Руан, Франция, 1942 год
В серые предрассветные часы августа Элен отдыхала на складе немецкого военного отделения, вытирая пот со лба и пытаясь ослабить воротник формы. Каждую смену прибывало все больше солдат. Новые небритые мужчины заменяли тех, кого выписали. Счастливчики возвращались к службе во Франции, других отправляли на дальние бесперспективные фронты, как топливо для ненасытной печи.
Элен знала, что сестра Дюран ждет ее, но все равно ненадолго оставалась здесь, положив руки на стопку белья. В военном отделении все было безукоризненно чистым и новым: пузырьки с лекарствами, стеклянные термометры, нераспакованные блестящие черные расчески и бритвы. Белье всегда чистейшее и без дыр. По утрам пациентам подавался черный кофе, и запах был такой густой, что у Элен глаза слезились. У солдат были сигареты с настоящим табаком, а офицерам по вечерам наливали яблочный бренди. На подносах с обедами были свежие фрукты, отборное мясо и сыр. Элен порой невольно наблюдала, как пациенты едят, и думала о дедушке, о том, каково ему в костюме и шляпе стоять ранним утром в очереди и выкраивать скудный паек из того, что осталось.
За стеной слышалась приглушенная речь: мужчины разговаривали по-немецки. Поначалу Элен была уверена, что они все такие, как лейтенант Фогель, с пронизывающим холодным взглядом и подозрительностью. Что рядом с ними не исчезнет ощущение ходьбы по канату над пропастью, когда один неверный шаг приведет к падению. Но оказалось, что в основном в госпиталь попадают мальчишки, молодые мужчины, раненные или заболевшие за тысячи километров от матерей. Тихие, испуганные, они порой стучали зубами, когда медсестры обрабатывали раны, подтягивали шины или делали инъекции, чтобы сбить температуру.
Элен раздражала доброта, которую она иногда слышала в голосах больных, если обращалась к ним, мягкость их прикосновений, когда она помогала дойти по коридору до туалета. Она старалась изо всех сил отстраниться, закрывала глаза и думала о дядьях, о лодке деда и о том, как у него забрали средства к существованию, о желтых звездах на одежде еврейских соседей или на окнах магазинов, о тысяче других преступлений, которые совершили эти солдаты. И неважно, насколько они были юными или вежливыми сейчас.
Элен хотелось быть такой, как Элизабет. Та всегда сохраняла невозмутимость во время смен в отделении, четко, энергично и твердо выполняя порученные ей задачи.
Сегодня Элен нашла подругу возле одной из палат. Плечи у Элизабет были напряжены, и она тихо переговаривалась с сестрой Дюран, которая прижимала правую руку ко лбу и явно была озадачена. Элен подумала, что, должно быть, Элизабет допустила какую-то ошибку, не выдала вовремя лекарства или не записала температуру или давление в карте пациента. Элен попыталась заглянуть подруге в глаза, но тут подошла сестра Сесиль, чья обычно идеальная ряса была немного скособочена. Элен напряглась при виде тети. С момента их первого разговора они виделись несколько раз в столовой и службе, но не общались. И Элен была только рада: ей не хотелось пересекаться с родственницей.
Две недели назад, во время второй своей смены в военном отделении, Элен попробовала прибегнуть к целительству. Ее захлестывала обида на Сесиль, на мать, которая отправила ее сюда и не позволила вернуться домой. На отделении лежал солдат с фронта, спина которого была испещрена осколками. Морфий не помогал, и солдат постоянно корчился от боли. В тот день Элен должна была обмыть его. Когда она подошла к бедолаге, его движения напоминали агонию. Когда она перевернула его, он весь затрясся, лицо побелело. И девушка, не раздумывая, попыталась унять его боль.
Но не смогла. Она прикоснулась к больному, но ладони оставались холодными. Элен закрыла глаза, но перед мысленным взором стоял отец, который когда-то был таким же мальчишкой, раненым солдатом в грязном полевом медпункте, где они познакомились с ее матерью.
– Что-то случилось, – сказала Элизабет совсем рядом, и Элен аж подпрыгнула от голоса подруги, поскольку была погружена в свои мысли и не заметила, как та к ней подошла.
Сесиль и сестра Дюран о чем-то разговаривали. Элен даже представлять не хотела, о чем они так напряженно говорят, но ее охватило странное предчувствие. Информация о войне долетала до девушек фрагментарно, в слухах и шепотках по больнице. Говорили, о продвижении немцев вглубь России, о расправе за сопротивление в чешской деревне, о массовых арестах и депортации евреев по всей Франции. Каждая новость была страшнее и тревожнее предыдущей. Ни одного проблеска надежды: только поражения, капитуляция и содействие немцам.
