Дьепп, Франция, 1942 год
Глаза только привыкли к яркому свету, когда они с Сесиль вышли к морю. Элен изо всех сил цеплялась взглядом за бледно-голубой горизонт родного, привычного мира. Волны набегали на берег нежными белыми барашками, птицы бесстрашно ныряли в воду – звуки и картинки детства. Каждое воспоминание выглядело прекрасным, прочным и добрым. Но невозможно было отрицать новый, сломанный мир, разворачивающийся перед ней, быстро и неумолимо смещающий фокус восприятия. Дорога перед ними была забита военной техникой. Грузовики, газуя и дымя, медленно продвигались сквозь толпы солдат, целое море людей в черном, оливковом и коричневом. Группы немецких офицеров в чистой униформе, высоко подняв головы, с самодовольным видом гнали пленных с грязными и растерянными лицами. Там были телеги, запряженные лошадьми с лоснящимися боками. Кошки и собаки ходили за людьми в надежде на подачки. Когда Сесиль и Элен добрались до променада на набережной, перед ними открылся вид на побережье. Здесь были только журчание канала, крики птиц, серый каменный пляж, окруженный скалами.
Уже отсюда виднелись трупы, темные скопления тел, лежащие на берегу, как обточенные морем куски деревьев. Одни были наполовину погружены в воду, другие ритмично качались на волнах. Десятки, сотни тел; группами или поодиночке. Их скопилось слишком много, словно тут случилось кораблекрушение. Но, помимо безжизненных трупов, было и много раненых. Кто-то лежал на носилках, кто-то корчился на гальке пляжа, а кого-то уводили с поднятыми руками. Взгляд Элен скользил по линии пляжа, задерживаясь на искореженных танках, от которых в ясное голубое небо поднимался черный дым. Она видела груды оружия, обмундирования, тлеющие обломки десантного судна. Все это больше напоминало последствия не битвы, но настоящей резни: тысячи людей так и не добрались до суши.
– Идем, – сказала Сесиль. – Давай, Элен.
Та последовала за тетей вниз по каменной лестнице к галечному пляжу. Вблизи волны канала были более бурными, они били по разрушенным кораблям, когда прибывала вода из моря.
– Там, – ровным голосом сказала Сесиль и развернула племянницу за плечи в сторону танка. – Начни с той стороны. Там мальчик. – И она показала на фигуру, лежащую в руинах одного из танков союзников. Воздух был словно в дымке, заглушающей цвета и свет. Элен сделала шаг и замерла.
«Иди», – скомандовала она себе и, сделав невероятное усилие, пошла между телами, говоря себе, что эти люди просто спят. Повсюду валялись ботинки, рюкзаки, фляги. Она продвигалась вперед, пока не дошла до места. Присев рядом, она увидела серое лицо раненого, светлые волосы в пепле и засохшей крови. Он был совсем мальчик, не больше двадцати. Струйка крови вытекала у него изо рта.
– Вы пришли помочь? – хрипло спросил он по-английски. – Пожалуйста, помогите.
Элен кивнула и взяла его запястье, чтобы прощупать пульс. Тот был учащенный и очень слабый. Ледяные руки, восковая кожа.
– Я медсестра. – Она пыталась вытащить из недр памяти английский, который учила в школе, когда еще были важны такие вещи, как спряжение глагола в иностранном языке.
– Помогите мне, я не хочу умирать. – Глаза у паренька закатывались, белки покраснели. Мышцы были напряжены, тело корчилось от боли. – Пожалуйста. Я хочу домой.
Мальчика было уже не спасти. Элен повидала достаточно, чтобы понимать, как выглядит смерть: хватание ртом воздуха, хрипящий звук легких, бледный оттенок кожи. Элен подумала о своем отце, о том, как мало осталось от него в конце. Он словно стал чужим, совсем не похожим на человека, чьи руки были такими сильными, на того, кто пел ей перед сном и приносил горячий шоколад. Элен хотелось убежать отсюда. Она не могла выполнить приказ Сесиль. Опять ничего не выйдет. Но музыка волн лилась в уши, и вскоре Элен слышала только ее – шелест, с которым вода разбивается о гладкие камни, знакомый еще до того, как она стала понимать, откуда он идет.
