Савва всю пургу засыпал и просыпался с одной свербящей мыслью – Куонамка здесь явно начала поворачивать на запад, и на этом переходе мог быть приток Куранах. Беспокойство, скорее всего, возникло из-за пурги, от невозможности что-то делать, но на третий день он уже как следует побаивался не найти речку, ведущую на Оленек. Он хорошо помнил свои записи – по Куранаху надо было подняться сорок верст и потом снова искать выход с него… До Оленька там останется верст тридцать.

Если сейчас промахнуться и уйти не по Куранаху, а по другой речке, а потом еще раз промахнуться…

У Саввы была только эта сказка промышленника. Когда он его слушал, не особо беспокоился – если по Куранаху ходят тунгусы и казаки, то какие-то следы ночлегов или просто костров обязательно будут в устье. Теперь же всё замела пурга, даже и затеси на стволах деревьев. Подошел к Даниле:

– Надо левой стороной ехать… Все речки будем смотреть!

Данила поднял на толмача опухшие от долгого сна глаза. Кивнул, не очень понимая его муки, и продолжил увязывать постель. Двинулись. Небо было серое, в тучах, но временами становилось как будто посветлее. Морозец хорошо прихватывал. Олени, оглашая реку резвыми скрипами полозьев, волокли нарты по крепкому насту. И для лыж была самая погодка, усы и бороды людей обмело седым инеем. Вскоре, однако, втянулись, и от трехдневного безделья не осталось следа.

По пути осматривали небольшие ключи и притоки, они были безжизненные, только к обеду слева пришла первая большая речка. Савва достал маточку. Куонамка текла не на запад, как объяснял промышленник, но на юго-запад, речка же шла на юг – туда, куда им и надо было. Смущало, что в ней почти не было воды – между камнями сочилась.

Осмотрели опушку леса, нашли несколько пеньков от давно срубленных деревьев. Савва с большим сомненьем разглядывал безымянную пока речку.

– Не знаю, Данила!

– Чего?

– Куранах должен быть больше, издалека бежит…

– Я схожу гляну тропу. – Трофим отвязал пса от нарт и направился в лес.

– Еще бы верст десять-двадцать проехать, вдруг большой приток будет? – Савва все смотрел с недоверием.

Стали готовить еду и поднимать чум. Когда закончили, вернулся Трофим.

– Тропу недавно, этим летом подновляли, – рассказывал, снимая верхнюю одежду. – Казаки ходили или промышленники.

– Почему казаки? – спросил Савва.

– Нетолстые стволы топором, одним ударом рублены… Тунгусы пальмой просекаются, той не сразу свалишь, – объяснил Трофим. – С Руси люди шли, без оленей, на себе все тащили. Или оленей в поводу вели, с нартами там не пройти.

– Ты все сомневаешься? – Устин, отклоняясь от дыма, ворожил над котлом, похлебку готовил.

– Уйдем не по той речке, долго будем кружить… – Савва пытался вообразить себе неведомый путь, казаки и промышленники обычно пользовались тунгусскими тропами, поэтому и ждал, что к Оленьку поведет проторенная аргишница.

– Когда вожа нет, всегда так, бывает, и покружишь! – заговорил спокойно Иван, нащупывая кисет. – Надо налегке тот Оленек разыскать.

Устин вытряс остатки гороховой муки в закипевшую воду.

– Все, гороху больше нет, спать теперь не так вонько будет! – Он помешал в котле. – Зачем нам всем дальше идти? Савва с кем-то до Оленька дойдет, грань ясна будет, чего еще?

Все молчали, понимая, к чему клонит Устин.

– Так и будем шарахаться?! У нас хлеба на два месяца осталось, а на Анабаре и рыба добрая, и зверь есть… Надо возвращаться к карбасу, там избу рубить.

– Ты уже это предлагал, Устин. – Савва повернулся к Даниле. – Раз уж мы здесь, чего же возвращаться?

Колмогор молча курил трубку.

– Жрать чего будешь?! – Устин глядел на толмача как на неразумного. – Морозы добрые встанут – из чума носа не высунешь! Ты в лесу – ни уха ни рыла, а за всех решаешь!

– Если мы распишем путь на Лену, – Савва встал с досады на Устина, что опять заводит тот же разговор, – наш чертеж в приказной избе хранить будут! Возьми и гляди! Люди уже не будут гадать, так вот, как мы сейчас!

