Как-то само собой стало ясно, что они остаются здесь до весны. Тихон выбирал новое место для часовни, там, где она должна была стоять, теперь была изба. Трофим, Устин и Никита обустраивали пушной промысел – рубили по путикам кулемки и раскладывали в них приваду. Немало драгоценных зверьков добывали и из-под собаки, каждый день приносили по нескольку. «Соболей здесь – как мышей в чулане!» – не переставал удивляться Устин, немало повидавший в Сибири.

Остальные таскали сухостой к избушке, где оленьими нартами, где и на себе, кололи дрова в поленницу. Вечерами, поужинав, садились за шахматы. Михайла вырезал большие, в кулак величиной затейливые фигуры в виде казаков и казацких начальников, сам же не играл, сидел под лучиной и резал свои деревяшки или точил костье. Данила тоже редко играл, а если садился, то чаще проигрывал. Мужики же собирались вокруг стола, двое бились, другие подсказывали, играющие огрызались… Лучше всех играл Василий, против него и переживали – как будто и не думал, и на доску почти не глядел, змей, но одолеть плотника было непросто.

Савва же уселся чертить. В избе было тепло, старые чернила, которые много раз замерзали и оттаивали, он вылил и развел новые, у него для этого все было. Когда мужики уходили по работам, раскладывался на большом столе. Василий нарочно для него так оттесал столешницу, что яйца можно было катать. Здесь Савва и выводил свои хребты и реки. Сидел до упора, пока голова не начинала на стол падать или не прогоняли, садясь ужинать. За два дня сладил черновой чертеж грани. Она шла от моря по Анабару, Малой Куонамке и потом по Куранаху до Оленька, где и упиралась в поперечные хребты.

Взялся за большой чертеж. Разложил черновики, их было много, чертежник чувствовал себя уверенно, но еще и жадно. Так скупой, видно, трепещет сердцем, открывая свои сундуки, где много всего. Такого, чего ни у кого нет! Труд был ему уже понятный, но немалый – важно было взять нужную меру, чтобы объединить все чертежи, а иногда и просто зарисовки в одно. Над этим он и думал, он уже видел его одним целым. И еще видел, как раскладывает готовую работу сначала дома перед отцом и дедом, потом перед тобольским воеводой. Могли и до государя дойти листы голландской бумаги, что лежали сейчас перед ним. С сибирскими просторами, о которых никто никакого понятия не имел.

Четыре дня не разгибался, закончил поздней ночью, глаза уже ничего не видели. Все главные реки и хребты поместились на восьми отдельных листах со многими притоками, известными ему зимовьями и тунгусскими стойбищами, рыбными и оленными промыслами.

Изба храпела. Савва погасил огарок свечи, поменял лучину и оглядел спящих мужиков. Без них, таких разных, но схожих в чем-то главном – этим и он был похож на них, – он никогда ничего не сделал бы. Улыбался благодарно. Каждый отдал долю своего труда непонятному и настырному чертежнику. Савва задумался, он и чертежником-то себя не считал, так мало еще знал и умел.

Стал убирать все в ларец. Подносил к лучине и замирал, разглядывая сделанное. Спать не хотелось. Снова сложил все вместе. Чертежи все-таки были выполнены не без огрехов, не всегда хорошо подходили лист к листу, многого и не хватало, но все громадные лесные и тундровые просторы от Лены до Хатанги удалось охватить. Работы было еще очень много.

Опять вспомнил отца, его мнение он ценил выше всех иных, но никогда не открывал ему этих своих чувств – в этом Савва был в мать. Отец всегда один работал, особенно когда иконы писал. Запирал дверь в келью и не отвечал, если к нему стучались. Когда расписывал храм, сажал мужика у входа, и тот никого не пускал. Только для Саввы иногда делал исключение, и он молча часами сидел у отца за спиной.

На лавке, ближней к печке, зашевелился Михайла. Сел, позевывая.

– Не ложился еще? – спросил негромко.

– Закончил, – шепнул Савва.

Михайла нашел кисет, подсел к столу и стал внимательно смотреть. Он уже видел эти листы.

– Рад небось? Чего задумался?

– По Оленьку хорошо бы подняться.

– Куда?

– Вверх по Оленьку, – кивнул Савва в сторону реки. – Я там ничего не знаю.

– Ну надо, так и поезжай… – Кузнец раскурил трубку от прогоревшей лучины и вставил новую. – Дров наготовили, жратва есть… Как Данила скажет. Ясно уже – до весны здесь сидим.

– Михайла, а ты, когда какую большую работу делаешь, такую, что и тебе самому дорогá, боишься?

– Чего боюсь?

– Помереть! – подумав, ответил Савва. – Нечаянно как-нибудь! Мало ли? Помрешь и не закончишь…

– А-а… – Михайла, прищурившись, разглядывал товарища. – Ты уже спрашивал. Ясное дело, бабы так детей вынашивают – без тебя никто не закончит.

