совету за годы бесполезных епитимий, он начал вслушиваться и всматриваться в то, что предлагал ему дар. Бог-отец наделил Терновника силами святого, это не могло произойти без причины, ведь все в мире имело причину и следствие. Мир возбужденно гудел, распухал, будто набрякшая от воды губка. Король чувствовал желания так же ясно, как шероховатость песка или прохладную гладкость древесного листа, плыл в них. Тело вибрировало, словно в центре груди проросли чувствительные щупы, и Терновник не был уверен, что подобные чувства предназначены для человека. Может, так и живут демоны?

– Я – мореход, а ты будь моим морем. Я хочу исходить тебя вдоль и поперек, погрузиться в теплые волны… – Юнец в углу харчевни бормотал под нос, сочиняя письмо неизвестной прелестнице, и обрывки ощущений накатывали на Терновника так, будто письмо писал он.

Острое удовольствие охватывало короля, сменяясь ужасом и непереносимым омерзением по отношению к окружающим грешникам и себе самому. Все казалось невыносимо чувственным, притягательным, глубоким. Любая мелочь раздувалась, становилась весомой уликой. Каждый, кого Терновник встречал, топорщился обрывками нитей, за которые можно потянуть. Линии их тел, улыбки, даже строение фраз говорили о грехах, бесконечной череде проступков, которые люди хотели, но не могли скрыть.

Тексты писаний не раз распространялись о страстях, но вряд ли прежде Терновник понимал определение этого слова. Каждый, на ком он мимолетно сосредотачивался, казался по-своему отталкивающим или притягательным. Стоило задержать взгляд, как шторм чужого восприятия захватывал его. В пальцах кололо, охватывал экстаз или затапливали чужая боль и пустота. Терновник перестал быть обычным человеком и осознавал это слишком быстро, чтобы совладать с изменениями. К тому же никто не мог ему помочь, для короля Лурда не нашлось ни одного подходящего учителя, поэтому он тонул в темном океане сомнений. Измученный собственной виной, он и в других видел только вину, преступления, зло.

Единственный, с кем он мог остаться наедине, – непроницаемый Акира, но посол – наполовину язычник, изгой. Неподходящая компания для короля, который поведет Армаду к невиданным победам. И Терновник приходил в таверну и представлял себя Рионом, как будто, превращаясь в кого-то другого, смог бы спрятаться. Ему хотелось переродиться, стать таким же беззаботно-опасным, как мертвый наемник. Стоило смириться с тем, что люди – и он сам – грешны. Но король выбрал подвиги, искупление. Он собирался предложить Богу-отцу завоевания, каких Лурд еще не знал: разгром еретиков, захват городов шуай, казни язычников, костры для сомневающихся, океан крови, в котором утонут чужаки.

– Недолго им осталось! – Кружка от пива стукнула по столу, заставив Терновника обратить внимание на говорившего. – Все, довыеживались!

Простолюдина распирало от показной удали, которую ему одолжило пиво, и безадресной ненависти, легко оборачивающейся против кого угодно. Он швырнул пустую кружку в слугу шуай:

– Принеси добавки!

Терновник сморщился – никакого изящества, никакого понимания, ради чего он ведет войну. Шуай одеревенел, пьяницы голосили.

– Бог-отец с нами, братья! – Мужчина обессилел и опустился на лавку. – Бей безбожников!

«Простолюдинам нет дела до Бога, их ведет похоть, кошелек и страх. – Терновник слышал голос умершего Риона. – Что бы ты ни затеял, все кончится тем, что одни оборванцы будут пытать и вешать других. Первое, что сделают твои священные воины, – на радостях отымеют женщин шуай и преступят пару десятков заповедей». Терновник вышел прочь, кинув на стол плату за напиток, оставшийся нетронутым. Ему казалось, что Рион все еще где-то здесь.

