Данила с утра ушел к могиле, разжег костерок на опушке. Там и сидел в одиночестве. Голова была пустой, простая мысль, о чем он никогда и не думал, всё оттуда вытеснила – у них с Иваном была одна жизнь, много-много лет одни радости и опасности… Простые мужицкие заботы друг о друге. Потому и понимали друг друга без слов – они были больше чем братья. И вот их зачем-то развели, он, Данила Колмогор, сидел у огня, а Иван Лыков лежал в ледяной земле. На реке Оленек, куда они вместе так стремились.

Данила поднял голову на крест – он и правда словно парил над обрывом.

Внизу через реку шли двое на лыжах, Данила пригляделся – Никита с Устином отправились по сети. Трофим тоже ушел нынче за своими соболями. Жизнь продолжалась без Ивана.

Савва, как обычно, сидел в чуме с бумагами. Приоткрыл вход, чтобы светлее было, и думал. Записи разговоров с промышленником Федором перечитал внимательно – тот про высокие хребты говорил, что надо преодолеть к Вилюю. По всему выходило, что они все же были на Оленьке, вдоль этих хребтов он и тек с запада. Обе Куонамки так же шли. Душа толмача начинала волноваться – хотелось точно узнать, как эти горы дальше тянутся. Высокие хребты, разделяющие реки, были для чертежа важнее самих рек, он уже и на бумаге их видел. Теперь лучше всего было бы подняться вверх по Оленьку верст хотя бы на сто – многое прояснилось бы.

Он нервно вставал, собираясь идти говорить с Данилой, но тут же садился: не надо было его сейчас трогать. Снова думал, воображал, что он с Инкой ездит на оленях, куда ему надо, и чертит… У него была целая стопа черновых набросков, достаточно и чистой бумаги, чернил и свечей, но чертить грань он не начинал. Чернила мерзли даже у огня, выходило очень грязно.

Савва убрал все в ларец и вышел из чума. Народ разбрелся, у костра сидел Василий с какой-то починкой, да Устин отмывал свою глиняную корчагу, которую очень берег, в ней он ставил тесто.

– Михайлу не видели? – спросил Савва.

– С Тихоном лес валят, – кивнул Устин на звуки топоров в лесу выше чума. – Монах часовню хочет ставить.

– Часовню?

– Ну.

– Нам же идти…

– Данила здесь хочет поминать Ивана на девятый день.

Савва стал подниматься натоптанной тропинкой. На большой ровной поляне часть деревьев уже срубили, стволы были очищены от веток и сложены друг на друга. Михайла, раздетый до рубахи, заканчивал обрубать очередное бревно. Закатил его на другие, уже готовые, и надел армяк. Из леса показался Тихон с комлем ствола на плече.

– Сколько же строить будем? – спросил Савва.

– Тихон пост на себя наложил: не уйду, мол, отсюда, пока часовню не поставлю. Мне аналой велел сладить. – Михайла достал курево. – Так, что ли, Тишка?

Снизу поднимались Василий с Устином и Инка.

– Зимовье здесь надо ставить, а не часовню! – Устин с утра спорил об этом с монахом. – Девять дней только восемнадцатого будет – ноябрь заканчивается, куда нам в эту пору идти? День уже короткий – чихнуть не успеешь! Скоро и вовсе полная ночь встанет!

Он помолчал, оглядывая мужиков.

– Зимовье поставим, в тепле будем, потом уж и часовню сладим.

– А на Лену когда же? – не понимал Михайла.

– К весне ближе! Здесь надо пересидеть худое время! Или я опять криво толкую?

– Все правильно, – поддержал Василий. – Зимовье рубить надо.

– Я не против, – спокойно сказал Савва, не веря своему счастью – сам мысленно уже поднимался по Оленьку.

– Надо с Данилой решать, – заговорил Михайла, выбивая трубку. – Захочет он два месяца здесь сидеть?

