Тронулись в морозную ночь, заскрипели полозьями на всю реку. Передовым ехал Инка со сменным оленем на привязи, за ним Данила с Саввой в одних нартах, потом Устин с чумом. Замыкал аргиш Трофим, Черкан бежал рядом. Останавливался временами обнюхать звериный след, пересекавший реку, иногда поднимал умную морду на береговые заросли, полегшие от снега, но тут же и догонял.

Солнце взошло около полудня. Оленек крепко уже промерз, но наледей еще не выдавил, а снега на льду было достаточно – олени не скользили копытами, застоявшиеся без дела, охотно бежали с нетяжелым грузом. Да и дорога была нескучной, особенно когда берега по нескольку верст тянулись скальными обрывами. Освещенные солнцем, в затейливых снежных одеяньях – глаз не оторвать. Каждый звук гулко отражался от каменных стен, и казалось, что небольшой аргиш из пяти оленей слышно на много верст вперед.

Останавливались только для нужд чертежника, Савва прикидывал высоту скалистых берегов или расстояние до какой-то вершины и зарисовывал все костяным шильцем на деревянных дощечках. В обед, не разжигая костра, перекусывали под высокими рыжими скалами. Недолгое солнце закатывалось за хребты и освещало только верх каменной стены, внизу же у них все уже было стылым и серым.

К ночи прошли верст пятьдесят. Чум ставили в полной темноте. Укладываясь спать, договорились пять дней подниматься по реке. И потом обратно. Савва согласился.

На другой день к вечеру выехали в неожиданно широкое место. Две реки сливались, да такие, что непонятно было, какая из них Оленек. Обе широки. Одна приходила с юга, и там был виден высокий кряж, из которого она бежала, другая текла с запада. Горы в той стороне было явно ниже, только где-то совсем далеко высились горбатые хребты, в них сейчас и садилось солнце.

Люди с оленями и нартами стояли на слиянии двух рек и гадали, куда идти. Опять возник вопрос о тунгусах, которые могли прояснить дело, но за два дня пути они ни разу не встретили следов людей. Решили ночевать.

Поставили чум, сели к костру, ожидая похлебки. Инка устроил оленей, пришел из леса и стал таскать камни от реки. Обкладывал очаг в чуме.

– Мы уже натаскали, чего ты? – не понял тунгуса Устин.

– Много камень нада, оленя говори, мороз совсем холодный приходи!

– Худо, коли так. – Устин, помешивая в котле, всыпал крупу в кипящее варево. – Спроси у своих оленей, по какой нам речке идти.

– Савва спрашивай, Савва все знает, – с уважением и важностью произнес тунгус. Инка гордился дружбой с толмачом.

– На юг пойдем! – кивнул Савва на речку напротив. – Надо бы на те хребты подняться.

Данила стоял, щурясь за реку, обернулся на Савву с вопросом в глазах.

– Во-о-он белый шишак торчит, – показал вдаль толмач. – Если он недалеко от реки, хорошо бы с него осмотреться.

Весь следующий день добирались к этому шишаку, но так и не доехали. Инка оказался прав, и мороз завернул нешуточный, то и дело приходилось спрыгивать с нарт и бежать рядом мелкой рысью. Иначе было не согреться.

Только на другой день остановились на опушке леса, откуда до намеченной вершины было ближе всего. Теперь хорошо было видно, что это самая высокая гора в череде других, с нее можно было разглядеть многие хребты и долины.

Была середина дня, и подниматься наверх решили утром. Разбили стан, готовили дрова на долгую морозную ночь. Садящееся солнце высветило противоположный берег и весь заснеженный лесной склон, по которому им предстояло идти, но вскоре погрузило все в мрачные сумерки. Только эта вершина все еще ярко горела в последних лучах, небо за ней уже было темным. Все побросали работу.

– Там бога Буга чум! – сказал Инка по-тунгусски. – Нигде нет солнца, там есть!

– Чего говоришь? – не понял Устин.

– Буга в Верхнем мире живет, когда к людям на землю приходит, там живет! – пояснил тунгус. – Человек туда нельзя ходи!