Небо над столицей заполонили воздушные суда разных форм и размеров. Кресты на боках дирижаблей полосовали небеса. Розовые лучи заката делали флот Армады еще более тяжелым и внушительным. Шпили зданий, часто использовавшиеся как якоря для дирижаблей, возносились в высоту. Улицы разукрасили одежды братьев и сестер веры, можно было легко заметить и черное, вызывающе строгое облачение съехавшихся сюда со всех уголков Лурда инквизиторов. Суровые женщины инквизиции, непривычно простоволосые и свободные, заставили Терновника вспомнить Епифанию, но вряд ли кто-то из проходивших мог сравниться с ней. После отстранения лорда-инквизитора Силье и объявления войны ее статусу ничто не угрожало, а непримиримость в вопросах веры делала гордую красавицу сто́ящим союзником. Впрочем, других у короля не было.

Церковь у центральной площади готовилась к пышной службе. Статуи Бога-отца и сияющие крестовины меча Господня начистили до ослепительного блеска. Война еще не началась, но ее кипучее дыхание ощущалось повсюду. Многие маскировали страх излишним усердием, экстатическое воодушевление верующих кружило голову, а мошенники готовились снять сливки с показного благочестия.

Терновник улавливал чувства людей, искренне жаждавших получить земли язычников для своих детей, надежды добропорядочных верующих и неистовство святых. Он устал все это ощущать, его звало небо. Ветер сбросил капюшон с головы короля, разметал светлые волосы, но прохожие спешили в церковь и не узнавали Терновника. Уже утром он вознесется вверх, откуда сможет метать огонь и град на головы безбожников. Он надеялся, что враги будут такими же непоколебимыми и чуждыми, как Акира, чтобы битва стала достойным примером доблести Армады. Пока же он не знал, чем занять себя в последние часы, и отправился на площадь Трех.

Архитектура Лурда поражала своим размахом, мощью высоких зданий, богатством многоуровневых мозаик и строгостью храмов, делающих человека бесконечно маленьким. Архитекторы по мере своих сил старались провозглашать могущество Бога-отца и ничтожность человека, который может возвыситься только через искреннее служение. Приезжих столица ошеломляла размерами и высотой огромных статуй Бога-отца, будто создающих сеть, защищающую от греха. Словно гигантские белые свечи, эти титаны виднелись то тут, то там и приглядывали за городом. Столица вся устремлялась вверх, и остальные города Лурда выглядели жалкими придатками к этому центру великолепия. Возможно, поэтому практически никто не называл столицу данным ей названием. Она царила над остальными территориями так же, как Высший Совет – над общественной жизнью Лурда.

Улицы украшало бесчисленное количество скульптур, и каждая композиция была пропитана символизмом, становилась проповедью или рассказом о наказании. Даже сочетание цветов что-то означало. Художники не могли рисовать все, что им вздумается, для них был одобрен реестр разрешенных цветов, подходящих для благочестивых сюжетов. Король еще помнил суд над каким-то вольнодумцем, призывавшим отказаться от запрета на смешивание красок, что противоречило данному Богом-отцом порядку. Кажется, его сожгли как еретика.

На каждом углу змей соблазнял неверных, полыхал мозаичный костер адского пламени, пожирающего выложенных крохотными разноцветными стеклышками грешников, чтобы дать возможность изобразить святых, разнообразно поражающих зло. На площади Священного Суда, например, зеваки частенько разглядывали раскинувшиеся на стене изображения нарушений заповедей Бога-отца. Кто-то поговаривал, что художник чересчур расстарался. Дьявол с блудницами и впрямь был нарисован очень колоритно, но на последних фресках и грешники, и дьявол низвергались в ад сверкающим мечом Бога-отца, как и было положено. Бесконечные шеренги праведников, бюстов членов Совета и соблазнительных фонтанов-грешниц, которые, конечно, были наказаны или обвиты змеем-искусителем, делали столицу неподражаемой.

Площадь Трех находилась немного на отшибе и проектировалась как место для публичных наказаний, но получилась противоестественно красивой. Отшлифованные руками ремесленников камни плотно прилегали друг к другу, их темный красноватый свет особенно играл в лучах заката. По ободу круга, врастая в здания, возвышались три фигуры. Они располагались с разных сторон, как бы окружая площадь, причем скульптор не расставил их, а создал ощущение, что они выламываются из каменных зданий, стремясь перестать быть просто изображениями.

