Они были в пути почти месяц, а до теплой избы с товарищами и харчами оставалось еще больше двухсот верст. Над промороженными снегами окончательно встала ночь. Вся их поклажа состояла из ровдуги для чума, постелей, котла и оружия, но и этого было много для трех исхудавших оленей. Шли на лыжах. Слава Богу, сумерки были все такие же длинные, верст по двадцать успевали пройти.

Труднее всего было утром, когда от голода не было сил вставать. Еда кончилась неделю назад, и все силы уходили на дорогу. Каждые полчаса присаживались отдохнуть, многие тут же и засыпали. Устин был самый старший, но держался лучше других, не давал спать – обморожение, коли оно пошло, не остановить уже было. Хорошо держался и самый молодой – тунгус: ему такое упрямое, голодное и холодное движение было непривычно и непонятно, но он молчал, верил своим новым товарищам.

Время от времени Черкан указывал на свежие следы лосей или оленей, пересекавших реку, но путники только угрюмо смотрели на них. Инка попытался объяснить Савве, что надо идти за этим лосем, день, два или три, что тунгусы так и ходят, пока не добудут, – но ни сил, ни времени не было. Трофим на остановках бродил неподалеку в сумерках, иногда приносил куропатку или пару рябков, но этого было так мало, что вызывало только раздражение в кишках. Лучше бы и не садились к котлу. От морозного пути все похудели, осунулись лицами.

Шуток уже никто не шутил. На ночь пили кипяток и ложились. Вставали – снова пили кипяток. Устин увидел как-то куртину кедрового стланика, орехов на нем не было, но кипяток стали заваривать зелеными метелками. Взвар получался горький, да хоть чем-то был похож на еду и помогал от цинги, десны у всех, кроме Инки, начали слегка кровоточить.

Кто-то удалялся от чума, громко хрустел проколевшим снегом. Данила высунулся из кукуля, прислушался, оглядел спящих товарищей.

– Трофим пошел зверя посмотреть, пса взял… – Устин сел и стал надевать малицу. – Сказал, если долго не будет, чтоб ночевали здесь.

– И очаг не зажег?

– Будить не хотел, Инка еще раньше ушел за оленями… – Устин нашарил заготовленную с вечера растопку. – Дал бы Бог в пущальницу хоть пару хвостов…

Морозило крепко. Устин подышал на руки, отогревая, достал кресало, стал готовить ветошку. Пока это сделал, руки перестали слушаться, не держали кремень, сунул за пазуху, сам все думал, что будут есть сегодня. Думы эти были бесполезные и глупые, но только они теперь и жили в голодной голове. Когда разгорелось, сходил к реке и наколол льда в котел. На севере во все небо живым огнем играли желтовато-зеленые высокие всполохи, наступающие сумерки от них словно светлее делались.

В котле зашуршала вода. Данила подсел к очагу, налил себе горячий, пахнувший смолой отвар. Пил обжигаясь, думал о чем-то.

– Была бы сеть помельче – хариусы могли бы запутаться.

– Это да… – согласился Устин, подбрасывая в огонь. – Все утро Бога молю, дал бы хоть рыбину, зубы уже забыли, как кусать.

– Одного оленя придется заколоть.

Об этом говорили каждое утро и каждый вечер. Устин молчал, раздумывая. Может, и представлял себе, как варят мясо, или даже уже ел его.

– Не дойдем без оленей, они весь груз тянут.

– Так тоже не дойдем. Дней десять еще волочиться.

– Больше. Без жратвы падать начнем. – Устин отпил из кружки. – Совсем худо станет, Черкана приколем, он хоть мышей жрет.

– Трофим не даст. – Данила уже думал об этом.

– Сам приколю, мы на нем дня три протянем. – Устин допил кипяток и стал подниматься. – Пойдем, что ли, достанем сеть? Что-то видно уже…

Устин выбрался из чума. В серой темноте реку не разглядеть было, только отвесная стена противоположного берега подсвечивалась призрачным, текучим сиянием небес. Под этой стеной вчера и ставили сеть в яму – кое-как продолбили одну лунку и запустили сеть вдоль по течению. Рыба так почти не попадала, но долбить четыре-пять лунок поперек реки не было сил, лед уже был почти в пояс толщиной.