– А если ты за зверем идешь? – насмешливо сощурился Устин. – За подранком?!

– Все равно не ходи! Раненый зверь никогда вверх не ходи, всегда вниз!

– А как же Савва завтра туда полезет?

Инка задумался, стал очень серьезен:

– Савва знает, куда ходи! Я бога Буга за него просить буду!

Трофим, как приехали, ушел поискать птицу, вернулся в сумерках с одним рябчиком. Вполз в низкий вход и стал раздеваться. Чум был теплый, но совсем небольшой, не развернуться. В рост можно было стоять только у очага.

– Стужа еще придавила, вся птица в снег попряталась… – Промысловик снял собачью доху и присел к огню, согревая руки. – Как завтра пойдем? Не поморозимся?

– Холод долго будет, надо дюкча сидеть, – согласно закивал Инка.

– Как долго? – спросил Данила.

– Сам гляди! На небе опять сильный свет играй! Олень ложится, нос в шерсть прячет!

Все ждали, что скажет Савва. Он по дороге добела поморозил щеки, еле оттерли. Устин сидел у самого огня и, щурясь, шил ему намордник из куска собачьей шкуры. Савва молчал. Он ошибся, Оленек оказался намного длиннее, теперь это было понятно. Молчал, напряженно соображая, как уговорить мужиков пройти еще выше по реке, не пять дней, как хотели, а хотя бы еще пять. Это было важнее, чем лезть на вершину, но и на вершину хотелось.

– За день на гору не сходить, там ночевать надо будет, – продолжил свою мысль Трофим.

– Почему не сходить? – не понял Савва.

– Снег глубок, на лыжах и в полгоры не подняться, дальше пешком. За день никак не управиться.

– Я думал, по своим следам можно и в темноте спуститься? – В голосе Саввы было больше настойчивости, чем вопроса.

– Изломаться легко, – спокойно ответил промышленник. – Лучше у костра пересидеть.

– Обождать надо день-другой, там видно будет. – Устин перекусил нитку, примерил на себя намордник и отдал Савве. – Носи!

– Спасибо, Устин, – машинально поблагодарил Савва. – Я бы завтра пошел! Мороз может еще крепче завернуть. Что думаешь, Данила?

Пятидесятник вычистил трубку, продул ее неторопливо и положил в торбочку с кисетом.

– Давайте спать ложиться. Утро вечера мудренее.

Савва провалился в сон, но среди ночи проснулся от холода, а больше от мучившей его мысли: не надо было лезть на вершину, а надо уговорить мужиков еще неделю подниматься к верховьям Оленька. Он осторожно прополз к очагу через ноги спящих товарищей. Камни успели остыть, но немного углей еще было. Раздул огонь.

Долго сидел, подбрасывал дрова, грелся и думал, что их ждет впереди. Он опять не знал этого, а тянул всех вперед. Ясно было одно – день скоро совсем иссякнет, и возвращаться придется в полной тьме. Савва только слышал рассказы о таких ночах и вообразить их себе не мог, но почему-то совсем не боялся ночной дороги. И во всех этих его мыслях была какая-то неприятная правда о нем самом – он что-то придумывал, а мужикам надо было это делать. Он за их поход ошибся уже не раз и не два… от стыда и вспоминать не хотелось. Мужики храпели внутри кукулей, потом согрелись от огня, и храп стал громче. Носы высунули.

Он твердо решил отказаться от похода на гору, а утром хоть на колени встать перед мужиками, но уговорить их отправиться к верховьям.

Первым поднялся Инка, разжег очаг и куда-то ушел. Проснулись и остальные, натягивали меховую обувь и одежду.

– Савва! Спишь?! – хриплым со сна голосом позвал Устин. – Ты же на хребет собрался?

Савва с трудом разлепил глаза и замер, вспомнив о своем ночном решении. Заговорил, прося и извиняясь:

– Давайте дальше по реке пойдем!

– Вот те на! – удивился Устин. – Я думал поесть да в кукуль! В этакую стужу, а, Данила?

– Поглядим, чего там делается…

Снаружи громко захрустел снег, Инка, откинув полог, втиснулся в чум. Высыпал дрова у очага.