Дверь распахнулась, и вышел доктор Вебер, немецкий главврач. Его обычно чисто выбритое лицо серебрилось седой щетиной, он был бледен и встревожен, как и Сесиль.
Она прервала беседу с сестрой Дюран и повернулась к главврачу. Кровати в палатах заскрипели: солдаты услышали шаги в коридоре.
– О чем они говорят? – прошептала Элизабет. Они стояли далеко и ничего не слышали.
– Не могу ни слова разобрать.
– Подойду поближе.
– Уверена? – уточнила Элен. Ее пугало, что подруга может нарваться на гнев Сесиль.
– Я не так боюсь твоей тетки, как ты, – закатила глаза Элизабет.
Уверенно неся поднос с мерными медицинскими стаканчиками, она пошла к шкафу рядом с дверью, где стояли Вебер и Сесиль. Их головы были наклонены друг к другу, оба говорили твердо, пусть и тихо. Они не заметили Элизабет, которая открыла шкаф и аккуратно поставила туда поднос. Девушка повозилась там некоторое время, переставляя стаканчики, перекладывая шприцы, делая вид, что очень занята, и вскоре Сесиль обратила на нее внимание.
– Спасибо, сестра Лоран, – кашлянув, громко сказала Сесиль. – Ступайте и убедитесь, что чистого белья достаточно для дневной смены.
– Думаю, десант высадился, – поравнявшись с Элен, шепнула Элизабет. Лицо у нее сияло, слова так и рвались изо рта.
В сердце Элен надежда на окончание оккупации первое время была очень яркой, но за годы ожиданий померкла и пошла на убыль, как луна.
– Ты меня слышала? – спросила Элизабет. – Главврач велел Сесиль подготовить медсестер к потоку раненых. И упомянул Дьепп. – Она коротко вздохнула и, к удивлению Элен, порывисто обняла ее, чуть не свалив с ног.
Элен никогда не видела подругу в таком состоянии: та всегда носила непробиваемую броню.
Слабая надежда вновь затеплилась в груди Элен. И осталась там, крошечная, но упрямая. Они с Элизабет доделали работу и вышли из отделения по окончании смены, а больница тем временем ожила от шепотков, слухов и разговоров о том, что творится на побережье. Все чувствовали, что маленький замкнутый мирок начинает расширяться и тянуться навстречу неминуемому всепоглощающему рассвету.
Вскоре после возвращения подруг в общежитие в двери вошли мать Элиза и Сесиль.
Мать-настоятельница никогда не приходила сюда: она редко бывала в мирской части Отель-Дьё, проводя время в основном в монастыре. Ее можно было встретить только на службе или в столовой во время общих приемов пищи.
– Собираемся, девушки, – объявила Сесиль, и ее суровый голос проре́зал взволнованный гул медсестер.
Студентки выстроились в линию напротив монахинь. Когда мать Элиза вышла и встала перед ними, некоторые девушки тихонько засмеялись, кто-то взялся за руки. Элен сосредоточенно смотрела на Сесиль. Глаза тети были пусты, и слабые надежды девушки почти испарились.
Мать-настоятельница выдержала длинную паузу, в ее благородных чертах сквозили сомнение и нерешительность. Некоторые девушки шептались между собой. Они не понимали, почему у матери Элизы такое выражение лица. А вот Элен прекрасно знала такое выражение: оно было на лице у деда на следующий день после Второго Компьенского перемирия, когда она спустилась к завтраку в одной реальности, а к ужину мир изменился. Едва до их городка долетела новость о капитуляции, твердая почва ушла у всех из-под ног и осталась лишь бездонная пустота.
Мать Элиза взяла себя в руки.
– Как вы все уже, возможно, слышали, сегодня утром армия союзников высадилась в Дьеппе. Пока у нас не так много информации, но нам известно, что битва началась еще до рассвета. – Она сделала небольшую паузу. – И, судя по всему, бой почти окончен. – Она сцепила руки на уровне талии и обвела взглядом медсестер.
Выражения лиц медленно менялись, поскольку до девушек начало доходить то, что Элен поняла сразу: если бой уже завершился, значит, высадка десанта союзников стала катастрофическим поражением.
– Конечно, мы испытываем благодарность, – продолжила мать-настоятельница, опустив глаза, словно не могла смотреть в лица девушек, пока не договорит. Потом она поджала губы и подняла взгляд. – Мы благодарны за быстрое окончание битвы. И за безопасность, которую обеспечивает правительство Виши.