Кузнец замолчал, но вдруг хитро улыбнулся:

– У меня в Якутском кое-какие мраморы прикопаны, до ума не доведенные, тоже жалко, не вернусь – пропадут, так и есть. – Кузнец задумчиво тянул из трубки. – Ну, если душа страшится, значит, получилось. Так, что ли?

– Получилось. А закончить надо. Завтра Данилу просить стану.

– Разрешит. Он давно уже тебя слушает.

– Ты думаешь? – спросил Савва, косясь на спящих.

– Коли бы он не верил в твое дело, мы давно уже в Якутском были бы.

Утром завтракали впотьмах, при свете лучины. Тихон выбрал место для часовни – на утесе, возле могилы Ивана.

– Там круто, никак не поставить, – как на глупого, возмущался Василий. – В лесочке как раз пологое место есть, мы же с тобой смотрели!

– С реки ее должно быть видно! – Монах хмуро и твердо стоял на своем.

– Да зачем? И крест, и избу с реки видно, люди поднимутся – тут и часовня!

Монах молча доедал кусок рыбы.

– Ты, Тишка, нарочно меня злишь! Скажите вы ему! – запросил плотник поддержки товарищей. – Поставим часовню, как он хочет, – она в реку свалится!

Поддержки почему-то не нашлось, даже Устин, на все имевший свое мнение, молча вытирал стол.

– Как ты говоришь, часовня ниже избы стоять будет! Негоже так! – Тихон отер губы и встал из-за стола.

– Так и утес твой на две сажени ниже избы! – горячился Василий.

Тихон, не обращая на него внимания, повернулся на угол с иконками, пропел «Отче наш», благодаря Господа за еду. Перекрестился, кланяясь. Все тоже закрестились.

– Повыше часовню сладим, крест и поднимется над избой!

– Это ты какой же высоты часовню затеваешь? – удивился уже Данила.

– Какую надо. Вы не сможете, сам поставлю!

Мужики перестали собираться. Все смотрели на непривычно несговорчивого монаха.

– Бросьте лаяться! – Михайла завязал унты и поднялся с лавки. – Поставим, как Тихон придумал… Савва нынче ночью чертеж большой начертал! Все как есть сладил! Дай поглядеть мужикам, покуда не разошлись!

Савве хотелось показать, но время было неловкое из-за спора, да и еще темно в избе. Глянул на Данилу.

– Чего же молчишь? – Данила сел к столу. – Дайте-ка лучину поближе!

Савва открыл ларец, выложил все, пристраивая лист к листу. Подумал и зажег свечу, которую очень берег. Мужики сгрудились вокруг. Данила, знакомый с Саввиными чертежами больше других, не касаясь бумаги, вел пальцем по их маршруту:

– Якутский! Жиганы! Устье Ленское…

– Вот наш коч разбитый! – угадал Василий.

– Ну… Тут строились…

– Где?

– Да вот! А вот могилка Манькина! Вишь, крест изобразил!

– Да погодите вы, – перебил мужиков Данила. – Всё смотрите! Вот Лена, Анабар… А Оленек где же? – обернулся к Савве.

– Только низовья, верховья мы не видели… – Савва настороженно и ревниво приглядывался к своей работе.

– Вот так он должен идти. – Устин уверенно вел пальцем, переходя с листа на лист. – А мы здесь! Вот и крест наш – все правильно!

– Ты с чего это взял? – уставился на него Савва.

– Ну как же… – Устин, что с ним редко бывало, слегка смешался. – Так должно быть!

– Иванов крест! – прочел надпись Данила и замолчал. Кивнул. – Теперь это место так, видно, будут звать!

Мужики гудели одобрительно. Обсуждали подробно изображенный Анабар. Данила со свечой в руках внимательно читал мелкие надписи. Отстранился, поднимая взгляд на толмача:

– Знал, что сделаешь, но чтобы так!

– В Тобольске воевода сразу пятидесятником пожалует!

– И присниться не могло! Ей-богу! – Никита с недоверием смотрел на толмача.

– Это наше общее, – заговорил Савва спокойно. – Как я без вас?

– Чего уж там, все твое упрямство! – Устин ревниво, но и дружески ткнул толмача в плечо.

– Дак ты же первый его шпынял, а, Устин?!

– Был грех… Да и было за что, не взыщи, Савва. Вон и Данила в Жиганах ссадить тебя хотел! Так же, Данила?! В Якутский придем – ведро хлебного вина Савве выставишь, тебя небось тоже почестями не обнесут!

Все улыбались, дивясь неслыханной работе.

– Всем вина поставлю! Сколько скажете!

