Крозе, Вирджиния, 2019 год
Весь обратный путь домой от Сары Луиза молчала. Облегчить боль умирающей было так чудесно, что невозможно выразить словами. А еще Луиза была совершенно растеряна, сбита с толку. Ее взгляд блуждал по горизонту. Небо было ясным, но горы укрывала пелена тумана. Луиза не знала, как продолжать вести прежнюю жизнь, как забыть о том, что она могла бы помогать страдающим людям. Как она сможет учиться на курсах математики в колледже и заниматься финансовой карьерой, когда перед ней открылся огромный, неизведанный мир целительства? Хотя раньше для нее было очевидно, что нужно выбирать ту профессию, которая позволит содержать себя. Эту мысль мать старательно вдалбливала ей в голову с самых ранних лет.
«Не повторяй моих ошибок, – говорила Бобби дочери, – зарабатывай достаточно денег там, где тебе не придется просить о помощи. Я вот вечно надеялась на твоего отца, и он оплачивал счета. А потом у меня ушли годы на освоение профессии риелтора, которая позволяла мне содержать нас с тобой в одиночку. И погляди на свою бабушку. Если бы не дядя Дэн, ей не удалось бы сохранить сад. Расходы на содержание колоссальные, прибыль их не покрывает».
И Луиза была согласна с матерью. Она собиралась идти по намеченному пути и зарабатывать столько, чтобы впоследствии прокормить не только себя, но и Бобби. Нужно было вознаградить маму за все, чем та пожертвовала, за долгие ночи и выходные, проведенные на работе, за многочисленные трудности, которые она преодолела, совмещая карьеру и воспитание ребенка.
Но сегодня уверенность Луизы в планах на будущее пошатнулась.
– О чем задумалась? – спросила бабушка, ведя машину.
Луиза щурилась от яркого солнечного света, глядя в лобовое стекло. Она не хотела говорить бабушке, о чем думает, словно опасаясь, что, если произнести мысли вслух, они обретут силу, с которой она не была готова встретиться.
– Можно ли рассказывать об этом? – спросила она наконец. С момента аварии этот вопрос мучил ее каждый раз, когда она пыталась объяснить Питеру, что произошло. Или когда размышляла о будущем, в котором ей всегда придется лгать ему. – Рассказывать другим людям.
Камилла ответила не сразу, ее взгляд был прикован к дороге, по которой они проезжали мимо пастбища с пасущимися коровами.
– Здесь нет правильного ответа, Луиза, – пожала плечами бабушка, – нет никаких четких инструкций. Я следовала примеру матери. Она так и не открылась ни моему отцу, ни брату. Я думаю, ей было спокойнее жить, отделяя жизненные ипостаси одну от другой: роль жены, матери семейства и роль целительницы. Она не доверяла миру. На ее долю выпало слишком много горя и страданий.
Луиза подумала об Элен, о том, что прабабушке пришлось пережить во время войны, о потере почти всей семьи. Было ясно, откуда родом ее страхи, и как, должно быть, больно, когда не можешь никому доверять.
Камилла свернула с главной дороги, и они подъехали к саду. Яблони раскачивались на ветру, их переплетенные ветви согнулись под тяжестью спеющих плодов.
– Моя мама учила, что я должна защищать себя, беречь свой дар, потому что люди найдут способ меня уничтожить, если я открою свою тайну. Твоему дедушке я тоже ничего не говорила.
Бабушка и дедушка Луизы развелись до ее рождения, поэтому ей трудно было представить их вместе, уж слишком они различались. Дедушка, невероятно общительный, дружил с половиной Шарлоттсвилла, где жил и работал юристом. Всякий раз, когда Луиза заезжала к нему на обратном пути от бабушки по дороге домой, дед приглашал в гости пару друзей. Он жил в аккуратном, безукоризненно ухоженном доме в деловом центре, а отдыхать любил в расположенном сразу на выезде из города клубе «Фармингтон». Казалось, дедушка существовал в каком-то другом мире, бесконечно далеком от полудикого сада и разваливающегося захламленного дома, где обитала бабушка.
– Поэтому вы… развелись? – Луиза осеклась, подумав, не спросила ли чего лишнего, но бабушка лишь задумчиво глянула на нее. Они проехали ферму и направились к дому.
