Через три дня пути, дело шло к вечеру, издали разглядели как будто бы большую избу прямо над берегом. Не камень ли, гадали, но, когда подошли ближе, ясно увидели и баню, и амбар, и огромную поленницу. Услышали и знакомые звуки – кто-то колол дрова.

Это был невысокий немолодой, но и не старый еще мужичок. Звали его Федор, с живым и открытым взглядом, он был передовщиком ватаги. Восемь его ватажников ловили сейчас соболей по окрестным речкам.

– Ночуйте у нас! – радовался людям промышленник. – Места всем хватит! Издалека бредете?

– Из Якутского! – ответил Данила.

– Ого! – удивился Федор. – Не бывало еще оттуда, оленей в загон пускайте, с нашими-то не перепутаем, рыбой их покормлю…

Изба была с низким потолком, но просторная. Большие нары, человек на десять, большой стол и лавки. Вместительной была и баня, решили остаться на пару дней – помыться, починиться-подлататься. К ночи с обхода ловушек пришел Иван, сын Федора. Такой же приветливый, с редкой светлой бородкой. В этом главном зимовье они жили вдвоем, остальные промышляли соболей и лисиц по своим угодьям и жили по своим избушкам. В ватаге было трое сыновей Федора.

На другой день Василий с утра занялся баней. Вымел ее, обмел стены от копоти и затопил очаг с камнями. Стал таскать воду деревянными шайками. Хозяйство у Федора было доброе – всего в достатке, баня из доброго леса и тщательно проконопачена. Большая бочка для воды, даже шаек для мытья чуть ли не десяток. Василий оценивал все плотницким глазом, похваливал.

– А чего же… – радушно улыбался Федор. – Третий год тут промышляем, мужики уйдут по кулемкам, я на хозяйстве. Мало-помалу все и сладил.

– И бочки сам клепал?

– Невелика премудрость…

– Я сколь лет плотничаю, ни разу не пробовал. Клепки из лиственницы?

– Все из нее, тут другой хвои не сыскать.

Подошел Савва, слушал разговор мужиков, когда Василий ушел за водой, подсел к передовщику и стал расспрашивать, как заходили в эти места, сколько шли и как груз заносили. Федор охотно отвечал, ждал, пока Савва запишет. В нем вообще не было настороженности.

– Что думаешь, как нам лучше на Лену выйти?

Федор задумался, соображая.

– Вот тут, милый, я тебе не помощник. Не бывал в ту сторону ни разу. Мы по Малой Куонамке заходили. – Он посмотрел на реку. – Она с запада, получается, бежит. А Лена – та на востоке! Не бывал.

Савва оторвался от своей книжицы и посмотрел на Куонамку. Река текла почти строго с юга на север. Федор увидел его сомнения:

– Верст двести по ней пройдете, и она начнет загибать, а потом и прямо на запад потянет. Оттуда мы и шли.

– А на Оленек переходы знаешь?

– Знаю, как не знать, ходят люди и на Оленек, рассказывали.

Савва сидел в задумчивости. Василий пришел с водой и, пригибаясь от дыма, что выползал в волоковое окно, но большей частью в дверь, исчез в бане.

– А на Вилюй? – прищурился чертежник с особым любопытством. – Знаешь такую реку?

– Слышал, как же, люди и там промышляют… А на что он тебе?

– Нет ли туда зимних путей? Если бы мы на Вилюй перешли… Погоди-ка!

Савва ушел в избу и вскоре вернулся со своим ларцом. Достал небольшой чертеж.

– Гляди, как я думаю. Вот Лена, вот Оленек и Анабар… Похоже?

Федор приглядывался, осторожно улыбаясь.

– Не знаю, я, парень, не видывал такого… Мы путей-то не пишем. Если уж где прошли, там помнишь, конечно… Затеси оставляем.

– Ну как же? Вот Анабар, вот Куонамки идут. Так ведь?

– Это да, – кивнул, подумав, промышленник. – А тут у тебя вроде Хатанги-реки…

– Ну! – обрадовался Савва. – А это Лена!

– Я сам там не был, ну коли ты был… – Федор рассматривал чертежника с уважением, а больше с недоверием.

– Получается, Вилюй где-то вот так должен течь! – Савва провел пальцем по пустому краю бумаги и строго уставился на передовщика.

Федор надолго задумался. Бороду почесывал. Поднял на Савву умный взгляд:

– По моему разуменью, Вилюй тот сильно дальше! Если к нему идти – горы надо будет переползти высокие. Далеко он, однако.

– Конями сколько идти отсюда? Недели три? Больше?