– Много скажем! Мы с кузнецом вдвоем ведро-то выпьем! Так ить, Михайла? – басил Никита.

– Эк, питухи! До Якутского еще брести и брести…

– На холоде ведь чертил! – улыбался кузнец. – У меня и жопа-то мерзнет, а у него чернила!

Мужики заржали.

– Чего вы, дурачье, я серьезно!

– Нам бы вверх по Оленьку подняться… – Савва ткнул пальцем в пустую часть чертежа. – А то так белым и останется!

– День совсем короток, – засомневался Устин. – Далеко не уйдешь.

– Нынче двадцать второе, луна растет, Инка говорит, при доброй луне по реке можно и ночью идти.

– Сколько же подняться хочешь? – спросил Данила, разглядывая пустой угол чертежа.

– Верст сто пятьдесят – двести хотя бы, налегке поедем, недели через две вернемся.

– В этих краях, парень, лучше не загадывать, – покачал головой Устин.

Вечером решали, кто поедет с Саввой. Собирался сам Данила, ясно было, что и Инка пойдет с оленями… Нужен был еще один человек, но Трофим, Устин и Никита – как раз те, кто пригодился бы, – вовсю занимались промыслом. Изрядно уже наловили, серьезные барыши подсчитывали. Василий прихрамывал, нога у него зажила, но от таскания бревен разболелась, временами и стонал по ночам. Он настаивал, что может ехать, на том и порешили.

Весь следующий день прошел в сборах – из покрывала большого чума сладили поменьше и полегче, на четверых. Василий осмотрел и подладил нарты. Постели, топоры, котел, харчи, оружие… Данилу слегка беспокоила незащищенность отряда. Кроме его карабина, только у Саввы была короткоствольная пищаль, но пятидесятник плохо себе представлял, что Савва ею воспользуется. В последний раз, когда отбивались от тунгусов, толмач и не прицелился ни разу. Хотя и особенного страха в глазах не было. Данила тогда не стал с ним разговаривать, стрелков хватало, а теперь думал. Не о тунгусах, но вообще. Те же волки – зимой могли быть опасны.

– Ты из пищали своей стрелял? – спросил толмача.

– Я хорошо стреляю, – ответил Савва, помогавший Василию гнуть разогретую в костре дугу нарты.

– Заряди-ка!

Савва ушел в избу, вернулся с пищалью и жестяной ладункой, в которой хранились готовые бумажные обертки в палец толщиной с навеской пороха и пулей. Данила смотрел с недоверием, даже и недовольно, дело это было новое, оно позволяло быстрее заряжать, сам же Данила заряжался по старинке – сыпал зарядцы пороха из берендейки. Савва надкусил обертку, отсыпал немного пороху на полку замка, остальное всыпал в ствол, прибил бумагу, как пыж, и дослал пулю. Действовал уверенно, его руки все знали. Утолок все забойником.

– В иноземцев приходилось стрелять?

Толмач покачал головой.

– А в зверя? В медведя?

– Зайца добывал, – равнодушно улыбнулся Савва.

Данила отошел на пятнадцать шагов и снежным комком нарисовал на камне круглую медвежью голову. Два уха, два глаза.

– Пали!

Василий с любопытством и явным переживанием наблюдал, как Савва поднимает оружие. Морщился, ожидая грохота. Толмач спустил курок, в пищали зашипело, пошел дымок, потом пернуло негромко, из ствола вылетела пуля и, словно плевок, упала в двух шагах. Савва хмуро присел, разыскивая ее в снегу.

– Сырой порох, однако, – заключил плотник.

Данила принес свою перевязь с деревянными берендейками-зарядцами, в пороховнице хранился более мелкий затравочный порох. Прочистил на Саввиной пищали запальное отверстие и снарядил все по-своему и своим порохом. Только пулю забил Саввину.

Толмач снова прицелился, Василий заткнул уши. Теперь грохнуло изрядно, звук вернулся откуда-то со стороны реки и полетел выше в хребты. Пуля попала в низ морды.

– Ты чего это, Данила? – настороженно улыбался Василий. – Воевать собрался?

– Ты тоже возьми себе копье у Никиты. Не гулять едем!

Вечером, однако, все поменялось. Устин с Трофимом заявили, что они поедут.

– Чего вы, добывайте, без вас управимся! – не соглашался Василий.

– Всех девок не перетрешь, всех соболей не переловишь… – Устин разбирал свои пожитки, откладывал, что возьмет с собой. – Сотню кулемок уже срубили, Никита тут сам справится.

– А Трофим?

– Трофим нужен будет, задержимся, хоть мяса добыть. Да и пес ночью посторожит. – Устин сел на лавку. – У меня уже у самого свербит, куда эти хребты тянут. Может, и правда Господа повидаем, как Тишка сказал.

– Типун тебе на язык!