Считалось, что каждая из них изображала сурового Бога-отца, но видение мастера отстояло далеко от канона. Один из богов-близнецов смотрел, сдвинув брови, и указывал пальцем прямо в центр площади, обличая грех. Другой был грустен, сжимая кулак у сердца, будто преступление казненных причиняло ему боль. Печаль на лице жестокого, дикого бога выглядела непривычно, а потому пробирала до печенок. Третий гигант так и вовсе не успел развернуться, зритель с площади видел только его скрученную, сильную спину. Напряжение мышц как бы говорило о том, что вскоре колосс освободится, и тогда грешнику не поздоровится.

По крайне мере, именно так трактовала памятники церковь, но некий привкус ереси, витавший над площадью Трех, привлекал сюда не только публику, желающую посмотреть на отрубание голов и сжигание ведьм, но и обычных гуляк, находящих тут отпечаток индивидуальности, которая отсутствовала в остальных уголках столицы.

Терновник относился к последним – он что-то искал, хотя никак не мог понять, что именно. Смятение завлекло его, направило вниз по переулку, и вскоре король оказался в толпе. На площади шла казнь, которую разогретые грядущим началом войны против еретиков люди горячо приветствовали. Посередине площади возвышался помост, на котором еретику с белым, словно мука, лицом на фоне шепотков публики зачитывали список смертельных проступков. Звучали слова «запрещенный текст», «подпольная торговля» и «чародейство».

Некоторое время король пытался совладать с мешаниной чувств и мыслей, у него слегка кружилась голова. Сквозь этот гул он посмотрел на преступника. Священнослужитель со списком бубнил себе под нос, а Терновник глядел на бескровное лицо жертвы с выпученными глазами и искаженным ртом. Тщетные попытки сохранить чувство собственного достоинства и дикое нежелание умирать. Король стоял далеко, но каждая морщина на лице осужденного, капля пота, пятно, прожилка в глазу виделись ему очень четкими. Чем дольше король смотрел, тем сильнее он понимал, что переживает грешник, и вдруг страх леденящей струей, жгучей словно отрава, обдал Терновника, заставил его съежиться и онеметь.

Так страшно было этому незнакомому мужичонке, что от этого ужаса отнимались ноги, размякали мышцы, исчезала воля. Грешник в мыслях умолял не убивать его, но знал, что никто его не спасет, и от этой безысходности умирал быстрее, чем от меча. «Не убивай меня, не убивай, не убивай, боже, не надо, не убивай, не убивай, не убивай…» – Голос зазвучал в голове святого, будто бедняга обращался напрямую к нему. Терновнику стало до рези в сердце его жалко.

Король начал задыхаться. Чужой страх стал на время его собственным. Он хотел выпустить человека, раскидать палачей, сжечь помост, разогнать глупцов, которые здесь собрались, ведь это так низко, так нечестно – убивать человека…

– Чего толкаешься? – буркнул горожанин, не узнавший своего святого. – Вот пьянь…

Сострадание захватило короля всецело. Спасти грешника – вот чего хотелось более всего. И показалось ему, что первая статуя показывает не на преступника, а на палача, потому что именно на палача обращен гнев Бога. Что вторая статуя так же страдает от зрелища казни, как и он сам. Что третья статуя сейчас развернется и разнесет здесь все, все….

«Ведь ты веришь, что это твой Бог создал людей. Разве не он должен тогда сам их и карать? Почему же вы постоянно действуете от имени Бога, даже если просто хотите забрать чужой скарб?» – раздались слова Дала Риона, и Терновник сжал пальцы в кулаки. Он должен был сдержаться, ведь нельзя оставлять еретиков в живых, нельзя сострадать им – и терять веру, терять уважение. Кое-как король протолкнулся обратно к переулку и побежал прочь, всматриваясь в лица, ловя чужие чувства, чтобы забыть нечеловеческий ужас незнакомого мужчины.