– Не знаю… – Федор качал головой, уставившись на речку. – И не пытай! Мы на лодках да пешие ходим… Но про горы все говорят. Месяца за два, за три, может, и доберешься.

– С чего же ты взял, что так далеко? – Савва явно был недоволен расчетами передовщика.

– С людьми разговаривал, промышленников немало по лесам бродит. Вон и Яков, что на Яков-реке сидит, он на Вилюе промышлял в прежние годы. Ты чего же его не расспросил?

– У того Якова правду клещами не вытащишь. – Савва стал складывать ларец.

– Так я тебе скажу. Яков с сыном, когда сюда шли, на промысел опоздали! Вышли с Вилюя в середине лета, а пришли – здесь уже снег лежал сохатому по брюхо! Сам он мне рассказывал. Они, конечно, со всем промышленным заводом брели, но кони у них были… Сколько же получается… – Федор стал загибать пальцы. – Месяца три-четыре! И по другим сказкам так же выходит. Сильно далеко! А вы что же, на Вилюй собрались?!

– Я думал, он близко… – Савва глядел на Федора, сам где-то далеко был мыслями. – Если бы на Вилюй удалось выйти, весь этот край от Лены до Хатанги ясен стал бы…

– Ну-ну, – сочувственно качнул головой Федор. Он уже ничего не понимал.

Василий полдня грел камни, раскалил так, что на них и смотреть страшно было. Париться, однако, пошли не все, и в бане было не тесно. Уселись на лавках. Василий запер дверь, небольшое оконце было затянуто рыбьей шкурой и света пропускало мало.

– Ты там видишь чего-нибудь? – спросил Никита из темноты.

– Не боись! – Плотник сунул черпак в кипяток. – Сейчас рай увидите, зря Тихон не пошел! – Он чуть плеснул на камни. – Ой ты!!!

– Чего?! – раздалось сразу несколько голосов.

– Плюются!

– Ты им дал просраться – они и утром плеваться будут! – одобрил топку Устин.

– Справимся, поди! – Василий возился в полумраке, мелькая незагоревшими, белыми, как бумага, задом и ногами.

Камни загудели, зашипели, паром все заволокло, но банщик поддавал и поддавал мелкими плесками, и ему согласно отвечала каменка, вскоре и белый пар ушел, превратился в жар. Народ закряхтел. Кто-то довольно, а кто-то, матерясь, ощупью спустился с верхней лавки.

– Хорош, Васька, яйца сваришь! – взмолилась жаркая темнота голосом Ивана.

– Зачем они тебе в лесу, Ваня? – издевался рыжий плотник. – Сейчас стенки пылу наберут… Потерпи маленько, потом я тебя веничком пощекотаю. Веники-то у мужиков ольховые, но ничего…

– Нет уж, – нащупывая дверь, страдал Иван, – выбирай кого помоложе!

Посидели на лавочке, исходя паром, и снова забрались на горячие полки́́. Тут уже в дело и веники пошли, плотник был на все руки мастер. Выбивал из товарищей холод, что накопился за долгий путь.

Напарившись, распахнули дверь и долго мылись. С пунцовыми рожами прибрели в избу.

Федор на всех натомил целый котел сохати́́ны. С толокном, перцем и диким луком. Мужики похваливали варево. С чесноком ели, который у них уже кончился, и свежим, горячим хлебом из печи.

– Откуда же харчи? – спросил Устин.

– Люди Ивана Сорокина привозят. Не ночевали у них?

– Ночевали.

– У них главное зимовье по Большой Куонамке, здесь-то так, избушка переночевать.

– Не обижает он вас? – спросил Данила.

– Миром живем, они нам корм возят, соболей покупают по сносной цене. Жаловаться не стану. Иной раз, конечно, и лисичку-чернобурочку али сиводушку поднесешь за его заботы, не без этого.

– Тунгусы жалуются, на себя он дань собирает! Расписок в том не дает!

Федор ответил не сразу, встал поменять прогоревшую лучину. В избе прибавилось желтоватого, пляшущего на лицах света.

– Государь далеко, Данила, за всем не усмотрит. Я так кумекаю, нам тут, в Сибири, полная воля, как уж сами сделаем, так и есть. Государевы законы тут некому справлять. Мы вот соболя промышляем, другие свое ладят, кому что по душе… Так тут и садимся. Приказчики торговых людей всякий товар возят, без них никуда… А то, что Сорокин на себя собирает, то и неплохо, брал бы на государя, себе сверху прихватывал бы, тунгусам хуже было бы. Слава богу, служивых в Сибири немного…

– Прижмут вас тунгусы, к государевым казакам побежите! – подал голос Никита.

