Утром отстояли службу, Федор усадил всех за стол, рад был, как дитя, – настоящий монах в рясе читал молебствие у него в зимовье. Все бормотал слова из чтения:

– «Величай, душе моя, к Иисусу Христу молебницу о нас, Богородицу Марию». Так и есть – молебница за нас!

После службы позавтракали и стали собираться.

– Верст с двести вам идти, может, чуть поболе, – объяснял Федор перед самым выходом. – Как река поворачивать начнет… – Федор задумался. – Или еще прямо идет – хорошо не помню. Там с левой руки приток подойдет, Куранах называется. Вам по нему верст тридцать-сорок надо подняться, он тоже на запад начнет сворачивать, вот тут вам с него уходить и дальше прямо на юг держать. Там ближе всего к Оленьку будет.

Федор стоял, обдумывая свой рассказ. Савва просматривал записи, что сделал раньше.

– Да найдете, чего там мудреного. – В голосе передовщика, однако, не было уверенности. – Затеси смотрите! Костровища где старые…

– Промышленников не будет дальше? – спросил Данила.

– В той стороне нет.

– Как этот Куранах от других притоков отличить? – Савва перевернул листок. – Какой он в устье? Может, в скалах приходит?

– Сам я по нему не поднимался, мимо проплывали, обычным руслом впадает… неширокий, но и не ключ. Речка.

– Ну, бывай здоров, Федор, – подал Данила руку. – Спасибо за хлеб-соль!

Отдохнувшие олени и люди бежали весело, мороз покусывал щеки, но беззлобно, а на солнце так и вовсе было тепло. Куонамка везде уже замерзла на плесах, на перекатах же еще шумела. Причудливо обливала и морозила камни, и они сверкали на солнце. Верст через десять по противоположному берегу началась очередная каменная стена, конца ей не видно было. Мужики любовались Божьим деяньем, подпиравшим синее небо, ухали в ту сторону, скалы отвечали двойным и тройным эхом.

Так и двигались. Останавливались на обед, давали отдых оленям, сами перекусывали. Места для стана выбирал Инка. Выпрягал оленей и уводил кормить. Остальные ставили чум, готовили дрова и ночлег. Стряпали. Мороженая рыба кончилась, ловить ее стало сложнее, варили из сухой юколы, которой угостили тунгусы.

На пятый день пути небо с утра стало затягиваться тучами. Когда выходили, полетели снежинки, редкие пока, но мороз отпускал, и все шло к непогоде. Вскоре и лыжи отяжелели, да и олени пошли медленнее – мокрый снег набивался в нарты, приходилось останавливаться и чистить, все поглядывали на небо. На очередном перекуре заговорили, не надо ли уже искать стоянку, но Данила с Саввой настаивали идти.

Тронулись и вскоре в полынье ниже переката увидели оленя. Трофим с Устином, схватив луки, пошли к нему, зверь заволновался, попытался выбраться на лед, но не смог. Встал, уставившись на людей. Его сбивало течением. С морды и рогов текла вода.

– Идем, он давно уже тут стоит! – настаивал Устин.

– Убьешь, его под лед затянет!

Они стояли недалеко от зверя. Остальные наблюдали поодаль. Привязанный пес Трофима, как обиженный щенок, скулил на всю реку.

– Надо веревку накинуть, – соображал вслух Трофим.

– Ближе не подойти, лед херовый!

Зверь забился изо всех сил, снова выскочил передними копытами на лед, но только проломил немного, замер, тяжело дыша и глядя на людей. Добытчики стояли в нерешительности, лед под ними был тонкий. От каравана отделился Инка. Уверенно шел с маутом[83] в руках, забирая выше зверя. По льду двинулся осторожнее, прислушивался к своим шагам. До оленя оставалось шагов десять-пятнадцать, когда лед под тунгусом стал прогибаться.

– Не ходи! – в один голос заорали Трофим с Устином.

