Утром прошли несколько поворотов вверх по притоку и увидели небольшое стойбище в прибрежном лесу. Два чума, лабазы на деревьях рядом. Ни одной собаки не было, и, если бы не дым, могло показаться, что жилища пустые. Остановились у входа в чум.

Было тихо, но внутри плакал ребенок. Полог приподнялся, оттуда выглянул, а потом и вышел мужик. В узких глазах на темном морщинистом лице настороженность, он явно ожидал чего-то худого. Инка стал объяснять, кто они, показывая то на Данилу, то на Савву. Мужик немного успокоился, приглашая незваных гостей, поднял ровдужную дверь чума.

– Его зовут Кунеканко, – объяснил Инка. – Он старший в этой семье, других мужчин нет.

Расселись вокруг очага. Проколевшим на морозах путникам было непривычно в большом и обжитом чуме, улыбались, вспоминая свой, в котором не разогнуться. Вскоре к ним собралось все небольшое стойбище. К очагу никто не лез, ребятишки постарше держали на руках маленьких, рассматривали бородатых незнакомцев. Кунеканко по-прежнему был сдержан и неспокоен, извинился, что угостить нечем, давно ничего не добывал.

Устин ушел к нартам, принес котел с вареным мясом и кружки:

– На-ка вот! Медвежатина!

Савва перевел, а Инка опять стал что-то объяснять. Кунеканко приложил руки к груди, благодаря, но радости в нем не прибавилось, наоборот, с еще большей осторожностью посматривал то на Данилу, то на Савву.

Разлили горячую воду по кружкам. Женщины стали отогревать и резать замерзшее мясо, разговаривали шепотом между собой. Запищал ребенок. Одна бросила работу, достала из люльки совсем крохотного мальца и, никого не стесняясь, стала кормить грудью.

– Кто-то их крепко придушил… – негромко сказал Устин, прихлебывая из кружки.

Данила кивнул и посмотрел на хозяина.

– Мы идем с верховьев… – Данила показал в сторону Оленька. – Волки оленей порезали, продай, если у тебя есть лишние. Нам двух-трех нартенных быков хватило бы…

– Куда вы идете? – спросил Кунеканко.

– Вниз по Оленьку, месяц назад зимовье там поставили…

– Дом для вашего Бога?

Савва переводил. Мужики переглянулись.

– Далеко еще туда? – спросил Данила.

– Три дня идти. – Тунгус помолчал, соображая. – Одного оленя дам, больше нет.

– Одного нам мало, – заговорил Инка по-тунгусски. – Если не можешь дать оленей, отвези нас сам! Они честные люди, заплатят тебе, как скажешь!

– А ты почему с ними? – быстро и строго спросил Кунеканко.

Инка замялся, но ответил:

– Меня у отца аманатом забрали. Я у них в плену.

– Они аманатов в колодках держат! На тебе нет колодки!

– Мы скоро его отпустим, – вмешался в разговор Савва. – Инка не пленный, он наш вож.

Кунеканко молчал, не понимая, почему они говорят разное. Женщины поставили на стол нарезанное мясо. Сами не трогали.

– Ешьте, чего вы? – угощал Устин. – Ешьте!

Савва перевел слова Устина, сам повернулся к хозяину чума:

– Почему ты нам не веришь? Тебя обидели казаки?

Кунеканко думал о чем-то, потом заговорил, без особого доверия поглядывая на гостей:

– Мой брат в аманатах сидит, здесь мои и его дети! Я не хочу, чтобы они умерли от голода! Если вы меня заберете, они умрут!

Савва напряженно соображал, как объяснить тунгусу, что они здесь делают. Про то, что они не собирают ясак и не берут ясырей, говорить нельзя было, не поверил и не понял бы. Савва опасался все испортить, покосился на Данилу. Тот смотрел внимательно, но не вмешивался.

– Давай поменяемся, – пришло ему в голову. – Мы вчера медведя добыли, ты нам двух оленей, мы тебе всего медведя отдадим! Медвежье мясо лучше! И шкуру!

Кунеканко задумался, а Савва перевел свой разговор товарищам.

– Плохо придумал, – совсем не одобрил Устин. – Неровный обмен, он сейчас думает, мы обмануть хотим. Боится он оленей показывать, вот что! Думает, заберем за так и уйдем!

– Спроси у него, нет ли поблизости других тунгусов. – Данила достал кисет и стал набивать трубку. – У кого можно купить оленей в нарты?