– Отчасти да. Но это не единственная причина. Когда мы учились в колледже, он был щеголеватым красавчиком из богатой семьи и, вероятно, находил меня экзотичной, ведь я носила джутовые сандалии и у меня не было трастового фонда. – Камилла подмигнула внучке. – Это было во времена моего бунтарства, когда я принимала только те решения, которые, как мне думалось, повергнут мою мать в ужас.
Луиза слабо себе представляла, чтобы бабушка поступала наперекор своей матери. Элен и Камилла казались ей похожими друг на друга: сильные и независимые, всецело преданные саду и своему призванию.
– Ты была бунтаркой? – недоверчиво уточнила она.
– Недолго, – кивнула Камилла, – но тоже считается. Я ходила в школу в Ричмонде. Познакомилась с твоим дедушкой и рассталась с парнем, которого моя мать выбрала бы для меня, будь у нее такая возможность. Он много работал на свежем воздухе и мало тусовался по клубам. – Бабушка сделала паузу, видимо размышляя, стоит ли откровенничать дальше.
– Я хипповала напропалую и, к величайшему потрясению матери, выбрала профильным предметом искусство. Но в выпускном классе взялась за ум и перешла на сестринское дело. На это ушло два дополнительных года учебы. А потом потребовалось довольно много времени, чтобы понять, насколько я ошибалась в отношении твоего дедушки. Он хороший человек, Луиза, и я бы ни за что не позволила себе отзываться о нем пренебрежительно. Просто он не тот человек, который предназначен мне судьбой. Мы становились старше и мудрее, и различие между нами становилось все более очевидным. А я не умею вести двойную жизнь так искусно, как моя мать. Ведь она годами выживала в оккупации. Думаю, твой дедушка чувствовал, что я многое скрываю от него. Он был очень терпелив, но все же хотел от меня больше, чем я могла ему дать. – Камилла припарковала машину рядом с домом и с улыбкой повернулась к внучке: – Тебе нужно переварить этот день, понимаю. Но сегодня у тебя прекрасно получалось, Луиза. Ты действительно очень помогла Саре. И сделала это совершенно естественно. Впрочем, ничего удивительного: ты ведь заботилась о своей маме все эти годы, когда я не могла быть рядом.
Луиза не знала, что ответить. Прежде они ни разу не говорили об общем прошлом, таково было негласное правило, и внучка не ожидала, что бабушка станет бередить старую рану и упоминать свою причастность.
– Ты старалась, – неловко пробормотала Луиза.
– Могла бы стараться и получше.
Позади машины захрустел гравий: Бобби въехала на дорожку к дому.
– Что ж, – сказала Камилла, бросив взгляд в зеркало заднего вида, и быстро вытерла глаза, – пора обедать.
Луиза неподвижно сидела на веранде напротив матери, пока бабушка готовила на кухне.
– Я вернулась сразу, как смогла, – оправдывалась Бобби. – Наверное, следовало… перенести рабочие дела. Прости, я запаниковала. Ты же знаешь, что в подобных ситуациях я всегда пытаюсь увильнуть. Помнишь, как я вызвалась быть членом родительского комитета и не пришла даже на первое собрание?
Луиза попыталась улыбнуться, но ничего не вышло. Раньше она никогда так не злилась на мать, но сейчас ее просто выворачивало наизнанку после утренних событий, старой записной книжки, общения с Сарой. А Бобби годами скрывала от дочери правду, вела себя так, будто настолько важная часть Луизы не имела никакого значения. И Луиза, получается, строила планы на жизнь и будущее, не подозревая о своей истинной сути.
– Как прошло утро? – осторожно спросила Бобби.
Легкий ветерок тронул колокольчики на заднем дворе, зашелестел в ветках деревьев.
– Я помогла облегчить боль Саре Хенли, – без обиняков выпалила Луиза. Она хотела увидеть потрясение на лице матери, дать почувствовать, каково это, когда твой мир переворачивается с ног на голову. – Она умирает от рака, и я помогла ей.
– Как именно помогла? – с трудом проговорила мать.
– Прикосновениями. – Луиза выпрямилась. – Забирала ее боль.
– Уж слишком это тяжело, – поморщилась Бобби. – Тебе всего восемнадцать. Не рановато ли думать о смерти и страданиях? Конечно, я сама разрешила, но, судя по всему, совершила ошибку. Не хочу, чтобы ты жила как…
– Как бабушка, – подхватила Луиза.
– Я не это собиралась сказать. Не передергивай.
– Ладно. – Луиза откинулась на спинку плетеного кресла, совершенно вымотанная.