– Ну что? – спросил Устин.

– На горе совсем мерзлый буду!

– Ты тоже наверх собрался? А Буга твой?

– Я у реки огонь жег, Буга сильно проси!

– Так тебе же туда нельзя? – не отставал Устин, пристраивая на очаг котел с остатками замерзшей каши.

– Савва пойдет, и я пойду.

– Ты погляди-ка, приручил паренька, а ить какой дикий был! Как же его теперь воеводе отдавать? – балагурил Устин.

– Чего скажете? – Савва встал, но забыл, что чум маленький, крепко приложился головой о жердь, согнулся, корчась от боли и щупая затылок.

Все, кроме Инки, улыбались, Устин помешивал комки каши.

– Это тебя Господь учит! – сказал так, что Савва понял, что Устин не против.

– Пойдем, однако, здесь много не высидим… – согласился и Данила. – Сдюжат олени на таком морозе?

Так они поднимались еще шесть дней, не меньше чем на четыреста верст ушли от теплого зимовья. Река заметно сузилась и помелела, во многих местах уже и до дна промерзла и выливалась наледями на лед. Инка очень опасался таких мест, объезжал лесом – олени набирали мокрого льда в копыта и могли переломать ноги.

Все уже подустали – почти две недели были в пути. Мороз не отпускал, а день уходил на глазах. Сумерки становились проглядными только часов в десять утра – можно было рассмотреть берега реки и путь впереди, светлело медленно, только к полудню на краю неба появлялось солнце. Поперек реки ложились непривычно длинные тени деревьев или скал. Но светило, едва высунувшись над лесом, вскоре снова тонуло в холмах, и наступали сначала светлые, а потом и густые сумерки. За эти семь-восемь часов старались проехать побольше. Ни на обед, ни на перекус не останавливались. Чум ставили при холодно висящей луне. Она как раз была полная, как и рассчитывал Савва, видно было неплохо.

Из-за постоянной работы на морозе ели много, но все равно не наедались. Харчей едва-едва осталось на обратную дорогу. Животные тоже изрядно опали боками, но больше мешала темнота, олени шли осторожнее, и Инка их не гнал. За день и тридцати верст не проходили.

Савва словно не замечал всего этого. Горы по правому берегу реки так и шли на юго-юго-запад, их вершины на десятки верст маняще высвечивались низким полуденным солнцем. Вечерами, склонившись в самый огонь, заносил в черновик нитку реки и хребтов и был благодарен, что никто не заговаривал о возвращении.

На тринадцатый день все завалились спать с полупустыми желудками. Устин перетряс суму с продуктами:

– Жратвы осталось дней на пять, Данила. Вот это да лосятины кусок. Если еще ужмемся, то на семь-восемь.

Это дело уже обсуждалось. Харчи кончались, потому что двигались все светлое время суток. Ни сеть поставить, ни зверя добыть, рассчитывали все это делать на обратном пути.

– Еще несколько дней – и кромешная ночь встанет, – продолжил рассуждать Устин.

– Чего думаешь, Савва? – спросил Данила.

Савва молчал, он последние два дня только об этом и думал. Их дальнейшее движение вверх по реке теряло смысл. Истоки Оленька могли быть и в двух, и в трех сотнях верст впереди, их уже не достичь. Поначалу он рассчитывал встретить промышленников или тунгусов и расспросить их про верховья, но река словно вымерла. Теперь же если и были какие-то следы человека, то в сумерках да в спешке их не разглядеть было.

– Если надо возвращаться, то давайте…

– Ты, видно, не голодал никогда путем. – Устин забирался в кукуль, голос не сильно довольный. – Может, постоим здесь денек, Данила? Мороз отпускает, сходим с Трофимом скотину какую в лесу посмотрим!

– Вниз пойдем! – крепко зевая, ответил пятидесятник. – Увидим следы, сходите.

Среди ночи задул неприятный ветерок. Уже привыкли к безветренной стылой погоде, прислушивались к шуму за стенами чума. Утром, пока собирались, полетел и снег. Ветер еще усилился. Инка пошел за оленями, но вернулся без них.

