Ночью поменялся ветер, зашел крепкий север, и к утру от вчерашней сырости не осталось следа. Под ногами все захрустело, как по стеклу ходили, промокшая холстина чума в лед застыла, еле отогрели у огня. Из-за нее и вышли не рано, но к обеду отмахали немало, верст пятнадцать. По берегам то и дело попадались высокие гордые останцы, солнце их расцвечивало, тащили нарты и любовались. Остановились в лесу на берегу быстрого и глубокого притока. Пятидесятник стоял, соображая, – без плота речку не перейти было. Подошел Савва:

– Данила, мне бы надо вверх по этой речке подняться.

– Пойдем вместе, посмотрим, где перейти можно. Никита, айда с нами, пищаль возьми!

Отправились вчетвером, Инка тоже пошел. За ближайшим поворотом увидели свежие следы оленей на снегу.

– Надо за Трофимом сходить! – Никита разглядывал берег, истоптанный копытами. – Добудем на котел!

– Это не дикие олени, – подошел к Савве Инка. – Стойбище близко.

Савва перевел. Все оживились.

– Пойдем! – Данила решительно направился вверх по ручью.

– Надо бы за людьми сходить, Данила! – Никита не двинулся с места. – Может, это те тунгусы?

– Много их? – Данила обернулся к Инке. Он все больше возбуждался от близких тунгусов, совсем их не боялся. – Ты вперед пойдешь, объяснишь, кто мы.

– Мужики рядом, погодите здесь! – Никита развернулся и зашагал в сторону костра.

Постояли некоторое время. Данила осмотрел пищаль, подсыпал свежего пороха на полку, ему явно было невтерпеж, тунгусы очень сейчас были нужны. Не раз вот так же вот выручали.

– Пойдем помаленьку, догонят.

Двинулись по следам. Вскоре долина стала шире, речка разбилась на две протоки с большим лесным островом между ними.

– Там люди! – прошептал Инка.

– Где?

– На острове! Дым слышишь?

Данила с Саввой принюхались, но ничего не почуяли. Инка же явно волновался:

– Желудок сохатого варят!

– Подождем? – шепотом спросил Савва.

Данила думал. Повернулся к тунгусу:

– Иди один, скажи им, что мы хотим поговорить.

Инка слушал внимательно.

– Ты же знаешь, мы не хотим им зла.

– Знаю, – уверенно кивнул тунгус.

– Иди, мы будем здесь. Стой! Они тебя не обидят?

Тунгус задумался на мгновенье, пожал плечом:

– Я пойду.

Вскоре он исчез в лесу. Данила достал было кисет, но передумал. Он явно нервничал, опасаясь, что тунгусы уйдут.

Снизу послышался треск веток, хруст снега и шум многих сапог. Данила поднял руку вверх, мужики понимающе притихли. Осторожно двинулись вдоль реки. Вскоре на другом берегу, на острове, увидели людей. Инка стоял среди них, увидел казаков и замахал рукой:

– Идите выше, там можно перейти! – закричал по-тунгусски.

В стойбище жили три семьи – два брата и их старшая сестра, пожилая тунгуска с большими уже детьми, – ее муж сидел аманатом у Сорокина. Один из братьев неделю назад добыл на этой речке сохатого, и вся семья перекочевала сюда. К мясу. Еще и рыбачили по незамерзшей воде.

Поначалу хозяева были сильно насторожены, не помогало и присутствие Инки. Видно было – ничего хорошего не ждут от казаков. Данила подал старшему из братьев нож и несколько ниток бисера и спросил про оленей. Это насторожило еще больше.

– Нас много, боятся они, – подсказал Устин. – Один с ними говори.

Когда все ушли, тунгусы позвали в чум, на малу посадили – на лучшие места сразу за очагом. Первыми осмелели женщины, стали разбирать бисер в своем углу, заговорили громче, а вскоре уже и смеялись. Принесли мужчинам простые угощения – юколу, кусочки вяленого мяса, бруснику, толченную с порсой[81], раскололи ножную лосиную кость и подали на дощечке кусочки костного мозга.

– Мы идем далеко, груза много, нам нужны олени, – снова стал объяснять Данила. – Мы подарим вам ножи, топоры… Есть котел!