– Ей про лепешки, она – не продерешь ли! – начал злиться Устин. – Сдуру можно и хрен сломать!

– Чего ты бздишь, Устин! – Михайла сидел у самого огня и резал ножом какую-то фигурку из деревяшки. – По Оленьку и в Якутский скорее попадем. Так ить прямее! Так, что ли, Савва?

– Прямо, Михайла, только ворона летает! – Устин помолчал. – Как следует хлебнем, если дурьмя полезем!

– На Оленек пойдем, – спокойно заговорил Колмогор, выбивая трубку. – Федор сказал, там и промышленники, и тунгусы есть, а зверя и рыбу всяко сыщем. Завтра эту речку разведаем.

Утром собрали с собой харчей на неделю, уложили в сумы. Ждали Инку, он проснулся первым, привел оленей, сам верхом на любимом своем вожаке куда-то исчез. Выпили еще дымного кипятку, начали уже гадать, куда он делся, как явился тунгус. Солнце уже начало подниматься над лесом.

– Инка тропа нашел! – улыбался умными щелочками глаз.

– Чего ее искать, вон она! – Устин, недовольный задержкой, начал было навязывать сумы на оленей.

– Зачем олень клади?! Нарта клади! Инка добрый путь нашел! Тунгусы не здесь ходи, там ходи! – Он показал вниз по Куонамке. – Весь аргиш[85] нарта тащи!

Все смотрели с недоверием, особенно Савва, – Инка этих мест не знал, а казачью тропу терять не хотелось. Заговорил с Инкой по-тунгусски. Стал объяснять про Оленек, тунгус согласно кивал, он все отлично понимал.

– Надо его послушать, – вмешался Трофим, надевая лыжи. – Тунгусы в лесу как дома.

Вчетвером двинулись за Инкой, он повел вниз по Куонамке. Через полчаса он свернул к лесу и остановился на опушке. Одна из лиственниц была засечена пальмой, в засек была засунута скрученная кольцом ветка. Инка снял ее и стал считать зарубки:

– Тунгусы здесь жил, четыре чума ставил. Все туда ушел. Далеко! – Он показал на другую ветку, она была засунута в зарубку над первой.

– Почему далеко? – Савва глядел внимательно.

Инка перешел на родной язык и терпеливо объяснил знаки, оставленные тунгусами: если ветка лежит наискосок и вершинкой вверх, значит, ушли далеко. Если бы переходили близко, оставили бы зарубки, сколько хотят сделать дневных переходов.

Тунгусская тропа была хорошо прорублена, олени, запряженные в нарты, свободно проходили везде. В узких местах нарты бились о деревья, раны на них затекли смолой – старая была дорога, не один десяток лет ею пользовались.

К обеду Савва начал сильно сомневаться. Тропа все время петляла, выводила на обширные поляны, которыми было удобно ехать, но маточка показывала, что они сильно отклонились на запад и уже явно были не в той пади. То есть ехали не по той речке!

– Куда же эта тропа ведет? – спросил Инку.

– Не знаю. – Инка был чем-то доволен, может быть, тем, что стоял на путях своих вольных сородичей и дышал вольным воздухом своих гор. Сейчас не его везли, а он сам выбирал путь для всех. – Вперед ходи надо, там все понимай! Тунгус здесь зачем просто так ходи?!

Все стояли слегка озадаченные. Оставалось положиться на уверенность Инки, да и Трофим спокойно рассудил, что дорога так может идти.

Только на другой день, поднявшись на невысокий перевал, увидели сверху их речку. Перекусили на берегу и меньше чем через час уже ехали тундрой. На юг, как им и надо было. Снега здесь сдувало ветрами, олени бежали легко. Савва не понимал, как Инка – он ехал верхом – выбирает дорогу в этом открытом, слегка всхолмленном просторе, и все время поглядывал на маточку. Тунгус же уверенно погонял оленя. Забрались на бугор и увидели камни, сложенные кучкой. Инка слез с оленя, расковырял камень из-под снега и, что-то пошептав, положил его сверху.

С бугра хорошо было видно, что далеко впереди поперек их пути обнадеживающе темнеет широкая лесная полоса – явно речная долина. За ней поднимались высокие горы.