Прибрели под скалу, нашли кол, вмороженный в лед. Устин снял малицу, разгреб холм снега над прорубью и взялся за пешню. Сеть была небольшая и уже сильно рваная, Устин чинил ее, но помогало мало, да и ставили ее редко.

– Берись, Данила, может, тебе Бог подаст?

Пятидесятник сбросил варежки, потянул тетиву, полотно сети ложилось под ноги и тут же смерзалось. Оба напряженно смотрели в густую темную воду.

– Не бьется?

– Нет пока, не чую…

Сеть не дергалась, тянулась ровно, так и вышла пустая, в одном месте была большая, от верха до низу новая дыра в рыбьей слизи, Устин ощупал ее внимательно, как будто из дыры тоже можно было сварить уху, выматерился на изношенные крапивные нитки и, собрав ломкое полотно в большой ком, направился к чуму.

– Не рыбаки мы, надо было Никиту с собой брать…

У очага грелся Савва. Устин положил смерзшийся ком на теплые камни и стал разбирать, подсушивая у огня.

– Замерз ночью?

Савва кивнул.

– Это от голода. Попей горячего!

За стенами чума раздались быстрые легкие шаги и частое пыхтенье. Черкан явился, сунул нос под полог входа, будто проверял, все ли на месте. Вскоре стали слышны и негромкие, подбитые камусом лыжи промышленника.

Трофим, как и сеть, пришел пустой. Так было и вчера, и позавчера, только третьего дня дуром запутался в снасть шальной таймешонок, которого тут же, макая в соль, сожрали сырым. Голову и хвост вечером сварили в котелке и съели всё, разгрызая хрящеватые косточки. Собаке и запаха не досталось.

– Черкан, похоже, медведя нашел… – Трофим присел к огню и стал снимать варежки.

И Данила, и Устин с Саввой настороженно подняли головы, что-то волчье замелькало в худых лицах. Только зубами не клацнули.

– Берлога? – негромко спросил Устин.

– Ну, – кивнул промышленник.

– Далеко?

– С версту, в горе лежит.

– Не уйдет? – продолжал пытать Устин, увязывая собранную сеть.

– Не должен.

Все молчали, но волнение уже заполнило небольшой прокопченный чум.

– Под корнями залег, лаз вроде один… – пояснил Трофим, наливая себе кипяток. – Небо как раз играет, неплохо видно.

– Я с копьем встану против лаза! – заговорил горячо Данила.

– И я!

– Ты здесь останешься! – осадил Савву пятидесятник.

– Не останусь! – уперся толмач.

– Оба оставайтесь, мы с Трофимом вдвоем сходим. – Устин нашарил топор под своей постелью и сунул в петлю на поясе.

– Куда? – остановил его Данила. – Устин! Опять ноздрю кажешь!

– В лес схожу, ваги срублю, – миролюбиво ответил Устин. – Ты, Данила, дозволь, мы уж по-своему сделаем… Против лаза он встанет! Зверь вывернется, и в порты наложить не успеешь! Собирайте чум, где Инка-то?

– Зачем собирать, – не согласился Данила, – здесь сварим!

– Сначала добыть надо!

Забыв о голоде, включились в работу, собрали и увязали чум, Инка привел оленей, и вскоре тощий аргиш из мужиков на лыжах, оленей и нарт двинулся вниз по реке. Северное сияние затихало, но сумерки были уже не такими густыми. Инка, узнав про медведя, стал серьезен, виду не подавал, но, кажется, тоже волновался. Может, и от голода.

– Здесь! – Трофим повернул от реки и вскоре остановился на опушке, поджидая нарты. – Сажен сто! На склоне!

– Не спугнем? – шепотом спросил Савва.

– Хорошо лежит. – Промышленник снял лыжи и привязал кобеля к дереву. – Черкан разорался было над берлогой, тот и не чухнулся.

Инка собрал сухие ветки, сложил их чумом и стал разжигать костер.

– Погоди, сходим, тогда запалишь, – остановил его Устин.

Но тунгус продолжал чиркать кресалом, высекая искры на ветошь, раздул огонек и осторожно подложил под веточки.

– Огонь хорошо кормить надо! – сказал строго и показал в лес, где лежал медведь.

– Дымом его спугнешь, дура!

Устин собрался затоптать костер, но Трофим не дал:

– Пусть сделает, не помешает.

