Проспали и Рождество Христово, и еще три дня, кто-то и четыре. Вставали поесть да по нужде, пытались что-то делать, но изношенные морозами тела снова валились на полати. Отощали так, что порты ни на ком не держались.

Когда маленько одыбали, Тихон повел всех в часовню. Внутри было пусто, только новый резной аналой стоял посередине, ни одного окна не вырублено – наступившая ночь остановила работу. Голоса звучали гулко. Островерхий шатер купола уходил на три сажени от пола, в темноте его и не видно было. Монах зажег лампаду у единственной иконы, и все ожило. Тихон начал службу. С молитвой привычная жизнь входила в свою колею. Вернувшиеся с особым чувством крестили лбы, вспоминая холодный ночной поход. Слава Богу! Слава Милостивому! Возможно, эта мысль и была главной. И у тех, кто ходил, и у тех, кто ждал.

Ночь отступала, с каждым днем сумерки становились ощутимо светлее и длиннее. Ждали, вот-вот явится солнце, задумывали дела наперед, жить впотьмах было скучно.

Пошла другая неделя, как вернулись, а Савва все не прикасался к черновикам. Отоспавшись, бродил из угла в угол, не сильно веселый, даже и слегка мрачный. Не знал, с чего начать, в голове была каша. Данила раз и другой просил показать, что он намерил, но толмач только хмуро и виновато отворачивался и ничего не говорил.

Может быть, из-за этой бесконечной ночи, когда они возвращались и он ничего не видел вокруг, или от усталости – он только в зимовье понял, что полуживой вернулся, – а может, и по какой другой причине, но весь огромный край, что казался почти ясным, теперь не имел в его голове прежней стройности. Он сидел, думал об этом, удивлялся, уставал от бесплодных мыслей и в конце концов прикладывался спать. И засыпал, хотя спать уже не хотел, даже и плохо себя чувствовал от сна. И чем больше он носил это в себе, тем яснее становилась мысль о недоделанном деле. И этого уже было не поправить.

Михайла подсел как-то:

– Чего маешься?

Савва покривился. Рассказал, как мог.

– Не осилили мы до вершин подняться, – закончил, тяжко вздохнув. – Ночь настала.

– Не гневи Бога! Сколько смогли… Ты чего же, не записал ничего?

– Записал и зарисовал, да трогать неохота, не знаю я, откуда тот Оленек истоками, про Вилюй тоже ничего не знаю.

– Так к тунгусам поезжай!

– Тут их так прижали, не больно-то рассказывают.

– Никита говорит, князец у них приветливый. Поезжай!

На следующий день целым отрядом отправились в стойбище. Инка, Никита, он знал дорогу, пятидесятник и толмач. Солнце уже ненадолго выходило на небо, но было скрыто от них горой, и от избы его не было видно, только далекие тундровые холмы за рекой на короткое время обливались долгожданным золотистым светом. В такой час и выехали, морозный пар из ноздрей оленей снова стал белым, даже и от рассеянного света. Животные тоже, казалось, повеселели, бежали споро, нарты радостно пели скрипучую песню освобождающемуся от сумрака простору реки. Больше месяца стояла ночь, теперь же обманчиво, но ощутимо запахло пробуждающейся жизнью, как будто и весной. Мороз, правда, был изрядный, все ехали в намордниках.

Свернули от Оленька в небольшой приток. Речка была живая, то и дело встречались сырые наледи, объезжали их и двигались дальше. На высоком берегу под прикрытием небольших скал стояло несколько чумов, рядом основательные шалаши для собак, кучи дров и большой загон для оленей. Лохматая шайка с громким многоголосым воем выкатила встречать гостей. Тунгусы побросали свои дела, рассматривая подъезжающих. Никита остановил нарты у чума князца.

Пока ехали, солнце успело закатиться, разливало после себя красные вечерние краски, высокие и спокойные дымы из чумов тоже были размалеваны закатом. Сумерки теперь были ясные и длинные, Данила рассчитывал переговорить и посветлу еще вернуться. Ему нужны были олени или ездовые собаки, некоторые тунгусы их держали.

Гостей усадили на почетные места за очагом, Данила поднес одекуй, нитки бисера и две дюжины иголок. Князец принял все спокойно и благодарно, сел вместе со всеми. В этом стойбище все было иначе, чем у Кунеканко: ни настороженных взглядов, ни страха при виде бородатых православных.

Тунгусы были ясашные. Так же как повешенный Бедунай, раз в год возили ясак в государево зимовье на Оленек. Данила не спрашивал, но князец сам охотно показал именные росписи об уплате за прошлый год. Про отряд Колмогора он слышал, хорошо знал и мангазейских казаков, что заправляют на Анабаре. Им тоже отдавали по два соболя с мужика, Сорокин за это разрешал колоть оленей на переправах в тех местах, где кололи их деды и прадеды. Но князец был добродушен, на жизнь не жаловался, как будто все так и надо.