Ей вдруг снова стало шесть, и они с матерью были на кухне. Агнес держала в руках крошечную малиновку, завернутую в полотенце. Элен нашла ее на улице, бездыханную, возле витрины магазина. Принесла домой, взволнованная и уверенная, что мама всё поправит. А теперь злилась, потому что та не собиралась «чинить» птичку.
– Мы можем помочь ей, – мягко сказала Агнес, глядя на красную грудку, – но не так, как ты хочешь.
Элен пожала плечами и уставилась в пол. Она не понимала, почему мама просто не прикоснется к птичке, не вылечит ее. Тогда та очнется и улетит.
– Ты уже достаточно взрослая. – Агнес положила сверток с птицей на сгиб локтя и взяла ладонь дочери в свою. – Тут не просто мелкая травма или сломанное крыло. Птица сильно ранена, дочка. Но ты особенная, моя любимая девочка, ты можешь унять боль, помочь птичке уйти спокойно.
Она положила ладошку Элен на маленькое тельце, направляя ее рукой. Девочка гладила нежные перышки, чувствуя, как непонятные искорки срываются с пальцев. Ей казалось, она трогает пламя свечи. Через несколько секунд малиновка прекратила попытки вырваться из полотенца. Тельце у нее обмякло, а потом застыло.
– Это была милость, хотя сейчас тебе, возможно, так и не кажется, – сказала Агнес. – Так и работает целительство. Невероятное благословение обладать даром помочь живому существу достойно умереть.
Элен представляла лицо и голос матери, ее самообладание и без дальнейших раздумий вытянула руки. Тепло пошло по телу еще до того, как она прикоснулась к солдату, и ее охватило почти невыносимое чувство облегчения оттого, что после стольких лет серой тишины мир снова взорвался звуками и цветами.
– Дыши, – мягко сказала она, положив ладони на окровавленную форму. Жар рос, и Элен ощутила, как он перетекает в тело солдата. Юноша порывисто вздохнул и обмяк, черты лица разгладились. Он повернул голову к солнцу, которое стояло прямо над ними. Элен держала руки на животе раненого, и дыхание парня выровнялось.
– Я не хочу здесь умирать. – Отчаяние и боль в его глазах сменились пониманием. – Я поеду домой? Меня отправят домой?
– А где дом? – спросила она. Целебный жар усиливался. Элен хотела, чтобы он проникал глубже, отыскал все кричащие нервные клетки, каждую раздробленную кость, поврежденные артерии и органы, которые мучительно сопротивлялись гибели. Она хотела наполнить все существо солдата покоем, представляя птицу и то, как мать прекратила ее страдания.
– В Элоре, в Канаде, – сказал он еле слышно. – Знаешь, где это?
Элен покачала головой, вспоминая английские слова.
– Я никогда не выезжала из Франции.
– И я раньше никогда не выезжал из Канады, – слабо отозвался он.
Элен вытащила из патронажной сумки бинт, вытерла кровь с губ солдата.
– У тебя есть семья, братья, сестры? – спросила она, вновь опуская ладони на рану.
– Две сестры. – Юноша говорил невнятно, она едва разбирала слова. Он смотрел на нее, но взгляд постепенно мутнел. – У родителей рыбный ресторан. Прямо на воде. Милое место. Приезжай туда непременно. Когда это все закончится.
Кровь из раны под руками Элен струилась теперь медленнее.
– Расскажи мне о доме. О папе и маме.
Тепло, которое она отдавала юноше, начало возвращаться в ладони. Элен понимала, что́ происходит. Она видела, как мать помогала умирать старикам, которые умоляли прекратить их мучения, хотя тела продолжали цепляться за жизнь. С маленькой птичкой было то же самое: нужно было не просто забрать ее боль, но помочь уйти, потому что смерть была неизбежной. Элен всегда пугала эта ипостась целительства, когда приходилось словно отнимать жизнь. Но сейчас волна тепла от тела раненого слилась с волной ее жара, и в сознании пронеслись лицо матери мальчика, смех его сестры, их игры в детстве, и Элен поняла, что ее вины здесь нет. Она не отнимала у него жизнь: она помогала ему обрести покой.
– Подумай о своих родных, – сказала она по-французски, пылко, почти как молитву, к которой не обращалась годами, – подумай о сестрах, о родителях. Представь, как они ждут тебя, собравшись за столом, как счастливы снова видеть тебя. Потому что теперь все позади. Все закончилось, и ты можешь вернуться домой.
