На другой день, и пяти верст не проплыли, река стала непроходимой для карбаса. Перекат, в который они уткнулись, тянулся с полверсты, река мелко струилась меж больших камней – нечего было и думать, чтобы перетащить. Ниже переката в омуте чернó стояла рыба, и мужики стали готовить неводок. Данила с Саввой и Иваном сидели в карбасе. Заряженные пищали стояли рядом.

– Похоже, мангазейские казаки научили их напасть, – уверенно заявил Данила, – чтобы мы к морю вернулись.

– Чего это? – не понял Иван.

– Уйдем мы сейчас вниз – в Якутском окажемся аж следующим летом! Или осенью! Им этого и надо – еще два года будут тут мышковать. – Колмогор замолчал. – Надо нам с ними повидаться.

– И чего ты им скажешь?

– Пока не знаю. – Данила наблюдал, как рыбаки, забыв о всякой опасности, громко споря, вытягивают на снег невод. Что-то у них большое попало. – Карбасом выше не подняться, надо здесь укрепиться. Поживем дня два-три, может, объявятся!

– Кто?

– Казаки! Нет, так сами пойдем их искать. Где-то они недалеко должны быть.

Место для засеки выбрали среди больших валунов, натаскали бревен, их много застряло в перекате, из камней и стволов нагородили «острожек», обложили его снегом. Внутри поставили чум.

Ночью дежурили сторожа.

Утром Колмогор с опытными Устином и Трофимом отправился на место недавней драки. Стали подниматься вдоль притока по следам нападавших и уже вскоре за несколькими поворотами речки нашли место, где было стойбище.

– Шесть чумов стояли! – Устин закончил обходить большую поляну. – Человек с полста, ни баб, ни ребятишек… Не один день ждали. Отсюда на оленях ушли.

Подошел Трофим.

– Ну что?

– С того края несколько коней были навязаны. Кони кованые и следы сапог. С Руси люди.

– Казаки с ними, – спокойно заключил Данила. – Сами нам показываться не хотят. Пойдем глянем, куда ушли.

Следы коней и тунгусских нарт поднялись по распадку и просторной безлесой долиной свернули вверх по Анабару. Конных было пятеро, вычислил Трофим.

Все это подтверждало соображения Данилы. Таких случаев было сколько угодно.

На обратном пути с серого неба полетели белые мухи, потом повалило гуще, и вскоре ущелье реки и ближайшие вершины скрылись из виду за белой рябой стеной. Вернулись к карбасу, когда начало смеркаться. Их засеку хорошо занесло – прямо настоящий острожек стоял, охраняя реку. Громкий перекат теперь едва и слышно было под снегопадом. Иван кашеварил у дымного костра. Поели и завалились спать.

Фома с Тихоном сторожили. Жгли костер из бревен. С навеса у них над головой то и дело шумно скатывался мокрый снег. Как начался в обед, так все и валил. Фома, покуривая трубочку, неторопливо рассказывал о былом, о воле вольной казацкой. Монах время от времени вставал, выходил в сторону реки, в серую снежную тьму, но там ничего не было видно. Стоял, прислушиваясь к гулким буханьям внутри переката.

– Камни река катит! – пояснял Фома, прерывая свой рассказ. – В степях реки по-другому шумят, тихие… Ох-хо-хо, сижу тут с вами, как пес на цепи!

– Чем же тебе плохо?

– Было бы с кем, ушел бы к Руси! – крякнул с досадой Черкас.

– Путь-то какой, сколько же прятаться придется?

– С добрыми товарищами можно и напролом подняться! – Фома с внутренним презреньем то ли к Тихону, то ли к кому-то еще, кого он собрался проламывать, прищурился на монаха. – У меня дружок ушел из Сибири, лет, поди, уж двадцать прошло… Гуляет теперь где хочет!

Фома замолчал, пососал из чубука, но в трубке погасло, полез в костер за угольком.

– И как же он? Один?!