Ни мяса, ни сала, чем Инка обычно кормил огонь, у тунгуса не было, он достал откуда-то птичью косточку, ломал ее на мелкие кусочки и бросал в костерок:

– Сегодня я окуриваю, ухожу, если найду зверей, хорошо тебя накормлю, когда вернусь. Сэвэки-царь, я человек, салом добрым надели, подай мне!

Трофим тоже крестился, глядя на это дело.

Данила взял пищаль и копье, Савва – свою короткую пищаль, Трофим с Устином были с тунгусскими пальмами на недлинных древках. Инку оставили у чума.

Лесной склон местами завалило упавшими деревьями. Двигались небыстро, внимательно просматривали серый мрак впереди, слушали неприятную тишину стылого леса. Савва шел последним, чувствовал, как сердце временами начинает трусливо колотиться и подниматься к горлу. Он злился на себя за этот непонятный страх и тут же благодарил Данилу, что его вообще взяли. Пни и выворотни чернели вокруг затаившимися медведями.

Передовым по своим утренним следам поднимался Трофим с Черканом на веревке, за ним Устин, у каждого, кроме оружия, по два длинных и толстых, заостренных с одной стороны кола на плече. Савва не понимал, зачем они их тащат. Устин время от времени придерживал Трофима и что-то говорил ему уверенным шепотом. Трофим спокойно кивал. Отдыхали и лезли выше.

Наконец промысловик остановился и указал вперед. Савва никогда не видел берлоги, он ожидал что-то вроде шалаша, укрытого снегом, какой-то бугор… Ничего такого не было. Вдоль и поперек склона валялись упавшие деревья, местами совсем не пройти было. Мужики снимали с себя меховые одежды и шептались впереди. Савва тоже снял тяжелую доху, поправил очки и осмотрел заряженную пищаль. Он не знал, что ему надо будет делать, представлял, как огромный медведь кидается на Данилу, что хотел встать против лаза, а он, Савва, целится в бок и все не может выстрелить.

Данила готовил пищаль, прочистил отверстие, насыпал порох на полку, закрыл ее, обернулся на Савву ободряюще, но взгляд у него был необычный, чужой. Савва тоже проверил порох в запальном отверстии, потрогал, как выходит нож из ножен… И опять заколотилось сердце.

Устин подошел, оглядел Данилу с Саввой:

– Данила, пищаль тут оставь, с копьем вставай сбоку от чела[90]!

– На копье его возьму?

– Упаси тя Господи! – Устин глянул на пятидесятника как на неумного. – Это для дураков потеха!

– У нас мужики брали! – не согласился Данила.

– Во-во… Когда один на промысле добываешь, не до баловства.

– Ты один добывал?! – шепнул пораженный Савва.

Устин, не обращая на него внимания, зашептал, объясняя:

– Мы с Трофимом кольями выход ему забьем, когда он через колья полезет, ты копьем сбоку коли! Да глубоко не суй – сломает!

– А если он через колья выскочит? – Савва все не видел берлоги.

– Как забьешь! Без ума, то и выскочит!

– И чего? – спросил Савва поперхнувшимся шепотом.

– Выскочит и убежит, его счастье!

– А мне где стоять?

– Тут будь! Как воевать начнем, собаку спустишь, да смотри пищалькой своей не балуй! Поранишь кого!

У Саввы кровь взыграла, но он смолчал. От волнения он мало что понимал, да и во рту пересохло, и холодило внутри так неприятно, что хотелось, чтобы это все поскорее уже началось… или кончилось. Кивнул согласно.

Устин с Трофимом, стараясь не задевать кольями за деревья, осторожно двинулись вперед и вскоре остановились. Ясно было, что берлога где-то совсем рядом, но Савва так ее и не видел, темновато было. Данила тоже ушел вперед.

Мужики возились на неудобном склоне у засыпанных снегом корней старой лиственницы. Устин сверху, Трофим сбоку, засовывали колья крест-накрест куда-то в корни дерева… Вдруг раздался короткий недовольный рык, негромко заматерился Устин, Данила с копьем кинулся ближе. Савва не знал, можно ли уже отпускать, но отпустил пса и стал подниматься. Ноги ослабели и гнулись с трудом, он понял, где берлога, и почему-то, может, и со страха, старался зайти с другой стороны от чела. Зверь рыкал недовольно и сотрясал забитые колья. Устин стоял на корнях лиственницы и двумя руками колол пальмой сверху вниз себе под ноги, временами не мог выдрать пальмы, матерился страшно, сопел и снова выискивал, куда ударить. Вдруг раздался такой рев, что Савва невольно отшатнулся и, трусливо обходя берлогу, полез еще выше. Зверь ревел уже не переставая, колья, перекрывшие лаз, тряслись, что-то трещало. Трофим метался вокруг выхода из берлоги, хватался то за один, то за другой кол, пытаясь загнать их глубже. Данила стоял прямо перед челом и колол короткими ударами в морду, у него под ногами путался и орал на весь лес серый кобель.