– Не два, а поболе…

Вечером Данила легко согласился, как будто и сам об этом думал. Все понимали: от Ивана ему неохота уходить. Стали обсуждать завтрашнюю работу, долго не могли уснуть. Понятное и знакомое дело взбодрило, устали уже от неопределенности последних дней и даже недель, когда приходилось идти, и идти не очень понятно куда, вслед за Саввиными гаданьями, которые не всегда и сходились друг с другом. Собирать ясак, пусть даже и силой, было намного проще.

Избу решили ставить просторную – две сажени на три, и еще лабаз для харчей. Одно было плохо – светало поздно, часов в девять, а в пять уже было темно. Данила в разговоре не участвовал, за передовщика всей рубки как-то само собой признали Устина.

Утром Устин сварил кашу из толокна, приправленную порсой и салом, поставил на стол:

– Все нам не нужны, – распоряжался предстоящей работой. – Ты, Трофим, ступай по своим делам. Никитка, по сети, видно, пойдешь?

– Пойду, не то вмерзнут.

– Ну-ну… – Устин остановился взглядом на толмаче. – Мха для конопати натаскайте с Тихоном…

– Он замерзший, как его… – Савва собирался плотничать, топор у Василия попросил.

– Ничего, я знаю, натаскаем, – согласился монах.

Поели. Тихон встал, крестясь, и начал молебен на добрую работу.

Темно еще было, когда поднялись на поляну, выбранную монахом для часовни, чуть только небесный свет забрезжил. Разожгли костер. Устин замерил торец бревна растопыренными пальцами:

– Такие чтоб были в комле, тоньше не рубите!

Мужики с топорами разбрелись по лесу и зазвенели промороженной древесиной. Вскоре первое дерево опасно закряхтело в темноте и стало валиться с громким морозным треском. За ним ухнуло другое, потом и третье. Стесывали сучки, отрубали нужный размер и тащили на поляну Устину.

На месте часовни, чуть глубже в лес, подальше от обрыва, и решили ставить зимовье. Монах не противился.

Когда рассвело, к вчерашним бревнам добавилось еще столько же. Устин выкатил самые толстые. Уложили их на землю, прикидывая, как встанет изба, и взялись вырубать чаши-замки и протесывать остро пахнущие смолой стволы. Устин размечал бревна чертой, чтобы плотно сошлись друг с другом, Василий с Михайлой тесали. Вскоре пришел Никита и тоже встал на укладку сруба.

Работников было много, лес под рукой, к обеду все нужные бревна, даже и с запасом, были стасканы. Два нижних венца будущей избы уже лежали связанные. Устин прошел, проверяя. Сработано было крепко, без щелей.

– Добро, конопать надо класть, айда обедать!

В темноте уже заканчивали, при свете двух костров. Семь готовых, проконопаченных мхом венцов вывели за день, невысокий Инка торчал из-за них одной головой.

Ужинали томленным в котле тайменем, почти на два пуда попался, был и второй такой же, но изорвал сеть и не дался в лунку, рассказывал Никита. Порыгивали сыто. Все были довольны плотной едой, но главное – спорой работой, день получился добрый.

– Лес здесь не шибко хоромный, был бы толще, под потолок подвели бы… – рассуждал Устин, черпая из котла кипяток.

– Венцы положить – самое быстрое. – Василий уже поел и устраивал себе постель. – Мы с отцом вдвоем без спешки за три дня сруб ставили.

– Из готовых бревен небось? Да день длинный!

– Это да.

– Чего на потолок-то насыплем? – спросил Михайла.

Это был нерешенный вопрос, обычно клали мох, сверху засыпали землей, но земли здесь было мало, больше камни, и все это было замерзшим.

– Плахи на мох положим… – рассуждал вслух Устин. – Придумаем, головой-то не только едят!

Он заткнул дымоход чума холстиной с сухой травой и полез в свой кукуль:

– Завтра пиво поставлю, хмель, солод есть, как раз к девятому дню поспеет. Дозволишь, что ли, Данила?