Потом ладони у нее стали холодными, а грудь юноши больше не двигалась. Элен сидела на коленях среди камней, платье намокло от мокрого песка и крови, а рядом лежало бездыханное тело.
Через несколько секунд или минут, а то и часов Элен почувствовала, как чья-то рука легла ей на плечо.
– Там еще много других. – В голосе Сесиль слышались настойчивые нотки. Она присела рядом с солдатом, закрыла глаза, прочитала молитву и перекрестила лоб покойного.
– Разве это хоть что-то меняет? – не сдержавшись, спросила Элен. Вокруг были сотни умирающих. Если и есть доказательство того, что Бога не существует, то вот оно.
– Здесь? – Сесиль снова перекрестила лоб солдата и осторожно закрыла ему глаза. – Полагаю, здесь твой дар имеет больше смысла, чем где бы то ни было.
Солнце стояло в зените, а Элен следовала на крики умирающих. Она потеряла счет тем, к кому подходила, и даже не запоминала их лица. Солдат за солдатом, мальчик за мальчиком. Она смутно понимала, что неподалеку работают медсестры и монахини. Живых уносили на носилках в палатки, ходячих раненых под дулом пистолета уводили с пляжа. С каждым солдатом у нее получалось все лучше: она быстрее находила источник, пульсирующую смертельную рану. Элен работала неосознанно, тепло проникало в остывающие тела, стоны стихали, дрожь прекращалась, и солдаты снова могли говорить несколько мгновений, смотреть в небо, чувствовать лучи солнца на коже.
Наконец Элен остановилась перевести дух. Колени у нее были содраны до крови, спину ломило, голова раскалывалась. Она не пила и не ела уже несколько часов. Ей хотелось хотя бы немного передохнуть, не стоять на коленях возле умирающих. Но тут краем глаза она заметила какое-то движение в воде. Примерно в десяти метрах от нее, у самой кромки моря, лежал молодой парень. Он скорчился на боку и вздрагивал, когда ноги окатывало волной. Элен подошла к нему и не заметила ранений в грудь или живот, признаков смертельных травм. Но он издавал редкие стоны, когда двигался. Она осторожно перевернула солдата на спину, в пальцах привычно закололо, хотя она не видела никаких повреждений; не было даже пятен крови на одежде.
Глаза у парня были закрыты, но веки подергивались, словно он видел сон. Когда выброс адреналина улегся, Элен сделала то, чего избегала с другими: посмотрела солдату в лицо. Кожа у него была бледной, но не землистой, с легким румянцем. Густые кудрявые каштановые волосы, длинные темные ресницы; высокий, ростом под метр восемьдесят, и широкоплечий, а черты мягкие и почти детские, словно лицо не поспевало за телом.
– Где рана? – спросила она, нащупав на запястье устойчивый, энергичный пульс. Она осмотрела ноги солдата и заметила на правой малиновое пятно. Элен ощупала мокрую от воды ткань под коленом, пока не наткнулась на что-то металлическое, острое, торчащее из ноги.
Элен облегченно выдохнула: парень не умирает. Он ранен, но не смертельно, ему нужно в больницу. Элен порылась в патронажной сумке. Наблюдая за матерью, она научилась накладывать простые повязки и сейчас вытащила бинты трясущимися руками, будто не этими самыми руками помогала умирающим несколько часов подряд.
Завязав жгут над раной, Элен оглядела пляж. Сейчас здесь стало намного тише; группы уцелевших солдат и около десятка носилок двигались в сторону большого приморского казино. До войны это было популярное место, но сейчас грандиозное здание стояло почерневшее и заброшенное.
– Кто ты?
Элен подскочила от неожиданности. Солдат смотрел на нее во все глаза и пытался приподняться.
– Черт, – поморщился он. – Я все еще здесь, на долбаном пляже, да? – Он хорошо говорил по-французски, но с незнакомым акцентом. – Я пытался вытащить эту штуку, – он указал на раненую ногу, – но мне велели ждать. Немецкие медики. Сказали, что в конце концов доберутся и до нас, ну, не так вежливо, конечно. Я думал, что сам смогу вынуть осколок. – Он снова поморщился и ухитрился опереться на локти. – Слегка дернул, а дальше не помню. – Солдат снова посмотрел на Элен. Глаза у него были светло-серые, похожие по цвету на волны. – Ты не ответила на вопрос.