Она думала о красной записной книжке, о цветах в саду, о недостающих фрагментах собственной жизни, которые открылись сегодня. Все это мать прятала от нее, словно старые семейные фотоальбомы на пыльном чердаке, и думала, что дочь никогда ни о чем не узнает.
– Думаю, мне лучше остаться здесь, с бабушкой, – сказала Луиза, стараясь говорить ровно и спокойно, но понимая, что мама видит ее насквозь. Она была не в состоянии ехать в университет. Собирать чемодан, покупать бытовые принадлежности для обустройства комнаты в общежитии и притворяться, будто ничего не изменилось. – Еще на денек-другой.
– Но ведь тебе в пятницу надо в Нью-Йорк. – На лице у Бобби отразилось озабоченное удивление.
– Я успею вернуться.
Мать открыла рот, чтобы возразить, но передумала.
– Хорошо, милая, если ты действительно этого хочешь. – Она встала и поцеловала Луизу в щеку. Дочь смотрела мимо нее в сторону сада. – Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?
Луиза кивнула.
– Что мне сказать Питеру? – спросила Бобби. – Он начнет искать тебя. У вас вроде были планы на сегодняшний вечер?
– Я ему позвоню. – Луиза почувствовала укол совести: Питер будет очень расстроен, конечно, но она пока не готова встретиться с ним. Она не знала, какими словами говорить об аварии, если быть с ним честной и откровенной, но и врать в лицо тоже больше не могла.
– Он поймет. – Бобби положила руку на плечо дочери. – Сожалею, что все вот так получилось. Ты мне веришь?
Луиза закусила губу и снова кивнула.
– Завтра приеду, – пообещала Бобби, сжала плечо дочери и ушла.
Оставшись на веранде одна, в тишине, Луиза услышала, как урчит в животе. Утром бабушка сожгла тосты, и они так и не позавтракали. Луиза подождала, пока хлопнет входная дверь, прежде чем войти внутрь. В доме было тихо: вероятно, бабушка ушла на рынок или на склад, проведать Джима. Луиза взяла с кухонного стола вскрытый пакет с крендельками. Ей нужно было пройтись, проветрить голову, разложить по полочкам гору новой информации. Она уже развернулась, чтобы уйти, как вдруг в глаза бросила красная записная книжка, лежавшая на столе. Луиза захватила ее с собой и вышла на улицу.
Набрала номер Питера и направилась в сад. Он ответил после первого же гудка.
– Ты уже вернулась? – с надеждой спросил он.
– Нет, я еще в Крозе.
– Во сколько приедешь?
Она остановилась, дойдя до края двора, где земля шла под уклон и начинались ряды фруктовых деревьев.
– Я сегодня не приеду. Не смогу.
На другом конце провода повисло долгое молчание.
– Что-то не так? Они опять ссорятся?
Питер лучше прочих знал подробности непростых взаимоотношений матери и бабушки. Однажды, через несколько месяцев после переезда в Ричмонд, Луиза сидела на кухне в доме Питера и рисовала, а его мама готовила им перекусить. Питер только что вернулся из недельной поездки с бабушкой, дедушкой и другими родственниками. Он загорел до черноты и без конца рассказывал, как часами играл на пляже с двоюродными братьями и сестрами и ловил крабов с причала вместе с дедом. «Дорогая, а у тебя есть планы на лето с бабушкой и дедушкой? – спросила Мэрион, ставя перед детьми тарелку с яблоками и тостами с арахисовым маслом. С Луизой она всегда говорила мягко, не то что со своими тремя сорванцами-сыновьями, которые либо дрались, либо прыгали по мебели.
«Моя мама разругалась с бабушкой, – честно ответила девочка. В шумном, сумасбродном жилище Питера она почему-то чувствовала себя более свободно и непринужденно, чем в собственном доме, поэтому без раздумий выпалила: – Мама даже трубку не берет, когда бабушка звонит». И сразу же пришла в ужас оттого, что проболталась, словно каким-то образом предала маму. В светлой кухне наступила тишина, и у Луизы защипало в глазах.
«Мой дядя Дэн пьет слишком много пива, – заявил Питер, – да ведь, мам? А у кузины Элли проколот язык. А еще… другой мой кузен, Генри, мочится в постель, хотя ему девять лет».
Мать Питера, улыбнувшись, отвесила сыну легкий подзатыльник, и Луиза захихикала. После этого она поняла, что рядом с Питером всегда будет в безопасности, что он найдет способ поднять ей настроение. Но теперь жизнь в корне изменилась.