Инка широко размахнулся и бросил маут, кожаная петля, не долетев совсем немного, с плеском упала в воду рядом с животным. Он бросил еще раз, и рога оказались в петле. Тунгус побежал к берегу, распуская маут.

На нартах громко хвалили смелого парнишку и издевались над лучниками. Двумя стрелами добыли оленя, вытащили на прочный лед и стали разделывать. Инка на опушке разжег высокий костер, бросал в него кусочки жира, задабривая духа реки, поймавшего им зверя.

Мясо было кстати, ради такого дела решили остановиться пораньше. Да и погода вроде хуже не становилась. Так и мело помаленьку.

Они прошли еще верст пять. Инка неожиданно повернул караван по руслу сухого ручья и стал углубляться в лес. Животные заспотыкались, под снегом были большие камни, тунгус взял за узду передового оленя и повел его, выбирая путь. Савва догнал:

– Чего свернул?

– Большая пурга идет, – ответил Инка спокойно, но его узкие глаза глядели настойчиво. Такое редко бывало.

Савва недовольно глянул на небо, оно было пасмурное, но не предвещало ничего особенного. Подошли остальные.

– Пурга долго будет, в лес уходить надо, – показывал тунгус вверх по ручью.

– Похоже, и правда задует, – согласился Устин. – Пусть делает как знает.

В лесу было потише. Инка постоял, наблюдая за небом и тем, как крутит ветер, и указал место для чума. Сам стал распрягать животных. Занялись привычной работой: кто-то расчищал лыжами снег под чум, другие валили сухие деревья на дрова. Пока готовились, ветер усилился, едва справились с рвущейся из рук ровдугой.

Все так были залеплены снегом, что не узнавали друг друга. Отряхивались и нагибались в низкий вход. Развязывали пояса, раздевались. В чум заглянул Инка:

– Давай нада дрова бери! – сказал по-русски.

– Что? – по-тунгусски переспросил удивленный Савва.

– Нужно еще дров и большие камни для очага. – Инка застеснялся и перешел на родной язык. – Долго сидеть будем!

– Сходим, коли кончатся, в лесу-то, не в тундре… – Никита уже снял доху.

– Ветер худой идет, чум надо снегом засыпать! – настаивал Инка. – Мусун ветра ленивым беду посылает!

– Кого говоришь-то? – не понял Никита.

Савва переспросил Инку, тот впервые упомянул в разговоре своих духов. Инка внимательно посмотрел на Никиту и объяснил:

– Мусун – дух-хозяин. У реки есть мусун, у озера, у огня. Мусун говорит огню: гори, и он горит! – Инка был очень серьезен. – У чума тоже есть мусун, нельзя его злить!

Послушались тунгуса, принесли еще дров, завалили низ чума камнями и снегом на аршин от земли, обставили нартами. Пока работали, ветер разошелся, несмотря на укромное место, валил с ног, казалось, что он падает на их поляну прямо с неба. Из-за снежных вихрей уже и непонятно было, где верх, где низ. Инка действовал шустрее других, показывал, как лучше сложить дрова, заставил всех занести лыжи в чум, чтобы потом не искать, и взять харчей на несколько дней. Когда все сделали, уже стемнело.

Развели огонь. Инка сам сложил очаг из больших камней, щедро подбросил смолистых листвяшных дров. Затрещало, дым вскоре вытянуло, а огонь поднялся, освещая уставшие мокрые лица мужиков. Все покряхтывали, морщились от тепла и невольно прислушивались к дурному вою ветра снаружи. Особенно к его диким порывам. Казалось, что и чум пошатывает.

– Не случалось у вас, чтобы ветром опрокинуло? – спросил Савва серьезно.

– Плохой тунгус беда знает, – опять ответил Инка по-русски.

Мужики заулыбались. Больше же всех был удивлен Савва. Он видел, что Инка неплохо понимает русскую речь, и пытался его учить, но тот неохотно выговаривал русские слова. Стеснялся.