Рана у него была не смертельная, но Элен изумило, что парень в состоянии говорить, что вообще можно вести разговор в таком месте.
– Прости, что ты спросил? – наконец произнесла она, словно вернувшись к реальности.
– Кто ты? – повторил он.
У Элен закружилась голова. Она потерла виски, чтобы хоть немного прийти в себя.
– Вот, попей, – солдат сунул ей в руки что-то твердое и прохладное. – Здесь осталось немного, но хоть что-то. Давай, пей.
Элен с трудом открутила крышку фляги и набрала полный рот чуть теплой воды. Горло так пересохло, что жидкость проходила с трудом. Элен едва сдержалась, чтобы не выпить остатки воды, вытерла рот и протянула флягу солдату.
– Спасибо, – поблагодарила она. – Я медсестра.
Раненый смотрел на нее, и в его серых глазах отражалось солнце.
– Я говорю по-французски. У тебя не галлюцинации. – Он улыбнулся. – Не только французы говорят на этом языке. Я из Монреаля.
– Ну конечно, – кивнула Элен. Вспомнив, зачем она здесь, потянулась осмотреть ногу. – Тебя нужно показать хирургу.
– Похоже на то.
Она выпрямилась и огляделась в поисках того, кто сможет перенести раненого в палатку, но поблизости никого не оказалось.
– Нужно только извлечь осколок. Может быть, наложить несколько швов. Ты поправишься.
Парень поморщился и снова лег.
– Жду с нетерпением своего выздоровления в лагере для военнопленных.
Элен не знала, что ответить. Раненый говорил правду: сегодня она не раз видела, как пленных с поднятыми руками вели под дулом пистолетов, и слышала много историй о том, что случается с пленными десантниками, которых отправляют в лагеря и тюрьмы, где сейчас были и ее дядья. Или вообще хладнокровно расстреливают.
– Я пойду за помощью. Нужны носилки, чтобы доставить тебя в палатку.
Молодой человек резко сел и схватил ее за руку.
– Пожалуйста, не надо.
Элен постаралась не замечать, какая мягкая и гладкая кожа у него на ладони. Она же профессионал, который размышляет с трезвой головой.
– Тебе нужна медицинская помощь.
– Разве ты не медсестра?
– Ну нет. В смысле, да, но тебе нужен хирург, который вытащит осколок. – Она снова огляделась. – Я здесь для того, чтобы помочь с распределением раненых.
– Они наконец прислали медсестер, которые совершенно бесполезны. Чудесно! – усмехнулся он. И тут же осекся. – Прости. Я иногда бываю идиотом. Уверен, ты отличная медсестра. Все вы. Просто нога болит.
– Ничего страшного. Но я лучше пойду за помощью. – Элен потянулась за патронажной сумкой, думая о том, что рану нужно обработать. Здесь слишком мокро и грязно.
– Пожалуйста, не уходи, – попросил раненый, – останься хотя бы ненадолго.
Она больше ничем не могла ему помочь, но парень был такой симпатичный, и она видела в нем какую-то уязвимость и беззащитность.
– Как тебя зовут? – спросил он.
Ее рука лежала на сумке. Если забыть о работе, позволить себе быть собой, а не просто медсестрой, неизвестно, удастся ли вообще сдвинуться с места. Но у парня было доверчивое и доброе выражение лица, и она ответила:
– Элен.
– Элен, – повторил он. – Глупо, наверное, но я подумал, что было бы здорово побыть здесь еще немного. Без вот этого всего. Просто погреться на солнце и поговорить с симпатичной девушкой.
Щеки Элен вспыхнули. Ее еще никогда не называли симпатичной. Она вообще редко разговаривала с парнями. Даже до войны она мало с кем общалась, в отличие от соседок и одноклассниц, которые наряжались, ходили на танцы и болтали с красивыми мальчиками. К тому времени, когда Элен доросла до танцев, отец был серьезно болен, а после его смерти она замкнулась. Музыка слишком остро напоминала пение отца. Она помнила наизусть старинные рыбацкие баллады, которые любил папа.
– Особой помощи здесь не дождешься, Элен, так что нет причин уходить сейчас, – сказал он тихо, оглядывая пляж. – Немцы заняты теми, кого уже не стоит доставлять в палатки.