– Вари, – согласился пятидесятник.

– Холодно в чуме, не забродит… – раздался голос начавшего уже было храпеть Никиты.

– Куда оно денется, не впервой, поди, варим.

– Чем же сбраживать будешь? – Михайла тоже как будто не верил в возможность выпивки.

– Хлебной закваской да медом! Две корчаги сварю, сильно крепко не будет, но помянуть помянем.

Трофим пришел, когда все уже спали. Устин поднялся, поставил сковороду на горячие камни очага, выложил на нее куски таймешатины.

– Добыл чего?

– Соболюшку некорыстенькую.

– Чего так?

– Черкан за лосихой увязался, полдня проходили. Она с лосенком была, так и не далась. – Трофим бросил зипун на свою постель и сел к сковородке.

– С телятами они осторожные… – согласился Устин.

– В мороз сохатые за версту все слышат. Снег пойдет, тогда добудем. Лося много по речкам.

– А олени?

– Эти выше, на открытых долах пасутся, можно попробовать нагоном. – Трофим неторопливо прожевал кусок. – Куда как богатые места, Устин, и птицы, и соболя много. Пока снега не навалило, кулемки бы срубить.

– Ну и руби. Никита ниже по реке еще одну зимовальную яму нашел, сетей надо навязать… Дел хватает, слава Богу. Вон костье рыбье, отдай собаке.

На другой день вывели стены, стали прорубать окна и дверь, стелили потолок из плах. Из плах же и тонких хлыстов, что оставались от бревен, строили односкатную крышу. Ее можно было и не делать, зимой не особенно нужна была, но решили ставить избу по-людски, чтобы и другим досталась. Данилу с Саввой дразнили ярыжками, они делали самую грубую работу – клиньями распускали бревна по длине на две части – на плахи. Василий мастерил дверь, а Михайла взялся сложить печь. Они с Инкой бродили у ручья, выбирая нужные камни.

Савва гнал клинья вдоль бревна, сам приглядывался к сноровистой работе мужиков. Не торопились вроде, а дело двигалось споро. Одними топорами управлялись.

После обеда погода стала портиться, полетел снежок, подгоняя работников. Но этого и не надо было, работали в охотку.

На закате, прежде чем спуститься к чуму, сели перекурить над обрывом. На просторный Оленек щурились, внизу Никита, впрягшись в нарточки, возвращался от сетей. Опять тяжело тащил. Но больше оглядывались на избу. Один ее бок залепило летящим снегом, внутри же было сухо, хоть ночуй. Двери не хватало, потолок не утеплен, а крыша только начата… но ночевать уже было не хуже, чем в чуме. На пол тоже решили распустить плах, чтоб уж совсем по-царски было.

Вид избы давал спокойствие и надежность.

– Подал же Господь счастье православным! – довольно бурчал в рыжую бороду Василий, разглядывая общую работу.

– Чего ты? – не понял Устин.

– Кто еще за два дня жилье себе сладит?

– Не накаркай, еще провозимся.

– Все равно уже под крышей. Потому и бредем куда хотим! – Василий кивнул в сторону Оленька или куда-то еще дальше. – Так, что ли, Савва?

– Тунгусы чум быстрее ставят, – устало улыбнулся толмач.

– На чум шкуры нужны, много, ты их добудь, да обработай, да сшей… А нам только топор за поясом. Люди и не полезли бы в такую даль, как мы вот, коли не умели бы от морозов спастись. Что избушку, что коч сладить из чего Бог послал. Навычные, вот и так – идем куда глаза смотрят!

– В Якутский вернемся, – ухмыльнулся Никита, – воевода определит, куда тебе идти!

– Это вам, служивым, он указ, мы с Устином люди вольные.

– Ну-ну, блажить не вредно!