– Пурга идет, тут сиди будем!

– Думаешь, надолго? – спросил Данила, начавший уже разбирать чум.

– Тунгус не знает… Дрова носи надо! Очень плохой пурга! Мокрый! Скоро ничего смотри нет!

Данила поднял глаза на сумеречное небо, его почти не видно было за косо летящим снегом. Решили остаться. Трофим с Устином отправились вдоль берега поискать лосиные следы, но вскоре вернулись, как два снеговика, залепленные снегом.

– Такая погода, что и сеть не поставить, – бурчал Устин, снимая малицу. – В двух шагах ничего не видать!

– Инка! Если жрать нечего будет, одного оленя можем заколоть? – спросил Данила, наливая кипяток.

– Тунгус так не делай! – закачал головой Инка. – Далеко идем, много оленей надо, один олень нога заболел, другой олень нарта ставишь! У нас олень мало, все уже худой! Если олень нет, сам нарты тянешь?

– Лучше голодному ехать, чем сытому тащить! – поддержал тунгуса Устин, пристраивая мокрую одежду у огня на поперечной палке.

Снова разложили постели и завалились.

К вечеру снег кончился, сумеречное небо как будто и расчистилось, но ветер дул не стихая, гнул кусты до земли. И мороз не слабел. Инка сходил проверил оленей, все были на месте, но из-за пурги не кормились. Тунгус достал из своей поклажи голубую ленточку, разрезал на несколько и вышел из чума. Слышно было, как что-то распевает и вскрикивает возле чума. Вернулся, стал бросать кусочки лосиного жира в костер. Он никогда ничего не объяснял о своем шаманстве, поэтому и не спрашивали. И так было ясно: голубых ленточек навязал – чистого неба хочет.

Устин сварил немного каши, по нескольку ложек пришлось на брата.

– Будет с вас, целый день перины давили, – оправдывался перед товарищами. Сунулся было вычистить котел пальцем, но вспомнил про голодного пса и выставил посуду наружу.

– У меня скоро пузо к хребту прирастет, – бормотал Савва. – Пока до постели дополз, забыл, что и ел.

– Зверя не добудем, совсем худо станет, – судорожно зевая, согласился Устин.

– Надо сходить завтра, если стихнет, – поддержал его Данила. – Все вместе пойдем, загон можно устроить, а, Трофим?

– Сохатый в пургу следа не оставляет, лежит, – ответил промышленник.

– И не кормится?

– Нет.

– Вот и мы так же! Лежим и не кормимся! Как сохатые! – вздохнул толмач.

Савва бормотал почти серьезно, с голодной обидой на стряпуху. Устин понял несытую шутку, гыкнул, а потом и заржал, к нему присоединился Данила, потом Трофим. Вскоре уже все, вместе с Саввой, смеялись в голос, Инка тоже, хотя и не понимал, чего они смеются. Но ему было весело и хорошо с этими бородатыми мужиками с неведомо как далекой Руси, они были такие же умелые и не падающие духом, как и тунгусы. Он слышал, как вместе с ними весело хохочет и дух-хозяин – Мусун чума.

Не стихло. Провалялись и следующий день. Пурга уже совсем зло трясла их укрытие, гудела и завывала, норовила опрокинуть некорыстенькое жилье из шестов и оленьих шкур и оставить их как есть под снежными вихрями и в непроглядной тьме.

Выходя по нужде, откапывали, разгребали лыжами вход, но его вскоре заметало. Ветер пронизывал меховые одежды, набивал снега в любую щелку. Инка тревожился и время от времени уходил проверить оленей. Потом и вовсе перевел их ближе к чуму. Его так долго не было, что собрались искать. Тунгус раздевался, дрожа от холода:

– Олень совсем худой стал, два дня ничего не ест.

Мужики молчали, воображая путь в четыреста верст с нартами за плечами.

– Бывает, что гибнут? – спросил Данила.

– Пурга много бывает, олень совсем худой. Шибко плачет, есть хочет. – Инка присел к очагу и сунул руки в самый огонь.