Савва уже не чувствовал страха, что-то сильное повлекло его вперед: надо подойти ближе и выстрелить – застряло в мозгу. Он обошел бурелом, стал перелезать через упавшее дерево… и тут с его стороны берлоги вздыбился снег и показалась окровавленная морда. Черный разъяренный медведь, мощно орудуя лапами, продирался меж корнями. Савва вскинул пищаль, целясь в голову, но выстрелить не успел, зверь выбрался, одним прыжком перелетел через валежину и кинулся вверх по склону. Оттуда с яростным лаем налетел Черкан. Медведь крутанулся и, перебираясь через стволы, возник прямо перед застывшим Саввой. Выстрел ухнул, когда медвежья морда была в трех шагах. Савва видел, как пуля вошла прямо в глаз. Медведь откинулся от страшного удара, осел в снег, запрокидывая голову и беспорядочно скребя ее лапами. Савва с пустым стволом в руках очумело стоял рядом и рассматривал его судороги. Зверь, однако, быстро приходил в себя, Савва тоже, он стал пятиться и машинально выхватил нож. Все это длилось мгновения, но Савва хорошо запомнил разъяренный взгляд медведя – на месте одного глаза было кровавое косматое пятно, другой же остановился на Савве. Савва сделал шаг назад, поскользнулся на склоне и упал на колено… Со стороны берлоги, разметая снег, коршуном вылетел Данила и всадил тяжелое копье в большой косматый бок. Медведь извернулся со всей яростью и почти достал пятидесятника, но тунгусская пальма Устина точно ударила в шею зверя. Медведь с перебитым хребтом завалился набок.

Савва поднялся, ничего не соображая, руки тряслись, ни ножа, ни пищали не было. На щеке черные крапинки сгоревшего пороха. Пес рвал мохнатую задницу, отхаркивал шерсть и снова рвал. Он был сильно меньше косолапого, а когда налетал, казался Савве таким же большим, что и зверь.

Устин еще раз для надежности ударил пальмой в основание шеи, постоял, разглядывая свою окровавленную ладонь, и стал искать шапку. Матерился устало, не находя, все было затоптано. А больше недоволен был, как все случилось. Трофим, осмотрев совсем небольшую дыру в корнях, через которую ушел медведь, спустился от берлоги и, вытирая пот, присел на валежину:

– Слава Богу! – широко перекрестился.

Подошел Устин, отряхивая шапку, поставил кровавую пальму к дереву:

– Ну, кто обосрался?

Данила сидел прямо на снегу, нагнув голову от боли, и держался за плечо.

– Ты чего?! – уставился на него Устин.

– Выломил, видать… – кряхтел Данила.

– Плечо?

– Ну…

– Давай-ка сюда!

Устин встал и уверенно потянул Данилов армяк с пострадавшей руки. Усадил его ровно, левой рукой внимательно ощупывал выбитое плечо. Потом ухватился крепче и стал тянуть, упираясь в шею пятидесятника.

– Уй-й-й! – взвыл Данила.

Устин дернул, Данила заорал не хуже медведя и обмяк всем телом.

– Посиди тихо, – успокоил Устин, набрасывая на пятидесятника доху. – Хошь, трубку тебе подкурю?

– Давай, – выдохнул Данила, прислушиваясь к уходящей боли.

Пятидесятник приходил в себя, улыбался, нащупывал кисет здоровой рукой:

– Как же ты его, Савва?!

Савва искал свою пищаль, он не помнил, где ее бросил, шарил по снегу… Обернулся на Данилу, взгляд у него был так себе, полоумный. Трофим нашел его оружие, оно лежало прямо возле медведя, отряхнул:

– Вот тебе и недомерок[91]! Чего? Трясет?

Савва кивнул.

– А то! Зверь! – одобрил Устин.