– Все в порядке, – сказала Луиза Питеру, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. – Просто мне нужно побыть еще немного с бабушкой. Обещаю вернуться завтра или, самое позднее, в четверг. И мы сможем съездить на ночной сеанс в «Берде» до моего отъезда.
– Хорошо, – протянул он, хотя она слышала разочарование у него в голосе. – Если бы что-то было не так, ты бы поделилась со мной, да?
– Конечно, – солгала Луиза. – Поговорим завтра.
Она повесила трубку и пошла по дорожке между рядами персиковых деревьев. Пчелы и мухи облепили упавшие персики. Луиза вспомнила, как в детстве собирала с земли уцелевшие плоды, из которых потом делали сидр или клали в коблер и другие пироги. Ее прабабушка обожала персиковый коблер. Она рассказывала, что во время войны это блюдо сочли бы вершиной расточительства, королевской наградой. Вспомнив об этом, Луиза улыбнулась. В ее жизни персиковый коблер считался обычным делом, в нем не было ничего сверхъестественного.
Луиза дошла до конца дорожки и повернула в следующий ряд деревьев. Ей хотелось гулять часами, затеряться среди спутанных ветвей фруктового сада, притвориться, что жизнь так же проста, как и в те времена, когда она ребенком играла здесь. Луиза пробиралась между яблоневыми и персиковыми деревьями, срезая путь через клубничные и черничные поляны, посаженные в просветах по другой стороне дороги, и время от времени останавливалась передохнуть, а мысли плыли и блуждали, как легкие облачка в послеполуденном небе.
Когда солнце опустилось к горам на западе, Луиза наконец позволила себе остановиться. Она присела в середине ряда яблонь. В этой части сада, вдали от шумов ферм, граничащих с их владениями, было тихо.
Луиза прислонилась спиной к дереву, толстое, приземистое основание которого еще хранило тепло дневного солнца. Над головой нависали переплетенные ветви, каждая из которых была увешана большими зелеными недоспевшими плодами. Двенадцать лет прошло с тех пор, как Луиза переехала отсюда, но здесь мало что изменилось. Стоило закрыть глаза, и казалось, что ей снова пять. Вот она гоняется за Кэролайн туда-сюда по длинным рядам, играя в салочки или в привидение на кладбище. Лица подружек раскраснелись, они с визгом носятся между стволами. А как красиво было весной, когда цвели персиковые деревья! Элен, Камилла и маленькая Луиза кружились, взявшись за руки, а каждый порыв ветра осыпал их дождем из розовых лепестков.
Потом Луиза вспомнила о тонкой книжечке и вытащила ее из-за пазухи. Тетрадка нагрелась от ее тела, на старой кожаной обложке виднелись пятна, возможно от сырости или пролитого кофе.
Луиза осторожно пролистала первые страницы. Все надписи были на французском языке, но она внимательно изучила иллюстрации: рисунки цветов и трав, таблицу с изображением различных фаз Луны, короткие абзацы, похожие на дневниковые записи. Она перевернула еще несколько страниц, остановилась на изображении человека, окруженном символами и разделенном на четыре сектора, каждый из которых обозначался отдельным термином: флегматик, сангвиник, холерик и меланхолик. Потом почерк стал более округлым, но чуть менее изящным. Луиза предположила, что, возможно, с этих страниц записи продолжила вести Элен, получив дневник по наследству от своей матери Агнес. Луиза почувствовала легкую грусть, коснувшись следов чернил на странице, и попыталась представить молодую Элен, свою прабабушку, которую помнила элегантной пожилой дамой.
Страницы книжечки по-прежнему были исписаны по-французски, но в какой-то момент появились слова и фразы на английском, и стало понятно, что Элен переехала в Вирджинию. Луиза увидела рисунки дикорастущих цветов на склонах холмов, знакомые названия растений: женьшень и бальзамин. Там также были схемы дозировки пенициллина, морфина и питоцина[10], имена и адреса пациентов, перечень перевязочных материалов, игл для внутривенного введения, – судя по всему, Элен стала заниматься частной практикой, после того как вышла замуж в начале 1950-х годов. Луиза забралась в кресло с ногами, продолжая листать книжку. И наконец дошла до того места, где узнала почерк Камиллы, мелкий и лаконичный, больше похожий на стенографию, чем на каллиграфическую вязь ее предшественниц. Записи чередовались с рисунками, изящными акварельными изображениями цветов и трав. Но в основном тут были заметки о встречах с пациентами: лоскутное одеяло, собранное из рабочих моментов, которые и формировали личность бабушки.