Савва перевел. Кунеканко долго молчал, потом повторил, что и раньше:

– Я дам вам одного оленя, больше не могу.

– Что-то тут не то, не скажет он про других, – с досадой поморщился Устин. – Один олень нам ни туда ни сюда.

– Хорошо. Что мы должны тебе за оленя? – спросил Данила.

– Дайте мяса.

Видно было, что тунгус хочет побыстрее от них избавиться.

– Ну, и на том спасибо! – Данила прикурил от уголька и стал подниматься.

Все тоже благодарили за приют, неохотно выбирались наружу. В мороз и серую мглу, надоевшую хуже горькой редьки. Только Инка остался и о чем-то горячо разговаривал с тунгусом. Последним вышел Устин с пустым котлом в руках.

– Какая же сука так их обобрала? – Нищета и неприветливость тунгусов поразили даже много повидавшего бродягу, злой стоял.

– Нашлись, видно, добрые люди…

Данила раздумывал, как идти дальше, одного оленя было мало.

Устин раскрыл нарты с замороженным медвежьим мясом, вытащил оттуда здоровую заднюю ляжку и большой кусок сала. Крякнув и пошатываясь от тяжести, отнес в чум.

Вскоре вышли Кунеканко с Инкой.

– Он согласился пойти с нами вожем. – Инка говорил по-тунгусски, Савва толмачил. – Казаки забрали у него котел и топор, можете дать ему?

Данила отдал топор, котел обещал, когда доберутся до избы. Кунеканко привел четырех оленей, стали распределять груз по нартам.

Наконец выехали. На передних нартах Кунеканко. Вернулись на реку, все ждали привычной дороги по льду, но тунгус уверенно пересек Оленек и стал подниматься косогором с редким лесом. Куда-то, казалось, совсем не в ту сторону. Все та же серая тьма их окружала, только задранный хвост да задница оленя, тянущего их нарту, белели впереди да скрипели полозья. На коротких остановках Савва доставал маточку и пытался разглядеть стрелку, Данила – они так и ехали вдвоем – не делал и этого и ничего не спрашивал. Выбрались наверх, на большую плоскую поляну, и остановились.

Инка с Кунеканко осматривали упряжи и копыта животных, обсуждали что-то.

– О чем они говорят? – спросил Данила.

– Не знаю. – Савва убрал маточку. – Правильно едем!

– С чего взял?

– Оленек здесь большой поворот делает, верст в сто пятьдесят. Мы сейчас верхами этот угол срезаем. Далеко отсюда? – спросил Савва у Кунеканко.

– Две луны взойдут. Олени ночью не быстро бегут.

Савва в первый вечер попытался расспросить тунгуса о путях на Вилюй, но тот поел и лег спать, буркнул: не знаю, мол, здесь ничего.

Только на третий день утром, запрягая оленей, сам вдруг рассказал, что они с братом раньше кочевали на озере Ессей. Весной много обиженных тунгусских семей собрались в тех местах и побили казаков. Сожгли ясашную избу, забрали своих родников, сидевших в казенке. Побили и промышленников. Кунеканко с братом в этом не участвовали, но жить там стало опасно, и они решили уйти подальше. Думали, на Анабаре казаков нет. Все лето спокойно прожили в этих местах, и вот их ограбили. Перетрясли все имущество, забрали меха, всех оленей, что нашли, и всех собак. Брата, он был старшим в их семье, обвинили, что он участвовал в нападении на Ессейский острожек, и заковали в колодку. Казаки были с Нижней Тунгуски.

– Видно, сыск делали по тому тунгусскому разбою, – предположил Данила. – Когда это было?

– Два месяца назад. Казаки, пока река не встала, на лодках плыли, потом шли пешком со всем грузом, олени им, так же как и вам, нужны были. И вож, они не знали здешних мест, поэтому и взяли брата.

– Почему здесь тунгусов так мало? – спросил Данила. – Четыреста верст по реке поднялись, а никого не видели.

– Прячутся, – подумав, ответил Кунеканко. – Раньше человека в лесу встретишь – радость! Теперь все таятся. Ваши промышленники когда-то у рек зимовья ставили, сейчас тоже в лес прячут.

Кунеканко поднял бесхитростные глаза на толмача:

– Люди жадные стали. Всем соболь нужен! Прежде не нужен был, сколько добыл, столько и хорошо. Теперь – совсем другое у людей в голове. Жизнь поменялась.