– Сильных оленей почти не осталось. В прошлом году рухляди мало добыли – ваш казак Сорокин вместо соболей оленей в ясак забрал.

Данила молчал, соображая, что бы им еще посулить.

– Сорокин не наш казак, – влез в разговор Савва. – Мы пришли с Лены, идем в верховья Анабара-реки.

– Зачем? – удивились тунгусы. – Тоже ясак собираете?

– Наш царь послал нас острожек поставить. Тогда Сорокин уйдет с Анабара, больше ему не будете платить… – стал пояснять толмач.

– Погоди, – остановил его Данила, – ты их только путаешь! Нам нужно десять оленей, мы можем дать за них соболей! Спроси их, сколько они хотят?

– Соболей? – не понял Савва.

– Соболей! – нетерпеливо подтолкнул его пятидесятник. – Про соболей теперь все понимают, я так уже менял.

Савва перевел.

– Сорокин за одного соболя одного оленя брал! – раздался с женской части чума гневный голос жены аманата.

Тунгусы закивали, подтверждая грабеж.

– Мы дадим по три добрых соболя за оленя! – предложил Данила.

– Скажи по пять, я всех своих отдам! – зашептал Савва и тут же громко перевел это.

Тунгусы вежливо и даже благодарно улыбались, но продолжали смотреть с недоверием.

Сидели долго, женщины подали холодное, варенное без соли мясо, к нему мясной отвар. Отвар они разогрели в большой деревянной чашке горячими камнями из огня. Снаружи стемнело. Тунгусы поняли их нужду и теперь думали, как им обойтись меньшим числом животных, которые были нужны для кочевий. Вслух это обсуждали между собой. Мужчины были добытчиками мяса, уходили на промысел по одному с одним вьючным оленем. Женщины с детьми и всем хозяйством кочевали вслед за ними, по их следам, они же и ухаживали за оленями. Женские голоса были важны в этом разговоре. Но и соболя были им нужны, ими они платили ясак.

На другой день снова пришли с подарками, принесли иголки и разноцветные ленты, показали и соболей и в конце концов обменяли весь сорок соболей, которых дал Савве купец Свешников, на восемь оленей с упряжами и несколько грузовых нарт. По пять соболей отдали за оленя – очень недешево, на том настоял Савва, не ценивший пушнины, но жалевший разоренных тунгусов. Все это было глуповато, но, возможно, и решило дело. Данила не велел толмачу рассказывать о такой торговле мужикам.

Тунгусы тоже понимали, что обмен получился неровный, и сами добавили крепкое ровдужное покрывало на чум, полпуда рыбьего жиру, несколько вязанок юколы и куль порсы.

Два дня тесали недостающие оленные нарты – они были на узких полозьях, совсем другие, чем те, что тащили за собой. Кроили новое покрывало на чум – подаренное покрывало было намного теплее холста, но на их большой чум ровдуги не хватило, поэтому пустили ее по низу, а верх надставили парусной холстиной. Прочно сшили их между собой. Тунгусы стали доверчивее, помогали во всем, приодели износившегося сородича, дали новые, расшитые узорами высокие унты, кафтан с нагрудником и шапку, сделанную из шкуры, целиком снятой с головы оленя. Инку было не узнать.

Савва дотошно выяснял предстоящий путь. Тунгусы рассказывали охотно, привычно и уверенно прорисовывали на бересте, как текут реки и идут водораздельные хребты. До места, где сливались две Куонамки, давая начало Анабару, оставалось меньше ста верст, дальше надо было идти по Малой Куонамке еще верст триста-четыреста. Где-то там она ближе всего подходила к Оленьку. Как на него перейти, тунгусы не знали, по реке оленями они не ходили, их зимние тропы вели открытыми тундрами, отряду же Колмогора для чертежа надо было идти по рекам. Тунгусы качали головами – это было дальше и неудобно. Сказали, что на Малой Куонамке соболюют промышленники, а в верховьях кочуют многие тунгусы. Там можно было найти провожатого.

Было уже седьмое октября. День убавлялся, светлого времени теперь выходило не больше двенадцати часов, но Данила не торопился. Впереди их ожидало так много неведомых верст, что спешка не имела смысла. Теперь это была просто жизнь в движении. Савву не ограничивали в его работе, но он и сам приспособился к общим нуждам. Поднимался на обзорную вершину, пока ставили чум и стряпали еду.