Август 1979 года
Первый самостоятельный рабочий день после ознакомительной поездки. Работаю в хосписе Шенандоа, закреплена за Нэнси. У нее рак легких. Ей семьдесят девять лет, у нее трое детей и девять внуков. Они все невероятно добрые, но при этом с завышенными требованиями. Родственники не очень-то жаловали первую медсестру, которую им назначило агентство, и в конце концов та ретировалась. Интересно, что они думают о новоявленной выпускнице. Однако миссис Нэнси знает маму. Пациентка мучилась от сильных болей, когда я приехала к ней. Мы скорректировали дозу морфия, но ей по-прежнему было плохо. Я предложила принять ванну и сменить белье, и мне удалось немного успокоить ее, пока я работала. Эллин, ее дочь, поинтересовалась, молилась ли я, когда касалась ее матери руками. Я ответила, что, при всем уважении к Господу, человеческое прикосновение приносит утешение гораздо быстрее, чем молитва. Думаю, я ей нравлюсь. Надеюсь, я им всем нравлюсь.
Луиза улыбнулась. Трудно представить, что бабушка была новичком и волновалась, но тем увлекательнее оказалось следить, как почерк становился увереннее, а рассказы о пациентах и событиях – подробнее. И Камилла все больше походила на ту женщину, которую знала Луиза. Сад словно затих и замер, а Луиза всё читала записи бабушки, отслеживая даты. Смерть одной молодой женщины особенно сильно поразила Камиллу в тот год, когда родилась Бобби. Долгое отсутствие записей совпадало с разводом. Были также заметки о целительнице по имени Наоми. Луиза смутно припоминала ее визит к ним, но и понятия не имела о прошлом и талантах гостьи. Камилла описывала эту женщину как потомка целителей-рабов, древнего рода, уходящего корнями гораздо глубже, чем у Луизы.
Записи от года к году становились реже и все менее откровенными, пока наконец Луиза не долистала до последней страницы. В самом верху стояла дата: 19 августа 2007 года. А под ней – один короткий абзац:
Это твое. Всё от начала и до конца. Когда ты сама захочешь.
Я не сумела тебя подготовить.
Прости меня, пожалуйста, но знай: я всегда очень тебя любила. Больше всего на свете. Эта любовь определяла каждое мое решение, каждую ошибку. И так будет всегда.
За что и у кого бабушка просила прощения? Может, речь о мужчине, с которым она встречалась после развода? Луиза порылась в памяти. Ей было шесть лет, когда Камилла написала эти слова, и в тот самый год они уехали из Крозе, а отношения между мамой и бабушкой разладились. Луиза подозревала, что случилось нечто ужасное, раз уж мама так разозлилась. Но, сколько бы она ни пыталась выяснить причины, мать никогда не давала четкого ответа, отделываясь туманным «это сложно объяснить». Значит, дневниковая запись адресована Бобби?
Луиза перевернула страницу и вытащила фотографию, прикрепленную к задней обложке. На снимке была Элен с новорожденным ребенком на руках под магнолией на заднем дворе. Выражение лица прабабушки было безмятежным, голубые глаза светились нежностью, она смотрела на младенца, которого держала в руках. У Луизы сжалось сердце. Она поняла, что ребенок на фотографии – она сама вскоре после рождения.
Щурясь, она посмотрела на солнце. Ее переполняли эмоции от прочитанного, она ощущала вес и силу трех жизней и думала о длинном извилистом пути, который привел ее сюда. Луиза взглянула на свои руки, с виду такие обычные и ничем не примечательные. Но на них лежал груз большого наследия. Луиза вновь изумилась тому, что, если бы не автомобильная авария, она даже не узнала бы о записях в красной книжке. Вся эта красота так и осталась бы скрытой под старой обложкой.
Она положила тетрадь рядом с собой и размяла затекшие ноги, вытянув их на мягкой красной глинистой земле. Маленькие пчелки летали туда-сюда над зарослями клевера, и впервые за день в голове у Луизы воцарилась блаженная пустота. Она полностью отдалась покою, дав ему себя окутать, пока вокруг не осталось ничего, кроме сада.