– Второй десяток лет промышляем, а такого не было. А вот служивых не раз приходилось выручать. – Федор помолчал. – Коли бы вольный люд с Руси сюда не пошел – казаков тут и не было бы. Одни-то – чего вы тут?

– Как чего? Ясак-то кто собирает?

– Сами бы суда строили, острожки и слободы ставили. Да скот, да огороды, да пашню пахали бы… – Федор говорил спокойно, без нажима, понимал, что Никите нечего возразить. – Оно можно и одними казаками, конечно… Тогда вас целое войско пришлось бы здесь держать! Государю такое не прокормить!

– Ради соболиной рухляди нашлись бы люди, у меня жалованья четыре рубля, а ясаку я сколько принесу?

– Да ну тебя! – миролюбиво улыбался Федор. – Иноземец трех соболей в год государю дает, да ты еще за ним побегай! А промышленник и триста поймает! Из них он явочную[82] десятину заплатил, потом продажную десятину – вот тебе шестьдесят соболей государю в казну! И все сам, на свои деньги, безо всяких казаков обходится! Мы с мужиками иногда промеж себя думаем: нужен он, ясак-то? Столько беды и драк из-за него!

Все молчали, соображая, как это все тут было бы без служилых, без государева ока.

– Мы до этого на Хатанге промышляли, – продолжил Федор. – Наши угодья недалеко от ясашного острожка были. Вроде бы хорошо, опаски от иноземцев меньше, а все зло оттуда пришло. Все, что государь не велел казакам делать, они и делали! И бражку варили, и в зернь играли, и девки иноземные у них не переводились! Моим-то ватажникам каково на это было глядеть, есть ведь ребята и молодые. Хлебнули мы тогда лиха!

Федор помолчал, виновато поглядывая на казаков.

– Мы тогда думали совсем промысел бросить да сесть где-то на заимку, сына старшего на Илимский волок отправлял, чтобы поглядел, как крестьяне на пашню устраиваются.

– Ну и как там? – Трофим подсел ближе к Федору. – Мне батя тоже наказывал разузнать, много ли земли там дают.

– Да как и везде тут – сколь осилишь, то и твое.

– А беглых обратно не возвращают?

– Не слыхали о таком, воеводе, поди, здесь хлеб нужен, чего ему меня возвращать?

– Так указы государевы, чтоб крестьян вотчинных, что уже за крепостями-то живут, в Сибирь не пускать!

– Кто их тут слушается? Пришел уже сюда, да со всей семьей, никто тебя обратно не ушлет, паши землю да десятину отдавай на государя…

– Это раньше десятина была, – не согласился Трофим, – теперь уже везде две десятины требуют.

– Ну я и говорю… – Федор хитро ощерился и даже тряхнул бородой. – Подальше от властей заимку надо искать, чтобы они и не знали, сколько ты там напахал, сколько собрал.

– Ну-ну, у нас земля недалеко от Енисейского острога, так все время на разные работы берут – суда, амбары строить, хлеб государев молотить да возить… – Трофим помолчал. – А хуже всего, когда казаки мимо идут да на постой встанут.

– Получается, в Сибири крестьяне сами себе и своей земле хозяева… Государевы то есть.

– У поморов оно так же и у нас в Вологодском уезде… – заговорил Никита. – Для чего же с Руси бежать?

– Земля тут не в пример лучше.

– Ну не везде…

– Не везде, – согласился Федор. – Но и доброй земли много, теперь все на Даурию смотрят…

– Неужели соболей добывать не корыстнее? – спросил Иван.

Федор задумался надолго, нос тер, покряхтывал:

– Больно уж хлопотно – дорога дальняя, налови тех соболей, убереги, продай, налоги заплати… Я вот бабу и внучат своих три года уж не видел! Да какой три? Четыре, получается! Что за житье? Скучно. Так и вся жизнь пройдет за этими соболями.

На улице взлаял Черкан, все прислушались. Вскоре заскрипел снег под чьими-то лыжами, слышно было, как человек разговаривает с собакой.

– Иван вернулся с путика, – пояснил Федор. – Через пару недель всей ватагой здесь соберемся. Раньше на Покрова сходились, да в этом году соболь мехом поздно созрел, позже и промысел начали. Завтра ить Покрова Богородицы! Светлый праздник!

Дверь открылась, вошел Иван, поздоровался, стал раздеваться. Федор налил в опустевший котел воды и поставил на горячие камни очага.