Когда он вернулся во дворец, то провел несколько мучительных минут в четырех стенах. Сможет ли он убивать, если чувствует каждый вздох жертвы? Не сойдет ли с ума, если чужая агония проникнет в его голову так же легко, как видение чужих грехов? Не в силах думать об этом, он вызвал Епифанию. Ему хотелось увидеть человека, которому он небезразличен, пусть даже это только благодарность. Король ходил по дворцовому саду, крутя в пальцах сорванный лист.

– Приветствую, мой король, – склонила роскошную голову дева-инквизитор. – Я польщена тем, что вы назначили меня на лучший корабль Армады.

Черное с фиолетовым и вишневый цвет губ – изысканный ансамбль. Тугие ремни, стискивающие гибкое тело, блеск оружия, тихий шелест длинных волос, чарующая грация движений… Прежде Терновник не встречал ничего подобного. В мире церквей и епитимий женщин не было, их вычеркнули, укрыли покрывалами и нескончаемыми полотнами юбок. О них говорили как о досадной слабости, необходимом зле или сладком грехе, на них смотрели, когда на приемах знати жены расцветали в странных нарядах, словно диковинные цветы. Их пугливые повадки, глупость и непристойное кокетство отталкивали, и потому Епифания выглядела словно посланец неведомого мира.

Жесткость, интриганство и пламенная вера в Бога-отца странным образом сочетались в ней, это влекло Терновника. Он знал, что многие смотрят Епифании вслед, и знал, какую жажду и какие непристойные мысли она вызывает в мужчинах. Теперь дева-инквизитор принадлежала ему. Когда Епифания опустилась на колено, словно присягающий рыцарь веры, король запустил руку ей в волосы:

– Женщине не пристало копировать рыцарские жесты.

Поддавшись неожиданному порыву, Терновник наматывал длинные пряди на кулак, пока голова продолжавшей стоять на колене воительницы не вздернулась. Он ожидал гнева, но она просто смотрела ему в глаза:

– Вам нравятся рыцари, а я хочу понравиться вам.

Король попробовал прочитать ее, но день в столице его измотал. Усталость и волнение лишили проницательности, поэтому он мог лишь наблюдать.

– Почему?

– Потому что вы – король войны. – Женщина поднялась, и Тристан понял, что забывается. – Бог-отец – это бог войны, он давно зовет сокрушить виновных, но пастыри слишком любят теплые места в церквях, чтобы на это решиться. Я – инквизитор, молот Бога-отца. Мне не нужен слабый Совет. Мне нужен король войны.

Губы Епифании раздвинулись в улыбке. Она смотрела сквозь Терновника, видя полыхающие дома и виселицы. Дева-инквизитор встречалась со смертью гораздо чаще, чем король, и успела к ним привыкнуть. Кто знает, с чем она столкнулась за несколько лет в инквизиции, сколько еретиков или обвиняемых пытались ее обмануть – и проиграли? Можно лгать пастырям, но сможет ли король обмануть инквизитора? Ему стоит тщательнее подбирать слова. Терновник понял, что не знает о Епифании ровным счетом ничего.

– Король – всего лишь слово, Епифания. Новый лорд-инквизитор и церковь будут говорить нам, куда лететь.

– Сначала. – Голос Епифании звучал почтительно, но все же слишком властно. – Но народ полюбил вас, своего короля-страдальца, ведь слушать одного человека гораздо проще, чем целый Совет. Бог-отец дал вам победу над Силье, который был сильнее, – разве это не знак? На войне становится понятно, кто чего стоит.

– Мне кажется или я слышу нотки недовольства работой Совета? – поднял бровь Терновник.

– Высший Совет принимает решения слишком долго. Зачастую пастыри мешают друг другу. Им нужна крепкая, сильная рука, но лорд-инквизитор перестал ею выступать, опасаясь шуай.

– Был ли Силье прав, когда говорил, что мы не должны трогать Сеану?