Элен вспомнила о выстрелах: она слышала их весь день, но не обращала внимания, а теперь поняла, что канадец прав.
От его слов в ней словно обрушились остатки плотины. И правда, все кончено. И ради чего? Столько раненых, столько трупов. А добиться успеха или хоть что-то изменить не вышло.
– Я Томас. – Молодой человек протянул руку, и она пожала ее. – Приятно познакомиться, Элен.
– Мне тоже.
– Как ты вообще попала сюда? – В глазах у него сквозило любопытство.
Элен вытянула и скрестила ноги, опершись ладонями на гальку. Руки у нее были в песке и засохшей крови. Волосы, аккуратно убранные с утра, растрепались, пряди налипли на лоб. Она машинально разгладила складки на юбке, но остановилась, заметив темные красные пятна на фартуке.
– Почему ты решила стать медсестрой? – мягко спросил раненый.
– Я… – Она собиралась ответить расплывчато и вежливо, сказать нечто нейтральное, как в общении с незнакомыми людьми, но врать почему-то не хотелось. Сегодня она видела столько ужасов, что ложь казалась бессмысленной. – Не я решила, а моя мама. Она хотела, чтобы я стала медсестрой.
– Понятно, – кивнул Томас. – Но почему?
– Она служила в госпитале во время прошлой войны и до сих пор навещает больных и рожениц в нашем городе. Я ей помогаю или, по крайней мере, пытаюсь.
– А из какого ты города?
– Из Онфлера, – ответила она. Когда знакомое название слетело с губ, ей стало легче, словно рядом снова были грубое шерстяное дедушкино пальто и мамины засушенные травы в чулане, скрип ступенек, дневной свет, льющийся в окна.
– Это близко отсюда? – Томас чуть склонил голову набок.
– Не так уж и далеко. – Элен посмотрела на канал. – Но порой кажется, что за тысячу километров.
Хотя до Онфлера можно было быстро доехать на поезде, иногда складывалось впечатление, что Руан находится на другом континенте, отделенном от ее прошлой жизни.
– Я понимаю, о чем ты говоришь.
Элен перевела взгляд на Томаса и невольно подумала, что он красивый, любуясь, как солнце золотит его кожу. Она чувствовала себя неловко и не понимала, как следует разговаривать с раненым, а потому решила задать первый вопрос, который пришел в голову:
– Сколько тебе лет?
– Почему ты спрашиваешь? – покосился на нее парень.
– Ой, прости, я не… – смутилась она.
– Восемнадцать. В октябре стукнет девятнадцать, – не дал он ей закончить с извинениями. – А что? Я кажусь тебе слишком юным?
– Нет, – поспешно возразила она и покраснела. – Хотя да. Но не слишком.
Томас смотрел так, что у Элен свело живот.
– А тебе сколько лет?
– Семнадцать.
– Ха! – воскликнул Томас и попытался принять более удобное положение, но скривился от боли. – Я так и знал.
– Знал что?
– Что я старше тебя.
– Странный повод для радости.
– Сегодня мне хочется собрать любые победы, какие только можно.
Элен невольно улыбнулась.
– Какой он, твой дом? – спросила она, надеясь вернуть разговор в безопасное русло. – Я про Монреаль.
– Без обид, конечно, – покачал головой Томас, – но там, черт возьми, гораздо приятнее того, что я видел во Франции.
С этим Элен не могла поспорить: ей было не с чем сравнивать.
– Я живу недалеко от Монреаля, в маленьком городке Сен-Жан-сюр-Ришелье.
– Вот так название.
Томас отвинтил крышку фляги, вытряхнул в рот последние капли и вытер губы.
– Не у всех названия родных городов звучат так красиво, как Онфлер.
Элен хотелось, чтобы Томас рассказал о себе, хотелось задавать ему вопросы, узнать побольше о его жизни, ведь сама она слишком долго была погружена в непроходимую безнадежность и бесконечную рутину. Ей хотелось говорить о мире без войны, о таких вещах, которые возможны лишь в мирное время.
– Расскажи о Сен-Жан-сюр-Ришелье.
– Там есть река, – начал Томас, – и канал. Крепость и железная дорога. Выглядят грандиозно.
– А чем занимаются твои родители?
Парень собирался ответить, но отчего-то замешкался. Посмотрел на свои руки, вытер грязные пальцы.
– У отца ткацкая фабрика. Мама работала воспитателем в детском саду, прежде чем они познакомились.