Трофим поднялся, когда все еще спали, напился холодной воды, взял заготовленную с вечера панягу и вышел из чума. Снаружи совсем отéплело, снег валил большими хлопьями – этой погоды он и хотел. Черкан уже ждал хозяина, они вчера на обратном пути молчаливо договорились с псом, что завтра найдут доброго сохатого. Пес это понимал, одобрял хозяина. Промысловик отряхнул лыжи, взял на плечо и стал спускаться к реке.

Сам соображал, куда двинуться. Следов лосей было немало, в основном у реки и по ключам, впадающим в Оленек, но стук топоров, скорее всего, поразогнал зверей. Решил идти наискосок на другую сторону Оленька, там, верстах в трех, была широкая низина, заросшая кустарниками, за ней болотистое озеро, в которое впадало много ключей. Места самые сохатиные, и таскать недалеко.

Оленек был с полверсты шириной, но из-за падающего снега Трофим не видел другого берега. Он вел Черкана на поводке, лед везде был прочный, без промоин, шли безбоязненно.

Трофим маленько горевал: стояло самое время, соболя было так много, как он и подумать не мог, и душа поскуливала о правильном промысле. Окажись он здесь один, в августе или хотя бы в сентябре, поставил бы себе небольшую зимовейку, нарубил бы кулемок соболиных и теперь ходил бы по путикам, проверяя ловушки. Между делом на еду себе и собаке добывал бы… Трофим невольно начинал улыбаться своим мечтам. Наверное, где-то на Анабаре и можно было сесть, да уж больно непростая река. Он никогда не сталкивался с немирными иноземцами. Бывало, что убивали промышленников в их угодьях, но кто разбойничал, поди знай. Трофиму не верилось, что иноземцы… Хотя и могли, не поделили чего-нибудь, люди есть люди.

Пересекли реку, двинулись вдоль берега и уже вскоре наткнулись на следы лосихи с двумя лосятами: звери переходили на другую сторону реки, к избушке. Трофим остановился, рассматривая слегка заметенные следы, давно ли они тут были, но пес натягивал веревку, стремясь вперед, весь его вид говорил, что он кого-то чуял. Трофим постоял, соображая, что лучше, но отпустил пса, и тот, мелькая бубликом хвоста, заскакал по снегу в сторону прибрежных кустарников. Притормозил на опушке, покрутился и исчез.

Следы большого сохатого были совсем свежие, недавно кормился на опушке, потом побрел в заросли ивняка. Промышленник поднял голову от следов, высмотрел проход в густых ивовых кустарниках и снял лыжи. Черкана пока не было слышно, только снег шелестел, опадая с кустов.

Он вошел в заросли, стараясь не сильно трещать, сам все слушал собаку. Вскоре кусты стали ниже и реже, впереди показался простор небольшого озера. Трофим снова надел лыжи и через полсотни шагов наткнулся на борозду лосиных следов, она тянулась краем замерзшей воды, по кочкарнику, рядом – собачьи поскоки. Пес всегда, как и положено, молча шел по следу, голос подавал, только когда настигал и начинал кидаться на зверя.

Лось спокойно шел с ночной кормежки краем, на лед не выходил. Трофим высмотрел, куда бы он мог направиться, и стал пересекать озеро наискосок. Лыжи, подбитые меховым камусом, скользили почти беззвучно, еще и снег валил, сохатый не должен был его услышать. На другом берегу снова нашел лосиные и собачьи следы, а вскоре услышал и глухой лай. Трофим замер, соображая, как лучше подходить, чтобы не одушить зверя, не дать ему о себе знать. Большие самцы не боялись собаку, иной раз и кормились, не обращая внимания на ее наскоки, но от незнакомого запаха человека уходили как ошпаренные. И три собаки не остановили бы. Трофим сделал небольшой круг, подгадывая идти против ветра, и, выбирая прогалы в ивняке, двинулся на лай.