– Благодарны, – процедила Элизабет сквозь зубы. Она стояла рядом с Элен и, возможно, даже не собиралась говорить вслух.
Девушки зашушукались, кто-то заплакал, а Сесиль сделала шаг вперед.
– Тишина! – Она подняла руку.
Элен вглядывалась в лицо тетки, пытаясь увидеть хоть какие-то признаки страха или волнения, охвативших остальных. Но Сесиль не выражала никаких эмоций.
– Нас уведомили о необходимости прислать медсестер на поле боя. Некоторые из вас останутся здесь, чтобы помочь подготовиться к поступлению раненых. Машины начнут прибывать в любой момент. – Она метнула взгляд на Элен. – Остальные отправляются в Дьепп ухаживать за ранеными и оказывать любую другую возможную помощь. Бланше, Аллар, Моро, Частейн, Вернье, Бассет, Адриен. – Названные девушки, услышав свои фамилии, подняли голову. – Доложите руководителям своих отделений. Старшие сестры дадут вам указания.
Стайка студенток, шурша серой униформой, покинула общежитие, мягко и торопливо шелестя подошвами туфель.
– Корбен и Лоран. Идите в душ, оденьтесь и доложите старшим сестрам.
Анна и Элизабет сделали шаг вперед. Элен встретилась с вопросительными взглядами подруг.
– Остальные, – Сесиль обвела взглядом небольшую группу девушек, большинство из которых, например Дениз, работали здесь не менее года и были уже вполне опытными медсестрами, – через пятнадцать минут встречаемся у западного входа в Отель-Дьё. С собой фартуки и шапочки.
Элен замерла, не веря своим ушам.
– Паре, к тебе это тоже относится. Живо одевайся и приходи с остальными, – бросила Сесиль.
Элен открыла рот, но не сумела вымолвить ни слова. Она же всего два месяца здесь. Самое сложное, что она выполняла, – заправляла постели и обмывала больных. Что она будет делать на поле боя?
– Почему? – наконец выдавила она.
Ее тетка и бровью не повела.
– Иди сейчас же. Делай, что говорят.
Элен накрыло волной страха. Поехать туда, где она встретится со смертью и страданием лицом к лицу в таких ужасающих масштабах! Она понятия не имела, сможет ли вообще кому-то помочь. Но по глазам Сесиль было ясно, что выбора нет.
Дрожащими руками Элен взяла с кровати свою униформу и пошла выполнять приказ.
Грузовик трясся по длинной дороге, которая вела в Дьепп. Под тентом было тихо и темно, время от времени над задними колесами поднимались облака пыли. Когда автомобиль проезжал по сельской местности, отделяющей Руан от побережья, в просвете между брезентовыми шторами мелькали фермы и деревушки, церкви и школы, маленькие островки обычной жизни, разбросанные по дороге. А наверху гудели самолеты, рядом прошла колонна броневиков, – военная техника и машины скорой помощи с визгом неслись в противоположном направлении.
Внутри грузовика все будто впали в забытье: вокруг Элен сидели рассеянные и безучастные девушки, их руки постоянно что-то мяли, поправляли на коленях. Старшие медсестры, сидевшие напротив, выглядели довольно нелепо в своих просторных белых рясах и покровах; головы у всех были опущены, а губы шептали молитвы.
Единственным человеком, который сохранял ясность и спокойствие, казалась тетя Элен. Сесиль не склонила голову и не молилась, как другие сестры. Она смотрела прямо перед собой, и ее голубые глаза, казалось, сияли в темноте. Примерно через час пути грузовик резко затормозил и встал. Водитель побуксовал некоторое время, а потом дал резко влево. Мотор заревел, и машина быстро набрала прежнюю скорость. В просвете брезентовых штор Элен видела, как сельская местность с обширными полями сменилась окраиной города с узкими улицами, где теснились высокие здания, магазины с затемненными окнами и заколоченными дверями. Элен поняла, что скоро они прибудут к месту назначения.
– Чувствуешь, чем пахнет? – спросила сидящая слева от нее Аделин, студентка-медсестра из города недалеко от Онфлера.
– И чем… – начала Элен и умолкла, потому что поняла, о чем говорит соседка. На девушку нахлынула волна воспоминаний: родной дом, знакомый запах, который отец приносил из доков. Папа сильно кружил маленькую Элен, она утыкалась лицом ему в шею и чувствовала аромат ночного дождя за окном спальни, свой первый утренний вдох; запах менялся, становясь мягче или ярче в зависимости от ветров и приливов. Это была связующая нить ее жизни, горизонт, свет, пронизывающий каждое ее воспоминание.