– Если бы не Данила, он бы меня разорвал… – Савва осторожно присел возле медведя, разглядывая огромную когтистую лапу, на морду не мог смотреть.

– А я не понял, как он выскочил. – Данила поднялся и стал осторожно натягивать рукав армяка. – Выстрел уже услышал!

– Ты вон откуда сиганул! Поди-ка сейчас так! – Трофим с недоверием к своим же словам обернулся на берлогу, через которую непонятно как перескочил пятидесятник. – Вишь ты, косолапый со страху в какую щелку вылез!

– У нас на Лене медведь с одного казака волосы вместе с шапкой снял. – Савва совсем не чувствовал своей доблести, руки всё плохо его слушались. – Я потому к нему спиной и не поворачивался.

– Все правильно сделал, не заробел! – Устин подал Даниле дымящуюся трубку. – Фу, с голодухи-то голову закружило от табака.

Трофим достал плетеную кожаную бечеву, сделал петлю и накинул на шею косолапого.

– Покатили вниз, там драть будем!

Инка уже отвел оленей кормиться и поставил чум на опушке. Дым из него поднимался в серое небо. Мужики волоком, оставляя в снегу глубокую борозду, подтащили тяжелого зверя. Пока воевали, силы откуда-то были, а тут совсем ослабели – то и дело отдыхали.

– Ты как чуял, что добудем! – одобрил Устин тунгуса.

Разожгли костер, чтобы посветлее было, и взялись в четыре ножа. Инка считал, что они неправильно, без должного уважения к зверю все делают. Отрезал кусок сала, покормил огонь, благодаря своего щедрого Сэвэки и прося в следующий раз прислать такую же удачу, и ушел за дровами.

Драли, похваливая доброе мясо, особенно сало. Пса кормили. Устин порубил в котел жирную грудину с ребрами и повесил на огонь.

Савва вдруг распрямился с окровавленным ножом в руках:

– Трофим, а если бы ты с луком напротив него оказался? Куда бы стрелял?

– Не знаю, до такого нельзя доводить, чтобы нюх в нюх. – Трофим продолжал спокойно подрезать шкуру. – Повезло тебе, что оглушил его. Из лука тоже в глаз можно попасть, да что толку?

– Не убьешь?

Трофим в сомнении покачал головой.

– Из моей пищали я бы ему башку снес! – сказал Данила.

– Чего же не снес? – ехидно ощерился Устин.

– Так сами же копье дали… Не вы-ы-ыскочит! Никуда не де-е-енется! – передразнил промысловиков Данила.

– У меня был случай, когда нос к носу сошлись. – Устин закончил снимать шкуру со своей стороны, вытер нож о снег. – Осенью из орешника шел, целый куль ореха наколотил, и до зимовья уже рукой подать. Тропинка под горку катится, так крутовастенько, бреду себе, думаю чего-то… Ну и просохатил мишку – он по своим делам той же тропкой мне навстречу поднимался. А там три кедрины здоровые поперек тропы вывернуло, я одну перелез, другую, с кулем-то за плечами, не больно ловко, сел на нее передохнуть, а тут и он, тоже через дерево прет. Запахом моим его шибануло, он как лез, так и замер. Смотрим друг на друга. Лук у меня на плече, стрелы на другом, да все кулем зажато, и дергаться страшно. Между нами – сажени полторы! Он с меня взгляд не спускает, я с него, гляжу, у него нижняя челюсть из стороны в сторону начала ходить… Знаешь же? – обернулся Устин на Трофима. – Так-то вот, когда… – Он снял варежку и покрутил себя за челюсть. – Верный знак – кинуться собирается. Не ревет, ничего, все молча! У меня в руках посох был, я возьми со страху-то да и брось ему в морду! Он, видно, тоже боялся, так и покатился с бревна на ту сторону! Я ноги в руки и дёру, да в обратную сторону, в гору бегу, как те валежины перелетел, не помню! И главное – с кулем скачу! Слышу – топот его за мной! Близко! Я куль сбросил, лук с плеча, стрелу… и к нему оборотился!

– И куда стрелял?! – вытаращил глаза Савва, вспоминая своего медведя.

– А никуда, – рассмеялся Устин. – Он посох мой отшиб – и дёру! Это он от меня бежал, а я думал – за мной!

– Заломал бы! – морщился Данила.