Черкан орал в одном месте. Где-то в этих густых кустах стоит сохатый, понимал Трофим, – непросто будет, слава Богу, снег добрый валит. Когда до зверя осталось шагов сто, он снял лыжи, беззвучно воткнул их в снег и осторожно вошел в кусты. Торопиться нельзя было, он тщательно выбирал, куда ставить ногу, пробовал, нет ли под нею какого сучка или льда, потом так же щупал другой ногой. Лук наготове на плече, две стрелы в руке. Черкан лаял однообразно: гав, короткий молчок и дальше громче – гав-гав-гав-гав, четыре или пять раз. Трофим под длинный лай и шагал, пес обычно глушил зверя, в самую морду ему орал. Промышленник прошел полста шагов и понял, что Черкан, знающий о приближении хозяина, уже услышал его: лай стал дольше и яростнее. Трофим замер – не треснет ли ветка под копытом, снял лук, вложил стрелу и двинулся совсем осторожно, стараясь не цепляться армяком.

Первым он увидел пса, тот на мгновение мелькнул между кустами серым пятном – зверь был совсем близко. Сердце колотилось, как у неумного ребятенка. Трофим остановился, понимая, что слишком уж хочет добыть этого лося. Перекрестился трижды и широко, понуждая себя не торопиться. На поминки Ивану. Помоги!

Опять среди кустов в серой мути снегопада возник пес, замер, заливаясь лаем в сторону зверя. Трофим уже слышал сохатого, присел, напряженно высматривая, сделал еще несколько осторожных, но верных шагов, ноги должны были стоять твердо. Руки, ноги, все тело стало одним целым с его луком – ничего не должно было цепляться, в таких кустах все решалось быстро. Мозг раз за разом прокручивал картину – тень зверя, разворот, пальцы тянут тетиву, а глаз направляет стрелу и ловит нужное место на туше! Только не подшуметь!

Пес орал со всей уже злостью с другой стороны сохатого – лай несся прямо на промысловика. Бык затрещал в десятке шагов, Трофим уже хорошо слышал его запах – ни с чем не спутать! Большая темная тень возникла меж заснеженными кустами – пес столкнул зверя!

Сохатый, громко ломая сухой ивняк, небыстро и уверенно шел в сторону затаившегося стрелка. Трофим припал на колено и натянул лук. Сердце бухало, отдавая в голову. Только бы не свернул, молил Бога. Огромные рога выплыли из-за ближайшего куста, голова, шея… с глухим хищным звуком сорвалась тугая тетива, зверь вздернул голову – стрела торчала из шеи, развернулся и, не разбирая дороги, бросился от Трофима, следующая стрела ударила в затылок, третью Трофим выпустил уже наугад через кусты.

Машинально натянул лук с новой стрелой, но тут же опустил. Замер, слушая треск удаляющегося сохатого и лай собаки. Стрелы легли неплохо… Или напакостил? Руки подрагивали. Трофим вернулся за лыжами и пошел по следу. Крови от его больших трехгранных наконечников с острыми краями было много, бык ломился по кустам, не разбирая дороги, – верный знак, зверь бит, куда надо и должен лечь. Собачий лай впереди смолк, Трофим остановился, переводя дыхание. Черкан никогда не лаял на упавшего зверя.

Огромный бык лежал, завалившись на кусты, голова запрокинулась и опиралась на тяжелые лопаты рогов. Жизнь из него ушла. Черкан уже без особой ярости трепал его заднюю ляжку, выдирал клочья темной шерсти. Трофим подошел, сел прямо на зверя, унимая волнение. Повезло с сохатым, и трех часов не ходил. Стрела в шее была сломана, один обломок торчал, вторая хорошо угодила в затылок, не в хребет – тогда бы он сразу упал, – но рядом, она-то и остановила быка. Этой стрелой, с темным орлиным опереньем, он добыл немало – давно она у него жила, все древко пропиталось кровью. Счастливая была стрела. Трофим перекрестился, устраивая ее в саадак.

Он вспорол брюшину, выпустил парящие кишки, взял Черкана на поводок и отправился своим следом обратно.

Только к вечеру разделали с Инкой тушу и перевезли на оленях к избе. Пудов двадцать вышло.