Епифания передернула плечами:

– Он не лгал, мой король. Но этого знания, увы, недостаточно. Чтобы понять, почему он стоит на своем, нужно задать серию вопросов, докапываясь до истины, проводя судебное расследование. Бог-отец дает инквизиторам четкие ответы на однозначные вопросы. Но сложность жизни еще предстоит на такие вопросы разложить. Для этого необходим суд, а Совет не позволит судить Силье, это взволнует народ. Пастырь Вик знает то же, что и он, и придерживается другого мнения, потому и поддержал вас.

– Силье был еретиком?

– Конечно нет! – засмеялась Епифания. – Лорд-инквизитор Силье безгранично предан Лурду и Богу-отцу. Но он приложил бы все силы, чтобы шуай оставили в покое, хотя мне неизвестна причина.

– Вы рветесь в бой просто потому, что в столице вам нет места, – вдруг понял Терновник. – Никому не нужна красивая женщина с клинком. Это нелепость.

– Вы собрали флот по той же причине, – безжалостно ответила она. – Никому не нужен король, который ничего не решает. Но ничто не происходит без воли Бога-отца. Именно он позволил мне стать инквизитором. А вы позволили мне им остаться – и теперь я буду служить вам до самой смерти.

Когда Епифания ушла, Терновник закрылся в покоях и сидел в непонятном оцепенении до тех пор, пока в дверь не постучали слуги. Они начали процедуру облачения в парадные доспехи, в которой человек являлся лишь предназначенной для украшения куклой. Король окончательно превратился в миф, воодушевляющий рисунок, как того и хотели пастыри. Вымытый, вычищенный, покрытый футляром дорогих одежд, молодой король преобразился в героя сказки, где все мужчины – прекрасные воины, а женщины – покорные и счастливые ангелы. Трагическая надменность Епифании, равно как и убийство Терновником Дала Риона, не вписывались в эту фреску.

Собственный вид вывел Терновника из себя, и он запустил в зеркало блюдо с фруктами. Яблоки покатились по полу.

– Совет играет мной, словно раскрашенным солдатиком… Я хочу быть одет, словно бандит. Словно фатоватый бродяга из нижних кварталов.

– Мой король… – У слуги не хватало храбрости перечить, но слова короля показались ему страшными. – Обычаи… Народ…

– Мы идем сражаться, и я хочу одежду, на которой кровь не будет так заметна. Убирайтесь!

Когда перепуганные слуги покинули комнату, он открыл сундук и достал оттуда темный ком. Голый труп Дала Риона бросили в реку, потому что королю не хотелось объяснять, почему он решил казнить убийцу собственноручно, без суда и следствия. Одежду тюремщики собирались тут же поделить, но Терновник едва не заколол и их. Сейчас, полностью погрузившись в себя, он осторожно расправлял мятую одежду Риона на полу, будто собирая мозаику.

Спустя час король-Терновник вышел из парадного входа, горячо приветствуемый народом столицы. Еще никогда он не ощущал такого единения толпы, бурлящей криками, восторгом, искренним воодушевлением. Все глаза были обращены на него, люди ликовали, выкрикивая его имя. Черные перевязи Риона опоясывали Терновника, излишне игривую для короля-аскета броню покрывал белый плащ с огромным крестом, подаренный Советом. Волосы он перевязал грубым засаленным шнурком наемного убийцы. Тристан Четвертый выглядел дико, но его назначили символом войны, а потому никто из пастырей не сказал ни слова. Для народа он был разъяренным святым, готовым погибнуть за веру, человеком, доведенным ересью до праведного исступления.

Короля пропустили вперед по коридору из стражи и вопящей черни. Лепестки цветов усыпали его путь. Хор грянул молебен, хрустальная высота женских голосов разбивала сердце неземной гармонией. Пушки дали оглушительный залп, запах пороха и запах роз смешались.

Тристан Четвертый поднялся на борт устрашающей громады «Господа воинств», и корабль взлетел, направившись в сторону Аш-ти. Полотнища с суровым ликом Бога-отца плескались на ветру.

Так началась война.