– Ты когда же выучился? – спросил Иван, закуривая трубку.

– Долго килёдка сидел! – развеселился чему-то Инка, может быть, тому, что сейчас он не в колодке.

– Учись, Тишка, тунгус в тюрьме выучился, а ты вольным среди них жил и не можешь! – заржал Никита.

– То Савва ему разъяснял… – улыбнулся Тихон. Он стоял возле огня, сушил полы рясы.

Устин пристроил на очаг котел со снегом и стал нарезать в него куски оленины. Чум хорошо согрелся, уже и снизу не холодило. Инка сбегал проверил оленей. Вернулся довольный:

– Добрый олень тунгус давал!

– Чего они там? Мох копытят али в затишок легли? – спросил Михайла.

Инка не понял, Савва перевел.

– Олени в пургу не едят. От ветра прячутся.

– А если три дня дует?

– Три дня не едят! У нас добрый олень! – подтвердил Инка по-русски. – Совсем умный!

– Ну слава богу! – Устин развязывал мешочек с толокном. – Я вот с оленями могу обходиться, и запрячь, и кормовое место им найти… Где олень пойдет, а где нет, тоже знаю, а так вот, чтобы к зверю в душу заглянуть… Это надо тунгусом родиться. По мне, так из всех иноземцев тунгусы самые умные!

Он отсыпал толченое зерно в большую миску, подумал и добавил еще горсть.

– Они оленей за братьев своих считают! – серьезно пояснил Трофим.

Савва переводил Инке.

– Мой брат – тунгус, олень – мой друг! – важно разъяснил тунгус. – У оленей разная душа бывает, один – дурной, как пьяный казак, другой – гораздо умный, а еще другой – вор, работать не любит! Доброму оленю в глаза посмотришь – в душе тихо бывает! – Инка подумал и продолжил: – В олене большая сила! Бог Буга все вокруг сделал, небо сделал, лес, горы, оленю все это рассказал! Олень лес и горы лучше тунгуса знает! Его всегда слушать надо!

– Как же вы их режете? – спросил Васята.

– Олень – добрый! Одежду тебе дает, еду дает, путь дает! Все дает, нет оленя – нет тунгуса!

– Хлеба у нас негусто, Данила… – Устин высыпал толокно в закипавшую воду.

– Мяса добудем.

– На ходу трудно… С этим вот повезло… – Устин подбросил дровишек под котел, вареным мясом пахло уже на весь чум.

Утром проснулись всё под тот же дурной вой пурги. Кто-то еще храпел, кто-то покряхтывал, не желая выбираться из нагретой постели. У очага возился Васята, разводил огонь. Поднялся и Трофим, натянул унты, доху поверх армяка и, отрезав кусок юколы, стал развязывать вход. Завалило так, что еле выбрался наружу. Их поляну было не узнать – нарты, уложенные с наветренной стороны, едва торчали из снега. За пургой не видно было деревьев, Трофиму на миг показалось, что они снова вернулись в безлесую тундру.

– Черкан! – крикнул, заслоняясь от пурги и не слыша своего голоса. – Черкан! Черкан!

Возле входа зашевелился сугроб, оттуда показалась серая морда с комками снега между ушами и на носу. Пес отряхнулся и, с благодарностью глянув на хозяина, взял юколу.

Проспали целый день, не стали и обедать, вечером уселись вокруг котла. Хлебали настоявшееся варево из оленины. Принюхивались к кислому запаху квашни, что поставил Устин.

– Завтра лепешек в дорогу напеку…

– Я как-то больше двух недель сидел под пургой. – Иван облизал ложку и сунул к себе в торбу. – Тюленей шли промышлять, а тут север задул. На острове под балаганом из паруса маялись, дрова кончились, так малый весновальный карбас изрубить пришлось. Едва дотянули до доброй погоды… Морды от сна так затекли, что не узнавали друг друга.