– Помолился бы своему богу, чтоб пургу унял… – Устин лежал в кукуле, прислушиваясь к дурным порывам ветра.

– Бог сам все знает. Ленивый тунгус чум лежит, ничего не делай, только бога просит, бог не любит ленивый тунгус – беда ему посылай! Сам работай – бог любит! Наш бог все правильно делай!

– Да наш такой же! – широко зевнул Устин.

– Не-ет! Наш бог совсем другой! – Инка строго, что с ним редко бывало, обернулся к Устину. – Наш бог сам все сделай, солнце сделай, небо, огонь людям дай… Потом сам везде ходи и сам за тунгусом смотри! Ваш Бог тоже все сделай и спать уходи! Вам начальник давай! Шибко злой начальник! Хороший люди худо делай! Обижай!

Инке от волненья не хватало слов, он глянул на Савву и заговорил по-тунгусски. Савва толмачил.

– Ваш начальник вам говорит, куда идти, у нас нет начальников! Бог сказал нам: живите как хотите. Вот вам солнце – вместе с ним вставайте и работайте, вот ночь – спите. Вот рыбы и птицы – ловите! А вот олень! Идите с ним, куда душа ваша хочет. Бог дал нам много земли, мы за это его любим, мы вольные люди, хорошо живем! Наш бог сказал нам: вы все одинаковые, будьте друг другу как брат брату, тогда все вокруг будет ваше! Не надо ничего делить, где хотите, там и ходите! Только никого не обижайте, ни людей, ни зверей!

– Хороший у вас бог, – позевывая, согласился Устин. – Кого же ты обидел, что он пургу нам дал?

– Пургу злой бог Харги дал. – Инка снова перешел на русский. – Глядит, мы туда-сюда шляйся, его земля рисовать хотим, пургу прислал. Злой бог глупый, хорошим людям всегда мешай!

Помалкивающий Трофим выбрался из чума, справил нужду, залез обратно, ежась от холода.

– Пущу-ка Черкана в чум? Тоже голодный, замерзнет, не приведи Господи!

– Пускай, давно тебе говорю…

Трофим отряхнул пса от снега, и тот улегся у входа в ногах хозяйской постели.

Среди ночи Черкан заволновался. Поднял голову, прислушиваясь к вою пурги, потом вскочил, задирая морду и принюхиваясь, и вдруг глухо взлаял. Мужики зашевелились. Такое нередко бывало и раньше, пес хорошо слышал и чуял ночной лес, но не обращали на это внимания. Теперь же Черкан был внутри чума. Настойчиво, глухо рыча, сунулся к лицу Трофима.

– Чего ты? – совсем проснулся промышленник, высунувшись из кукуля. В чуме было черно и холодно.

– Воу-у-у! – глухо ярился Черкан, обнажая клыки и посовываясь к выходу.

– Пойдем-ка оленей глянем! – Устин шарил в темноте свою доху. – Инка!

Инка был уже на ногах. Пробирался к выходу.

– Я тоже пойду. – Савва спросонья не мог найти очки. – Подождите!

Пес следом за Инкой выскочил из чума и зашелся яростным лаем.

– Волки, однако! – определил Трофим.

В чуме возникла толчея, но вскоре все были снаружи. Пурга валила с ног. Пес злобно лаял в черноту ночи, не отходя от хозяина. Инка с одним ножом на поясе уверенно пошел в лес.

– Не торопись, мужики! – заорал Данила, опираясь на копье и заслоняясь рукой от ветра. – Друг друга глядите! Далеко олени?

– Рядом! – раздался крик Устина.

– Мах! Мах! Мах! – звал Инка животных, гремя привязанным к мешочку с солью бубенцом. Его звон едва слышно было за пургой.

Двигались друг за другом, щупали ногами следы идущего впереди. Савва шел последним. Он ожидал, что совсем ничего не будет видно, но какой-то свет все же был, возможно, от луны, думал толмач. Он шел совсем без оружия, в незавязанные унты набилось снега, и они стали тяжелые. Слышал где-то впереди непрекращающийся лай пса и глухие отзвуки криков мужиков, но иногда совсем ничего слышно не было. Только вой ветра. Савва остановился протереть очки, потом, боясь потерять, совсем их снял. Он ничего уже не слышал. Натыкался на деревья и пытался найти следы. Ветер выл и свистел, ледяным холодом забираясь под одежду, в глаза и рот.