Вдруг раздался громкий треск веток прямо у нее за спиной, а за ним последовал низкий утробный звук: полурычание-полустон. Послышался глухой удар так близко, что земля под ногами завибрировала. С бешено колотящимся сердцем Луиза вскочила и всмотрелась в ряды яблонь, стараясь не издавать ни звука. Ничего разглядеть не удалось, мешали переплетенные яблоневые ветки, но с расстояния в несколько футов донесся свистящий звук, словно поток воздуха пропустили через трубку. Сердце забилось еще быстрее.
Луиза заставила себя пошевелиться и шагнула в гущу деревьев. Оглядела широкую поляну, простиравшуюся между рядами, и всего в нескольких метрах от себя заметила черный силуэт, какой ни с чем не спутаешь. Лишь однажды она видела медведя так близко. Ей было семь, она приехала к бабушке. Они на машине возвращались домой из магазина мороженого и увидели огромного черного медведя, лежащего на обочине. Луиза прижалась носом к стеклу, а Камилла снизила скорость, бормоча что-то себе под нос. Медведь попытался подняться, но лапы у него подкосились, и он рухнул на землю.
Бабушка позвонила в службу контроля за животными, после чего сказала, что зверя усыпят, и Луиза проплакала всю оставшуюся дорогу, спрашивая, почему нельзя помочь медведю, отвезти его к ветеринару, найти способ вернуть к жизни. Когда они приехали домой, Камилла присела возле машины на корточки рядом с внучкой и обняла девочку за плечи. И сказала слова, которые Луиза никогда не забывала, хотя только сейчас начала понимать их значение: «Смерть – не трагедия. Во всяком случае, не всегда».
Сейчас, в саду Луиза почувствовала, что во рту пересохло до состояния наждачки. Одна из задних лап медведя была ранена, возле шеи отсутствовал большой клок шерсти, вероятно из-за чесотки, а ярко-красные пятна крови покрывали мех на поврежденной лапе. Зверь перевернулся, и Луиза застыла от ужаса. Медведь заскулил, в глазах у него была паника. Луиза подумала, что нужно бежать: вернуться на склад, найти Джима, он-то знает, что делать. Но ноги не слушались. Медведь издал еще один протяжный стон, почти крик. Луиза вышла из-за яблонь, и животное слегка мотнуло головой.
Ноги тряслись, но Луиза шла вперед. Смутно осознавая, что делает и насколько безрассудно поступает, она понимала только одно: у нее на глазах умирает красивый дикий зверь, и этого нельзя допустить. В голове эхом пронеслись слова бабушки о животных и растениях, о том, что с ними творить волшебство проще: их можно вернуть, если осталась хоть капля жизни. Длинные медвежьи когти слабо царапали землю, остекленевшие глаза смотрели в сторону яблонь. Опустившись рядом на колени, Луиза кожей ощутила дыхание медведя.
Жар появился в ладонях еще до того, как она коснулась липкого, спутанного меха медведя. Шерсть оказалась колкой, почти как сосновые иголки, но девушка крепко прижала ладони к толстой плоти вокруг раны на лапе. Откуда-то издалека донесся человеческий голос, скорее всего, это был посетитель соседнего сада, но Луиза проигнорировала его. Она закрыла глаза, и по нервным окончаниям пробежал электрический разряд. Он был слабее, чем тот взрыв, который она ощутила с Питером, но все же достаточно мощный. Ток прошел через ее руки и устремился в медведя.
Зверь пошевелился, и Луиза открыла глаза. Рваные края раны затянулись, и сквозь мех виднелась мягкая, слегка сморщенная кожа. Долгое время медведь лежал неподвижно, опустив голову на землю. Но затем он моргнул, и взгляд стал сосредоточенным, настороженным. Луиза вскочила на ноги. Бежать было слишком поздно. Медведь поднялся с удивительной ловкостью – несколько сотен килограммов мускулов, сухожилий и грубой силы. Он повернул голову в ее сторону, принюхался, круглые черные глаза расширились от любопытства. Затем, тихо застонав, зверь попятился и побрел вдоль ряда, покачиваясь из стороны в сторону, время от времени останавливаясь, чтобы понюхать фрукты, лежащие перед ним, и в конце концов перешел в другой ряд и скрылся в деревьях.
Луиза стояла, ошеломленная, пока тишину не нарушил звук чужих шагов. Это подоспел Джим. Его взгляд был прикован к тому месту, где несколько мгновений назад стоял медведь, а сквозь ветви над ним пробивался солнечный свет.