Соленый воздух, подхваченный порывами теплого ветра, поднимался выше. На улицах появлялось все больше грузовиков и машин скорой помощи. Они проехали мимо танков с огромными пушками, установленными на крышах, мимо целой армады машин, в которых, казалось, находились тысячи немцев в униформе с оружием. На углах улиц под прицелом немцев сидели пленные с грязными лицами и окровавленными повязками. Целый город, полный пленных мужчин.
Грузовик медленно ехал по центру Дьеппа, а мимо тащилась группа пленных солдат-союзников. Некоторые хромали, все шли понурые и поникшие, бинты на руках и ногах пропитались кровью. Раздался громкий окрик, и появился немецкий солдат. Он ткнул длинным черным ружьем в спину одного из раненых, и тот упал на землю. Девушки рядом с Элен охнули, схватившись за руки. Сестры на скамье напротив продолжали истово молиться, сложив ладони. Элен в оцепенении смотрела, как немец возвышается над пленным и орет на чужом языке. Грузовик удалялся, а солдат, еще совсем мальчишка, корчился на земле, закрывая голову руками.
– Это был американец? – шепотом спросила Элен у сидящей рядом Аделин, когда они свернули с площади на узкую улицу. Горло саднило от пыли.
– Канадец, – сказала Сесиль, прежде чем Аделин успела ответить. Элен удивилась, что ее услышали, несмотря на шум снаружи. – Многие из них канадцы.
Это были первые слова, которые тетя произнесла с того момента, как они покинули Отель-Дьё.
– Почти приехали, – обратилась она к группе девушек, и грузовик, громыхнув, остановился. Сквозь шум других машин и рев самолетов Элен улавливала еле различимый плеск моря. Сесиль продолжила: – Держитесь рядом со мной. Делайте, как они говорят. Мы здесь, чтобы служить, но необходимо соблюдать безопасность. Помните, чему вас учили.
Водитель поднял брезент, и кузов залило солнечным светом. На улице были толпы людей, нескончаемый поток солдат, идущих на побережье и в обратную сторону. Немцы и канадцы. Последние шли согнувшись, с руками за спиной.
– Девушки, вперед, к санитарным палаткам. Туда поступают раненые. Идите и приносите пользу, – напутствовала Сесиль. Все начали выбираться из грузовика, а монахиня положила ладонь на руку племянницы: – Ты пойдешь со мной. К береговой линии.
Элен не могла ни пошевелиться, ни ответить. В голове не осталось ни одной связной мысли. В голосе Сесиль не было ни гнева, ни разочарования, но привычную сдержанность словно окутали мрачные предчувствия.
Она вздрогнула от далекого выстрела и подалась вперед, схватив племянницу за руку:
– Нужно помочь им. Я привезла тебя сюда, чтобы ты им помогла.
– Но я не медсестра.
– Знаю.
Элен, кажется, начала понимать, что имеет в виду тетя.
– Вы сказали…
– Я помню, что сказала. – Сесиль так крепко сжимала ей запястье, что было больно. – И мы обе будем нести ответственность за наши действия. – Женщина повернула голову в сторону пляжа. – Но сейчас самое время. И мы должны помочь. Истинное милосердие не на острие штыка, не в холоде, воде и одиночестве. Ищи тех, кто в конце пути. Забирай их боль. Ты не в силах спасти их, Элен, но можешь принести благодать в последние мгновения жизни. – Сесиль подняла запястье девушки до уровня груди. – Ты способна делать то, чему мать учила тебя?
Элен задрожала. Она вспомнила, когда последний раз пыталась применить свой дар: в последние недели жизни отца, когда матери нужно было поспать или навестить других пациентов. Элен исполнилось тринадцать. Она видела, как папа умирает, никого не узнаёт, бредит. Она старалась спасти его, и ей было все равно, что говорила мать. Элен давила ладонями на грудь папе, умоляя его жить. Но не смогла его вернуть. Не хватило сил.
– Я… я точно не знаю, – пробормотала она.
Пронизывающий взгляд Сесиль словно обнажал все прошлые неудачи Элен, выставлял их на всеобщее обозрение среди бела дня. В глазах тети не было мягкого материнского понимания. Она видела в племяннице не беспомощного ребенка, напротив: смотрела на нее как на равную.
– Ты сможешь. Ты все сделаешь.
Какие-то глубинные силы всколыхнулись от этих слов, и Элен почувствовала, как сила струится по венам. Это ощущение жило в ней на уровне подсознания, хотя она уже не надеялась испытать его. Не говоря ни слова, она вылезла из грузовика и последовала за Сесиль на пляж.