– А меня раз в пути застала… В тундрах, нигде не спрятаться! Нарты да собак пяток! – Устин собрал в миску обглоданные ребра, протянул их Трофиму. – На-ка, Черкану! Еле тащимся, ветер все сильнее, снег повалил – ничего не видно! – Устин замолчал, припоминая. – То ли Бог сжалился, то ли собаки поняли, что нам кирдык приходит. В тундре снега немного, не закопаться, так они меня к какому-то озерку приволокли. А там и кусты, и снега по пояс. Нарты поперек ветра поставил, яму вырыл, ну и залег. Собаки тоже в снег закапываются, ко мне поближе лезут, я одну прогоню, с другого бока другая ползет!

– И спал бы с собакой – все теплее! – волновался Васята.

– Да ну! В снегу одному ловчее. Не холодно. У меня с собой кукуль олений был. Так и замело.

– Сколько раз такое слышал… А как же дышать? – спросил Савва.

– Да уж не задохнулся. Когда дышать нечем, всяко проснешься!

– И долго ты так?

– Нет, на другой день стихло к обеду, будто и не было ничего.

– Инка, а ты, когда пурга, что делаешь? – обернулся толмач к тунгусу.

Инка на коленке, подложив дощечку, ловко резал шкуру добытого оленя на тонкие полоски, по кругу резал, и полоски-бечевочки получались очень длинные. Собирался веревку плести.

– Дюкча[84] сижу.

– А если поехал куда-то далеко без чума, а погода испортилась? Пурга поднялась?

Инка отложил работу и посмотрел с недоверием:

– Зачем без чума поехал? Совсем дурень худой?

Все рассмеялись.

– Они тут родились, у них и дела самые простые, и время по-другому бежит, а православному мужику Бог смекалку дал да терпенье. Сколько раз такое видывал – конь не выдерживает, встает, а то и падает, собаки ложатся, а мужик без жратвы и без отдыха бредет помаленьку. Как и жив, непонятно, глядишь, и приволокся.

– Не накаркай на дорогу, Устин, – перекрестился, позевывая, Иван.

Утро следующего дня не принесло ничего нового, все так же выло за нетолстыми стенками тунгусского жилища. Поели Устиновых лепешек и опять завалились. Так и ночь наступила, а тише не стало. Все бока уже отлежали.

Пурга как начинается, так и уходит. Утром в чуме стояла непривычная тишь.

Инка выбрался из кукуля, оделся и развязал вход. Редкие снежинки медленно падали с пасмурного, едва начавшего светлеть неба. Черкан ткнулся ему в ноги. Инка привычно погладил умную собачью морду и направился в лес. Примораживало как следует, и без того крепкие снежные надувы прихватило коркой. Лес было не узнать, снег налип с наветренной стороны, и стволы лиственниц строго пополам были разделены на черное и белое.

Вчера вечером он перегонял оленей в небольшую лощинку, прикрытую от ветра густой ольховой порослью, но сейчас здесь были только два быка – позванивали в нетерпении колокольцами на шеях: он их привязывал, могли убрести далеко и увести за собой других. Инка отвязал оленей и повел в сторону Анабара, оттуда доносились глухие звуки жестяных колокольцев.

Олени копытили мох на тундряном берегу, здесь продувало и снега было немного. Тунгус достал кожаный мешочек с серой соленой землей, что дали тунгусы.

– Мок-мок-мок! – позвал и погремел мешочком с привязанным бубенцом.

Животные и без того уже шли к нему за привычным утренним угощеньем. Распихивая друг друга, тянули мягкие теплые морды и языки. Инка кормил, гладил мощную шею вожака и благодарил Сэвэки – духа-хозяина Верхнего мира, что сохранил животных. Сэвэки был добрый дух, никогда не оставлял людей леса и их животных.