– Э-э-эй! Данила! – испуганно крикнул Савва. – Дани-и-ла! – заорал изо всех сил.

Он вслушивался в рев пурги, стараясь различить хоть что-то. Ухватился за ствол лиственницы. Варежки он не взял, руки застыли и почти не слушались.

– Данила-а-а! – прокричал еще, с ужасом понимая, что его никто не слышит.

Он постоял, вслушиваясь в вой ветра, развернулся и двинулся обратно. Щупал ногами свои же следы и не находил. Брал правее, левее – нигде никаких следов. Чум уже должен был быть где-то рядом… Сзади как будто коротко послышался далекий лай собаки. Савва обернулся, напрягая слух, – ничего, только вой ветра в лицо. Снова нерешительно развернулся в сторону чума и понял, что не знает, где чум! Остановился, втягивая руки в рукава и пытаясь успокоиться и думать. Помочь мог только ветер, когда они вышли из чума, ветер дул в левую щеку. Он и сейчас дул ему в левую щеку! «Значит, я иду не туда! Надо идти так, чтобы ветер дул справа, тогда выйду на опушку, вдоль нее надо искать чум». Он выбрал направление и пошел, но, пройдя немного, – вокруг лес становился только гуще – снова остановился. Ему вдруг ясно сделалось, что туда, куда он идет, ему совершенно не нужно, что он уходит в глубину леса.

Он встал спиной к ветру, прислонился к дереву, спрятал руки в рукава, потом и сел на корточки. Дуть стало немного меньше. В голову пришла сказка Устина, как тот закопался в снег и переждал пургу. Снег под ним был чуть выше колена, закопаться нельзя было… Да и глупо было думать об этом – чум должен был быть где-то рядом, он не мог далеко уйти!

Представился спокойный и умелый Устин, потом Трофим… Они меня найдут! Надо ждать здесь… Или пройти десять шагов, чтобы ветер дул справа… Или двадцать шагов. Не больше. Он натянул шапку поглубже, поднялся и двинулся, стараясь держаться прямо. Деревья мешали, возникали из пурги перед самым носом, он обходил их… десять шагов… двадцать… Здесь лес как будто был реже. Прислушался – ничего, только пурга! Стал думать, надо ли разворачиваться или уже все время идти прямо, чтобы выйти на реку.

И тут где-то впереди грохнул выстрел. Савва заторопился, налетел на дерево, потом на другое и вдруг совсем рядом услышал крик Данилы:

– Савва-а!

– Данила! – заорал толмач. – Я здесь!

Из черной колючей круговерти на него надвинулась большая знакомая фигура. Чум был в десяти шагах. Возле Инка кормил солью оленей.

Забрались внутрь. Возбужденный Савва хотел рассказать о своих блужданиях возле чума, но мужики обсуждали другое – Инка нашел только трех оленей! Еще двоих поблизости не было. Далеко искать не пошли.

– Как ты их навязывал? – не в первый раз уже пытал тунгуса Устин.

– Один бык дерево привязал, все другой так ходи – палка шея вязал, чтоб далеко не ушел.

– Были бы волки, всех бы задрали! – думал вслух Данила.

– Волки и были, – сказал Трофим, подкладывая дрова в очаг. – Черкан только их боится, за медведем убежал бы.

– Остальных-то не передавят?

– Черкан их услышит.

Чуть развиднелось, вышли на поиски. Пурга явно унималась, только порывами налетала. Как ни искали следов оленей или волчьего пира, ничего не нашли. Только по поведению Черкана было видно, что волки тут побывали. Пес вел себя все так же осторожно, далеко не отходил.

Пока ходили, пурга совсем ушла, стало непривычно тихо, а небо расчищалось на глазах. Забрались в чум. Сидели, кипятили воду, обсуждая, как возвращаться с тремя оленями.