– Должно быть, они очень гордятся тобой. Тем, что ты здесь.
– Вообще-то нет. – Томас сглотнул и покосился на Элен. – Я записался добровольцем, как только исполнилось восемнадцать. Мать разрыдалась, когда я ей сказал, а отец молча вышел из комнаты.
– Не понимаю.
Она помнила, как горд был дед, хоть и горевал, когда его сыновья ушли на войну с немцами. Это случилось еще до капитуляции.
Томас взял гладкую черную гальку и бросил ее в воду.
– Родители думают, что это не наша война. Мой отец так думает. И большинство людей там, откуда я родом. Когда отец наконец собрался поговорить со мной, он сказал, что это безрассудство, ребячество и что я ввязываюсь в чужую битву.
Многие соотечественники Элен разделяли мнение отца Томаса: пока все хотя бы слабо напоминает прежние времена, война их не касается и сотрудничество с фашистами предпочтительнее сопротивления. Потому-то правительство Франции так легко капитулировало, сдалось Германии. Томас жил на другом краю земли, но выбрал сражаться.
– Я не считаю это ребячеством, – заявила Элен.
Томас взял другую гальку, повертел в руке.
– По-моему, ты совершил храбрый поступок, – добавила Элен. Ее голос немного дрожал, но она заставила себя продолжить, потому что казалось очень важным высказать свое мнение этому доброму парню с внимательными глазами. Ведь его скоро уведут. – Это не ребячество. Твой отец неправ. Здесь никто не сражается, мы просто живем среди оккупантов и позволяем им делать все что вздумается и брать все что хочется. А ты… Вы все хотя бы попытались. – В ушах у нее до сих пор стояли стоны умирающих солдат, мальчишек, которые никогда не вернутся домой. – И это важно.
– Ты правда так думаешь? – спросил Томас.
Элен очень хотелось запомнить его лицо, немного искривленную линию носа, шрам на подбородке, светлые крапинки в серых глазах, морщинку на лбу, когда он испытующе смотрел на нее.
– Это единственное, что имеет какой-то смысл, – твердо ответила она.
Послышались шаги сзади: возможно, к ним шла медсестра или немецкий солдат, собирающий по берегу оставшихся раненых, способных передвигаться. Томас опустился на спину.
– Тебе пора уходить, верно?
– Кажется, да, – согласилась она, поворачиваясь, чтобы посмотреть, кто идет.
И оцепенела. В нескольких метрах от них стоял лейтенант Фогель и щурился на солнце, положив ладонь на рукоять пистолета.
Элен хотела подняться, но ноги не слушались. Она выставила ладонь вперед, когда Фогель шагнул к ним и поднял пистолет, поползла вперед на коленях, пытаясь закрыть Томаса. Немец продолжал смотреть на солдата, лежащего на спине.
– Нет, – сказала Элен.
Томас открыл глаза и поднял голову, удивленно округлив рот.
– Уйди с дороги, – сквозь зубы процедил Фогель и направил дуло пистолета на канадца. Тот побледнел.
– Стойте! – закричала Элен так громко, что ее голос словно взорвал воздух. – Он не умирает. Просто легко ранен. Пожалуйста.
Палец Фогеля лег на курок. Томас подтянулся, сел и поднял руки вверх.
– Пожалуйста, не стреляйте, – сказал он по-английски.
Палец немца дернулся. Элен казалось, весь мир замедлился и сконцентрировался в черном дуле пистолета. Она не успела больше ничего сказать, потому что обзор вдруг закрыла широкая белая монашеская ряса в пятнах грязи и крови.
Сесиль встала прямо перед Фогелем, буквально в нескольких сантиметрах от его пистолета: руки по швам, крепкая, как скала.
Офицер, несмотря на ее внезапное появление, не опустил пистолет.
– Уйдите с дороги, – прошипел он Сесиль, едва шевеля потрескавшимися губами.
– Нет. – Медсестра стояла с высоко поднятой головой, не обращая внимания на пистолет, направленный на нее.
– Это не просьба, – презрительно усмехнулся Фогель и сделал шаг вправо, но Сесиль снова встала между пистолетом и Томасом.
– Произошло недоразумение, – спокойным тоном произнесла она. – У этого солдата незначительные ранения, он готов к транспортировке. Ваши услуги нам не требуются.