Князец был сухощавый, с умными и веселыми глазами, звали его Каюкан. Под стать ему была и его радушная жена Кошека, она подавала кипяток и закуски, внимательно слушала, что рассказывает муж, и время от времени смело вставляла свое слово. Стойбище было семейным, рядом с чумом Каюкана стояли жилища его сыновей, они сейчас ушли добывать мясо. Большая семья жила здесь постоянно, всю зиму, в отличие от малосемейных тунгусов, что кочевали вслед за хозяином-охотником и потом жили на месте добытого животного, пока оно не бывало съедено.

Данила слушал неторопливые ответы князца, а самого подмывало спросить, не было ли его сыновей среди нападавших на Анабаре, но помалкивал. Скорее всего, были, не так много тунгусов кочевало в этих местах.

Савва только толмачил, сам вопросов не задавал, думал, хорошо было бы зазвать старика к ним в избу, разложить все на столе и спокойно пройтись по чертежам. Дед, похоже, знал немало, в разговоре упоминались и верховья Оленька.

Каюкан неожиданно легко согласился обменять пять оленей. Данила стал благодарить за угощенье и прощаться. Савва нагнулся к пятидесятнику, попросил пригласить старика к ним.

В это время полог входа приподнялся, в чум легко скользнула молодая девушка и краем пробралась в женскую часть, к матери. Стала снимать зимнюю меховую парку, под ней обнаружилась стройная фигура в легком, тонко выделанном нагруднике и кафтане. Вся ее одежда была искуснее, чем на других, расшита бисером. Длинные темные и шелковистые волосы украшал бело-голубой бисерный поясок с круглой бисерной же пластиной на лбу. Мужские взгляды невольно потянулись в сторону красивой тунгуски. Увидев, что на нее смотрят, девушка улыбнулась очень открыто и смело. И улыбкой, и всем своим приветливым и вольным поведением она была похожа на отца. Савва замер, она была совсем рядом с ним, неудобно было задирать голову, он не успел хорошо ее рассмотреть, только глаза запомнил и гибкие стати. Девушка отвернулась, присела на корточки и стала помогать матери.

Каюкан приехал через два дня. Пригнал оленей. Хорошо рассмотрел избу, все время одобряя русских, что так хорошо строят, и особенно печку. Таких он еще не видел, щупал ее горячие бока и внимательно расспрашивал Михайлу, как тот ее сладил и где брал глину. Потом пошел в часовню и тоже удивлялся – месяц назад здесь ничего не было. Спрашивал у Тихона-шамана, когда к ним в часовню приходит русский Бог. Савва везде ходил с ним толмачом – старик был очень толковый, многие вещи понимал и без объяснений.

Наконец Савва раскрыл ларец со своей работой, достал чертеж Анабара и разложил на столе:

– Ты когда-нибудь видел такое?

Каюкан неторопливо и внимательно разглядел рисунок.

– Давно видел. Один казак тоже реки рисовал.

– Где это было?

– На Тунгуске.

– А когда?

– Очень давно, младший сын еще неженатый был, теперь у него двое сыновей. Эяна тоже маленькая была.

При имени девушки Савва заволновался. Все эти два дня она не шла у него из головы. Мужики тоже про нее вспоминали, кто любуясь, а кто простодушно и сладко похабничая, у Саввы от таких разговоров кровь приливала к лицу. Он выходил из избы, садился на лавку над обрывом. Он не запомнил ее хорошо, только легкая тень поселилась в душе, одни глаза ее виделись. Но теперь, глядя на Каюкана, ясно ее вспомнил. И еще узнал имя.

– Сколько лет Эяне?

– Семнадцать.

Савва все смотрел на старика, думая о ней. Забыл, о чем спрашивал. Наконец очнулся и повел пером по Анабару:

– Здесь море, здесь сходятся две Куонамки…

– Ну-ну, – согласно кивал головой Каюкан. – Все вижу, Малая Куонамка недалеко отсюда начинается, Большая – дальше, во-о-от здесь! – Старик вел линию, ушел за бумагу и уверенно ткнул точку на столе. Весело посмотрел на Савву. – Иди сюда!

Они вышли из избы.

– Малая Куонамка там. – Он показал на север. – Из болот течет, отсюда пять дней на оленях будешь бежать, если налегке! Большая – там! Десять дней или побольше! Там горы!

– Высокие?

– Нет, высокие горы в той стороне! – Рука тунгуса уверенно взлетела на юго-запад. – Там Оленек начинается!