– И главное, я всегда с пальмой хожу заместо посоха, а тут не взял чего-то. Недалеко от зимовья было.

– В наших местах они по осени возле кедрачей живут – самая еда им. Мясо так орехом и пахнет. – Трофим был доволен добытым зверем.

Разделали тушу, разложили куски на снегу. Сала напластали пуда три. Инка тем временем хорошо согрел чум. Рядом, с круглым пузом, валялся пес.

Решили остаться. Наварили полный котел, но ели помаленьку, чтобы не обблеваться с голода, тут у всех был плохой опыт, но к ночи, вроде и съели немного, а животы раздуло, что и у Черкана. Всех поташнивало. Ночь, однако, спали как убитые. Одному Савве кто-то не сильно приятный снился. То вскрикивал, то мычал что-то во сне. Но его никто не слышал, да и он сам ни разу не проснулся. Ночь длинная, долго спали.

Утром сели к тому же котлу и опять ели, посмеиваясь друг над другом. Память о голоде не быстро унимается.

– Середка полная – концы играют! Так-то! Наше дело бродячье, с утра обязательно хорошо пожрать надо! – балагурил Устин. – Доедайте последний кусок, не то псу отдам!

– Лопнет!

– Не лопнет, – улыбнулся Трофим. – Жрать не будет, прикопает где-нибудь!

Олени хоть и отдохнули, да нарты стали тяжелее пудов на восемь, а то и больше. Решили побольше пройти со свежими силами, но часа через два Инка, объезжая большую мокрую наледь, остановился и стал изучать следы у себя под ногами. Сошлись. Инка все щупал руками.

– Тунгус тут ходил. – Инка поднялся и поглядел вперед. – Тоже воду объезжал.

– Много их? – спросил Данила.

– Один нарта, два оленя. Один тунгус бежал. Мужик, – показал замерзшие следы тунгусских унтов.

Все вглядывались в серую тьму реки впереди, будто там можно было что-то рассмотреть.

– Крепко застыли уже. – Устин тоже ощупал следы и надел варежки. – Не сказать, когда проехал.

– Пойдем по следам, авось где в лес свернет? – думал вслух пятидесятник. – Ты же говорил, тунгусы по речкам не ездят?

– Зачем не ездят? – удивился Инка. – Тунгус везде ходи. Ты сам его следы смотри!

– Стойбище всяко рядом должно быть, ночью чего ему тут делать?

Все ждали, что скажет Инка, но тот помалкивал, потом пошел вперед, присаживался время от времени, щупая следы.

– Лося мог у реки смотреть! – предположил Трофим.

– Они обычно верхом на олене промышляют или вьючат его, а сами на лыжах идут. А тут нарты! – Устин снова склонился, разбирая следы. – Порожние нарты, похоже…

Из серой темноты появился Инка.

– Ну что?

– Тунгус самострелы смотрел, – заключил Инка. – Нарта совсем пустой.

– Стойбище должно быть недалеко, надо их искать! – распорядился Данила.

Двинулись. Инка тропил следы, за ним Устин вел оленей. Без солнца небыстро получалось. Шли, моля Николая Угодника, чтоб найти этих тунгусов.

Савва от усталости, постоянной тьмы и холода давно уже перестал что-то записывать и потерял счет их пути. Он хорошо помнил, что от слияния двух рек до их зимовья около ста верст. Этого места он ждал уже несколько дней, вслух не заговаривал из суеверия, но развилки все не было. Остальные тоже помалкивали, словно признавали за чертежником право этого не помнить, да и сами мало что помнили. Ночь – она и есть ночь. Все силы уходили на непростой путь во тьме. Савва впервые жил совсем без солнца, его товарищи были опытнее, но тоже испытывали неприятную тягость на душе. Только для Инки все было так, как и должно быть. Может, поэтому и глаза его лучше видели.

Шли уже больше часа, несколько раз теряли след на продуваемой ветрами речке, потом снова находили. Уже и устали, посматривали место для ночлега. И тут следы полозьев свернули в сторону и потянули берегом небольшого притока. Постояли, прислушиваясь и принюхиваясь – не потянет ли оттуда дымом.

Стали расчищать место под чум.

За ужином обсуждали, как далеко мог уводить нартенный след. Так ни до чего не договорились, все что угодно могло быть, обнадеживало только, что нарты тунгусские были пустые.