К удивлению Элен, Фогель не впал в ярость, а лишь усмехнулся, став еще больше похожим на крысу.
– Считаете, будто можете мне указывать? – Он направил пистолет в лицо Сесиль. Белую ткань покрова колыхал легкий ветерок, но сама монахиня стояла как вкопанная. – Послушайте, сестра, – Фогель немного наклонился вперед, поигрывая пистолетом, – я делаю для этих людей на пляже больше, чем кто бы то ни было. И больше, чем они заслуживают. Вы вроде верующая женщина. Разве ваш Бог считает правильным заставлять кого-то страдать или умирать, как раненое животное? – Он приложил левую руку к груди. – Я прошу вас еще один раз. Отойдите и дайте мне покончить с ним.
– Нет, я не отойду, – покачала головой она.
– Тогда вы сделали свой выбор.
Элен вскочила, не обращая внимания, что Томас пытался подняться и остановить ее. На дрожащих ногах она встала рядом с тетей и сказала:
– Вы ранены.
Повисла долгая невыносимая пауза.
– Рука, – Элен показала на левое предплечье Фогеля, где виднелось маленькое черное отверстие в ткани рядом с локтем. – Кажется, ничего серьезного, но рану нужно обработать, чтобы предотвратить инфицирование. Необходимо промыть, и чем быстрее, тем лучше.
Не опуская пистолет, Фогель удивленно разглядывал дырку в рукаве.
– Вы участвовали в сражении? – поспешно продолжила девушка, понимая, что нельзя останавливаться. – Были на поле боя?
В глазах немца что-то промелькнуло.
– Под конец, – выдавил он через минуту.
– Значит, вы храбро сражались, – заявила Элен, не глядя на Томаса и Сесиль и стараясь говорить ровным спокойным голосом. – Вы нас всех спасли. Это ведь не ваша родина, а вы сражались за нее. Какая невероятная храбрость! Спасибо, лейтенант! А теперь позвольте заняться раненым, подготовить его к транспортировке. Наша вина и ошибка в распределении, что его до сих пор не переместили в медицинскую палатку. Очень любезно с вашей стороны предложить нам помощь, но вы сами нуждаетесь в медицинской помощи.
Фогель бросил взгляд на Сесиль, затем на Элен. На какое-то мгновение лицо у него застыло, но затем он кивнул и опустил пистолет.
– Ладно. – Он зло зыркнул на Сесиль, излучая ненависть всем телом, развернулся и быстрым шагом ушел.
Как только он скрылся из глаз, Элен опустилась рядом с Томасом.
– Все нормально?
– Да, конечно. Я вообще не волновался. Просто очередной немец пытался меня сегодня убить. Спасибо тебе. – Томас посмотрел на свои руки, испачканные грязью и засохшей кровью, и, щурясь на солнце, перевел взгляд на Сесиль. – И вам спасибо, сестра.
Монахиня так глубоко вздохнула, словно не дышала нормально долгое время.
– Я исполняла волю Божью.
– Неужто воля Божья заставила вас встать между мной и дулом люгера?
Элен едва сдержала улыбку, увидев, как сузились теткины глаза.
– Ступай, – бросила Сесиль племяннице. – Пусть принесут носилки.
Элен наклонилась и тихо, чтобы тетя не слышала, шепнула Томасу:
– Прости.
– За что? – не понял он.
Полуденное солнце отражалось в его серых глазах. А еще в них, несмотря на страшные события дня, была надежда. Яркий свет веры в лучшее, которого Элен так давно не видела. Она провела несколько часов бок о бок со смертью, среди разрухи и бойни, но недолгое время рядом с Томасом позволило ей почувствовать, что еще не все потеряно.
– Просто за то, что мне придется ехать с ними.
Томас повертел в руке гальку, посмотрел на девушку и улыбнулся:
– Не беспокойся обо мне.
Элен попыталась улыбнуться в ответ, но не смогла: внутри у нее все сжалось.
Сесиль тронула ее за плечо, обрубая последнюю ниточку.
– Ступай же, Паре. Беги к палаткам, пусть пришлют санитаров.
Элен разгладила складки на юбке и встала.
– Удачи, Томас.
– И тебе тоже. – Он протянул руку.
И Элен сжала ладонь Томаса, запоминая каждой клеточкой тепло его кожи, тяжесть руки и взгляд серых глаз.