– Ты был в его верховьях?

– Много раз был, жизнь моя длинная. Вся здесь прошла. – Каюкан с хитрой улыбкой посмотрел на толмача. – Оленные тунгусы далеко ходят.

– Я приеду к тебе завтра, расскажешь про реки? – Савва спрашивал и начинал волноваться. В мыслях поднимался уже над всем этим огромным краем и видел его сверху. К нему возвращалась прежняя уверенность.

– Расскажу, старики любят рассказывать, – добродушно рассмеялся Каюкан. – Раньше за сохатыми с луком бегал, теперь только рассказываю. И тебе расскажу!

Каюкан уехал. Савва выбрал черновые чертежи, что могли пригодиться, развел новые чернила. И спать лег раньше всех. Но уснул не сразу. Он волновался не только по поводу работы.

Толмач стал ездить к Каюкану каждый день. Начали с Анабара, который старик знал во всех подробностях. Савва уточнил названия притоков и даже небольших ключей, места весенней и осенней поколки оленей, постоянных стойбищ, переходы на другие реки, отметил зимовья мангазейских казаков и Леонтьева. Это было несложно, он дополнял свой готовый чертеж. Каюкан, кстати, его одобрил, чем Савва очень гордился. Дочертили и верховья обеих Куонамок.

Чертеж Анабара со всеми его притоками был готов, он получился таким полным, каких Савве раньше не приходилось ни копировать, ни видеть. Они сделали его всего за четыре дня. Потом не так уже подробно – у Саввы оставалось мало бумаги – вычертили и расписали Оленек и Хатангу. Вилюй Каюкан не знал так хорошо, рассказал, что говорили и другие: путь туда далек и ведет через горы. Примерно обозначили и эти переходы. Старик, помогший ему сделать такое большое дело, только благодушно улыбался. Казалось, он был благодарен Савве, что тот хочет все это знать.

Память Каюкана была невероятной, Савва временами переспрашивал что-то, проверял разными способами, но старый тунгус всегда был точен, посмеивался над недоверчивым чертежником. Еще больше, до ревности, поражали Савву его способности рисовать реки. Палочкой на снегу или шильцем на бересте, почти не задумываясь и не сообразуясь с мерой, она в нем была от природы, проводил уверенную извилистую линию главной реки, вел к ней притоки и называл их имена. Ни разу не сбился. Для тунгусов такие рисунки на снегу или речном песке были обычным делом. Так они договаривались между собой сойтись в условленном месте, иногда за сотни и сотни верст на какой-нибудь небольшой речке. И всегда сходились. Всю свою долгую кочевую жизнь старик именно по рекам определялся на местности.

Но дело было не только в навыках, Каюкан от природы имел живой ум и сообразительность, в первый же день он стал хорошо понимать Саввины чертежи и значки на них, очень толково их дополнял и поправлял.

Савва каждое утро перед выездом заходил в часовню, читал утреннее правило и благодарил Бога, что ему послали такого помощника. Старик и в других вопросах был мудрым. Спокойно, почти всегда с улыбкой рассказывал даже крайне неприятные истории о поведении казаков и промышленников или о своих же сородичах. Жизнь во всей ее сложности не вызывала у него никакого раздражения или обиды.

Работа шла не быстро. Савва был счастлив и возбужден, вставал ночью, мужики еще спали, ночью и возвращался. И все было бы совершенно прекрасно, если бы не Эяна. Присутствие девушки с каждым днем все сильнее его смущало и мешало работать. Он только подъезжал к стойбищу, а душа, обгоняя оленей, влетала в чум и смело забиралась под одеяло к красивой тунгуске. Это было ужасно стыдно, но он ничего не мог с этим поделать и даже счастлив был от этого. В конце концов, все это происходило в его воображении, а не наяву, и никто об этих его мечтаниях не знал.

Эяна же совсем его не стеснялась, иногда сидела рядом и слушала их разговоры с отцом. Когда он чертил, поддерживала огонь такой, как надо, мелкими щепочками, чтобы было светло. Кипятила им воду – Каюкан, как и все тунгусы, пил ее, ничем не заваривая, – помогала матери готовить еду. Савва держался изо всех сил, работа этому помогала, но когда садились есть, косился на девушку и опять преступно мечтал, чтобы в чуме никого, кроме них, не было. Он мысленно сажал ее напротив себя и говорил с ней, а не с Каюканом. И тогда глядел ей прямо в глаза и даже брал за руки. Она была не просто красива, но и так же умна, проста и смела в своем поведении, как ее отец. И это чертежнику очень нравилось. А еще Эяна ласковостью и улыбкой была похожа на его мать, по которой он очень соскучился.