Погода стояла ясная и морозная, олени хорошо тянули весь груз, и люди налегке скользили рядом на лыжах. Через три дня достигли слияния Большой и Малой Куонамок. Высокие отвесные скалы, истерзанные вечным временем, стеной стояли с одного берега. Напротив них и остановились.

Разбрелись по лесу за дровами и жердями под чум, застучали топорами. Трофим с Никитой взяли пешни и сеть и ушли долбить лунки. Вскоре с реки раздались гулкие звуки – будто из пушек палили, скалы другого берега отражали их тугим долгим эхом.

Остальные расчищали снег, ставили жерди, обтягивали их ровдугой. Инка наломал несколько охапок нетолстых лиственничных веток, застелил ими всю землю вокруг очага и под постели. Очаг обложил камнями; нагреваясь, они долго хранили тепло.

Инка потихоньку привыкал к жизни без колодки, в которой он провел два года, и его природные навыки жизни в лесу были очень кстати. Только Устин не уступал ему в тонких знаниях кочевой жизни. Они с Инкой и ухаживали за оленями.

Разожгли огонь. Лиственница горела жарко, стреляла искрами, и те разлетались вокруг по снегу. Было еще не так холодно, и стряпали на костре, а не в тесном чуме, здесь же и сидели с мелкими делами.

Вернулись рыбаки.

– Лед в ладонь уже толщиной. – Устин отогревал руки у огня. – Неделя таких морозов, сможем и оленями реку переходить.

Под утро чум выстудило, Михайла подмерз, выбрался из-под одеяла и, вытащив травяную затычку из отверстия над головой, стал разводить очажок. Дым поначалу расползся по всем углам, кто-то и заматерился, но вскоре разгорелось и потянуло вверх.

Михайла оделся, потуже затянул пояс и вышел наружу. Уже светало, но солнца в их лесу еще не было. Казалось, и сам морозный воздух был седым от пара, поднимающегося над незамерзшей стремниной реки. Все вокруг было покрыто белым куржаком: нарты, дрова у костра, облетевшие уже лиственницы. Пар над рекой и скалы, там, где до них добралось солнце, казались золотистыми. Над чумом поднимался дым. Михайла, похрустывая промороженным снежком, разжег костер и достал кисет.

Из чума на корячках выполз Савва, нацепил очки и тоже застыл взглядом на ясное утро. Сел к огню.

– Мы теперь по какой же реке пойдем? – спросил Михайла, блаженствуя от первой утренней трубочки.

– По левой, – кивнул толмач на Малую Куонамку. – Верст четыреста…

– А там?

– Не знаю, надо будет искать переход на Оленек. – Он задумался. – Или на Вилюй…

– Далеко забрели.

– От моря больше четырехсот верст поднялись. Меньше чем за месяц.

– Ну-ну, день, однако, быстро коротает.

Из чума вышел Инка и отправился собирать оленей, их колокольцы были слышны. Поднимались и другие. Солнце взошло над лесом, и вокруг стало совсем весело. Устин принес улов, как раз хватило на три сковороды. После рыбы напились взвару, ягоду закрыло снегом, и его теперь кипятили из сушеного брусничного листа и еще каких-то трав, что все время собирал и сушил Тихон.

Двинулись вверх по Малой Куонамке, река была широка, блестела замершим бесснежным зеркалом, по левой руке тянулись высокие обрывы, похожие на стены и башни каменного острога, что выстроили сказочные великаны.

Инка, выбирая путь, ехал на передовом вожаке. Другие олени с гружеными нартами были привязаны сзади, привычно тянулись одним караваном. Люди шли на лыжах по нартенному следу.

Погода установилась. Морозило хорошо, но рожи не драло. Снег уже полностью закрыл каменные косы, по которым они двигались, только на перекатах торчали большие камни. Инка в таких местах выпрягал оленей, шли пешком, руками протаскивая тяжелые нарты.

Двигались без особой спешки, за недлинный уже световой день проходили верст по тридцать. С рыбалкой становилось все туже, иногда и на уху не попадало, благо Трофим со своим псом умудрялся между делом добывать рябчиков и куропаток на еду. Год был ягодный, птицы было много.