Начинало смеркаться, когда их оленья тропа, преодолев несколько распадков с речками и ручьями, спустилась в пойменный лес и вскоре выбралась на открытое пространство широкой заснеженной реки. Хорошо уже окоченевшие, вылезли из нарт. Было тихо, все вокруг погружалось в сумерки. Река перед ними была больше Куонамки и больше Анабара.

– Оленек?! – щурился Данила на скалы другого берега, до них не меньше чем полверсты было. Повернулся к Савве. – Добрались!

– Ничего другого тут не может быть… – напряженно вглядывался в реку чертежник. – Не должно быть.

– Ну тогда Вилюй! Тоже не худо! – Пятидесятник глядел весело, но и с уважением.

– Нет! Оленек должен быть! – Савва наконец улыбнулся и потер варежкой застывший нос.

Трофим тоже улыбался, Инка о чем-то оживленно разговаривал с оленями.

Ночлег готовили в темноте. Примораживало крепко, поэтому балаган поставили получумом, разожгли огонь, попили кипятку с сухарями и сушеной рыбой и стали устраиваться. Было тесно, Трофим с Инкой тут же заснули сидя, Савва же все время просыпался от холода, подбрасывал дров и снова думал, мыслей было много. Так и дремал вполглаза. Данила завозился рядом, высунулся из-под одеяла:

– Не спишь?

– Нет, – шепнул Савва.

Данила скинул одеяло и достал табак. Савва сидел, уткнувшись взглядом в костер.

– О чем думаешь?

– Неловкий я в лесу… И половины того не могу, что мужики умеют. Они нигде не пропадут.

– И чертеж они могут?

– Ну, – усмехнулся Савва.

– Все они понимают, слышал бы, как Фома Черкас твои чертежи мангазейским расписывал.

– Устин не хочет дальше идти. Места на Анабаре богатые, а в Якутском ему что? – Савва помолчал, разглядывая огонь. – Скоро морозы начнутся, а идти еще, может, и тысячу верст. Может, и прав Устин, что я тут…

– До морозов надо успевать, к концу ноября на Лене будем.

– Кто это знает? – Савва все думал о чем-то своем. – Повезло сейчас, был бы это не Куранах, впустую проходили бы.

– Значит, кто-то нам помогает. – Пятидесятник зевнул, окончательно просыпаясь, и кивнул на черное небо. – Давай-ка расшевели костер, поедим да собираться станем.

– Спать не будем?

– Да вроде подремали малость.

Олени уверенно бежали своим вчерашним следом. Впереди Инка верхом, с невьючным оленем в поводу, за ним нарты Трофима со всей поклажей, последними ехали Данила с Саввой в одних нартах. Инка на остановках менял самого уставшего оленя на свежего, и уже к полудню добрались до места их ночевки. Это было больше чем полпути, до Куонамки оставалось верст двадцать. Узкая пешая тропа вела отсюда вдоль берега, тунгусская же чистыми полянами уходила в сторону, к перевалу. Мело, но видно было неплохо, решили ехать одним днем.

На реку выбрались уже в полной тьме. Двинулись берегом в сторону устья Куранаха. До него было версты три, чуть больше, но олени так устали, что начали обессиленно ложиться на снег. Выбрались из нарт и пошли пешком.

У Саввы от бессонной ночи и голода разболелась голова. Каждый шаг отдавался болью. Время от времени снимал шапку и варежки, запихивал их за пазуху – холод отвлекал. Останавливались отдохнуть, олени тут же ложились и даже головы опускали на снег, мужики тоже падали на нарты, только тунгус не присаживался, певуче разговаривал с животными, подбадривал.

Савва не знал, сколько прошло времени, когда впереди услышал радостный, с подвизгиваниями лай Черкана. Встали, прислушиваясь.

– Знает, что хозяин идет! – устало улыбнулся Данила.

– Ветер от нас… – Трофим соскреб с усов сосульки. Повернулся к Савве. – Ты как?

– Живой… – шепнул толмач. – Олени пса услышали и уже не ложатся!

– Что? – не понял Трофим.

– Как и выдержали… – шевельнул Савва одними губами.

В чуме, однако, им не особенно обрадовались. Иван второй день лежал больной, еда в нем не держалась. Тихон от него не отходил, заваривал своей травки, иногда они о чем-то разговаривали негромко, в другое же время монах просто сидел рядом. Один Иван и улыбнулся, услышав голос Данилы.