Все молча его слушали.

– Мы хотели еще дальше, в низовья Лены, кочевать, но туда уже якуты пришли. Земля раньше была большая, теперь маленькая стала, всем тесно.

На третий день спустились на Оленек и поехали по льду. Было двадцать четвертое декабря, месяц прошел, как они отправились на разведку реки. День был праздничный, канун Рождества Христова, свет потихоньку начинал прибывать, в полдень едва заметное теплое сияние возникало над горами, на южном склоне неба, и сам воздух вокруг становился яснее, много уже разглядеть можно было. Но длилось это с полчаса. Как раз в такое время они и выехали на Оленек. Вглядывались в очертания берегов, не угадывали, где находятся, а все равно повеселели.

Попали в небольшую мокрую наледь, Кунеканко вывел из нее оленей и стал отчищать копыта. Подъехали остальные, сошлись, согреваясь, притопывали и приплясывали в тяжелых меховых одеждах, руками махали.

– Далеко еще? – спросил Устин их молчаливого вожа.

– Не знаю, я там не был.

– А как же ведешь?

– Люди про вашу избу с крестом сказали.

Вскоре начался плавный длинный поворот реки, Кунеканко придержал оленей, разглядывая Оленек, и повернул к высокому правому берегу. Вскоре все увидели над обрывом строгие и какие-то нездешние очертания часовни. Крест над ней строго торчал в небо. Устин выбрался из саней и засвистал что есть мочи на все лады. Еще и еще засвистал. Никого не было. Стали подниматься наверх. Часовня вблизи казалась высоченной, крестились и лезли по знакомой нахоженной тропинке. В окошке избы мерцал красноватый свет.

Устин распахнул дверь, лучина затрепетала и чуть не погасла:

– Вставай, бродяги! Христа славить будем!

У порога стоял Михайла:

– От напугал, черт леший! Пришли?!

– А куда мы денемся?! – Устин облапил Михайлу. – Тишка, бес тебя забери, я по тебе скучился! Ну-ка подь сюда, Божья ты душа!

Остальные входили, шуму и криков прибавилось. Обнимались, целовались троекратно, тычась в заросшие бороды, тискали и пихали друг друга.

– Мы уже вас и ждать устали! – блажил, щерясь, Никита. – Думали навстречу ехать, да тьма такая, мать ее ети!

– У нас как раз наготовлено к празднику, – хохотал Васята. – Как дорогих гостей вас принимаем!

– А мы не дорогие?!

– Да тьфу на вас!

– Оголодали? Рожи как у псов бродячих!

– Не бзди! Мы еще и тебя накормим! – тянулся обнять Василия Устин. – У нас Савва медведя из своего недомерка добыл!

– Да ну?!

– Савва! Ты чего?!

– Михайла! – устало улыбался толмач, приткнувшись на лавке у кадки с водой. – Мы – вот!

– Все начертал?

– Много сделали, Михайла… До верховьев не дошли.

– Умаялся? – подошел Василий и стал черпать воду в котел. – Чего же вы ночью бродили?! Мы с мужиками все головы сломали – что с вами? У Тихона вчера прямо во время молитвы лампадка погасла, мы так и обомлели, на вас подумали, а Тишка повернулся к нам и лыбится, пес. Говорит, завтра они придут, к Рождеству Христову!

Сели за стол. Василий готовился к Сочельнику, еду на стол ставил, но мужики попросили каши, по ней больше всего соскучились. Вскоре, однако, стали падать бородами на стол. В тепле сморило всех, один Устин зевал во все лицо, но не сдавался. Начал рассказывать, как волки порезали оленей. Данила вдруг очнулся:

– А Кунеканко где?

– Уехал, – развел руками Устин.

– А котел?

– Я отдал.

– Чего же ночевать не остался?

– Ни в какую не согласился, я ему и оленя отдал, что он нам посулил. Правильно, что ль?

Все слушали, не очень понимая. Устин разъяснил про ограбленного тунгуса.

– Много их по реке? – спросил Никита.

– Совсем нет. Этого прямо Господь послал, а то бы еще неделю волоклись…

– А к нам приходили!

– Да ну?!

– Стойбище верстах в двадцати отсюда, – пояснил Никита. – Я ездил к ним. Аж пять семей вместе живут. Речка у них заплотом перегорожена – всю зиму с рыбой! И сиг, и таймешата, а уж соровой рыбой они оленей кормят! Видать, к ним он уехал.