– Зачем один… – Фома раскурил, пустил над собой облако вонючего дыма. – Из самого Тобольска ушли! Их воевода отправил вниз по Иртышу с хлебными запасами, человек двадцать наших казаков да столько же литовцев, все ссыльные были, а старшим у них как раз дружок мой плыл – Первушка Шершень. Были с ними и обычные служилые, чтобы доглядывать за Шершнем. На нескольких дощаниках вышли, следом томские служилые плыли на коче, те государеву казну везли, чуть ли не тыщу рублей. Так кучей и добрались до устья Иртыша. Надо бы им вверх по Оби к Томску поворачивать, да Первушка сговорился со своими, и ночью томских казаков перебили, казну взяли и на их коче вниз по Оби побежали. Пока их хватились, они уже Березов миновали и какой-то рекой стали вверх к Камню подниматься – там до Руси рукой подать. А навстречу им торговые люди на двух стругах с товарами в Сибирь плывут. Ну, пограбили их без большой задержки, деньги только забрали. Тут увидели, что за ними погоня – березовский воевода отряд служилых снарядил…

Фома словно сам на том судне бежал: морда поблескивает, смотрит на монаха хитро, зло и весело.

– А только березовские служилые сами кинулись на тех торговых и давай опять их потрошить – там, видать, было чем поживиться! Пока грабили, Первушка успел далеко уйти, до волока поднялись. Там денег не пожалели, их судно быстро в другую речку переволокли, ну и давай ходу! На русской уже стороне от Камня, получается! Больше сорока человек их было, донские вояки битые, литовцы, и кто-то из простых сибирских казаков с ними пошел. Сила немалая, плыли, не сильно таились.

– Куда же они метили?

– Так ясно куда, в Литву.

– Далеко, видно. – Тихон совсем не представлял себе те края, переживал за казаков.

– Тут все далеко, Тиша! Первушка Шершень – казак тертый, добра пограбить – одно дело, а ты еще уйди с этим добром. Мы с ним в Туретчине и водой, и степями так же вот с добычей бегали – тут голова нужна!

Фома помолчал, вспоминая свой рассказ.

– Ну вот, плывут, погони за ними вроде нет, скоро уже и Печора, а тут слобода какая-то небольшая, причалили харчей купить, а в ней сам пустозерский воевода с двадцатью стрельцами. Шершень прятаться не стал, набрехал, что они томские казаки, идут к государю с великим делом наспех, поднес воеводе пятьдесят рублей да кое-что из пограбленного, ну и шепнул ему, чтоб не задерживал долго. Вина и харчей у него купили задорого, вместе и попьянствовали дня два, в бане попарились. – Фома довольно улыбался, вытрясая трубку. – Сытые да пьяные дальше поплыли. Погоня за ними была, какой-то малый отряд их еще из-за Камня преследовал – напасть не смели, а воевод предупредить, что, мол, беглые мимо пойдут, не успевали. А когда и воеводы за посулы их пропускали… В одном месте плывут мимо городка днем, их и спрашивают: что за люди и куда идут? А Шершень и отвечает: а вам-де какое дело, что мы за люди и куда идем! Ну их и не тронули – сила большая!

– Так и ушли? – удивился Тихон.

– Погоди пока… Я всей их дороги не знаю, но добрались они аж до Двины, почти до моря спустились, да Шершень не решился мимо Холмогор идти, бросили суда и пешком на Онегу-реку пошли.

– И дорогу знали? – качал головой Тихон.

– Вожи были, они у них на Литву пути пытали, так и шли! Мы-то здесь как ходим? Так и там. В одном месте Шершень хотел крестьян пограбить, харчей в дорогу взять, а те не дались, драка у них вышла, у Первушки человек пять убили, кого-то и в плен взяли. Они дальше голодные побежали, а меж людьми уже разлад – не все хотели в Литву идти, кто-то и убежал… Так почти до Каргополя дошли, да опять измена вышла: несколько сибирских казаков ушли вместе с вожем и каргопольскому воеводе все рассказали. Тот большой отряд стрельцов послал, еще и крестьяне тамошние набежали, стали драться и в каком-то лесу много нашего брата перебили… кого и повязали. Шершень с немногими людьми назад было побежал, а их опять настигли…

– Ой-е-ей, – шептал Тихон, страдая за беглецов. – Так всех и побили?

– Почему? Ушел Первушка с четырьмя казаками. На Дон к нам прибежал! Мы с ним еще погуляли!

Черкас встал, распрямляя затекшую спину.

– Одна драка у тебя, Фома, – вздохнул Тихон, качая головой.

Фома снова сел на бревно, подпихнул в огонь раскатившиеся дрова.

– У нас один монах был, так он сабелькой не хуже доброго казака умел обойтись! И горилку пил похлеще любого! Полведра выпьет, утром встает – хоть бы что, а молебны читал – у самых злых казаков слезья рекой текли! Вот так!

Даже в темноте было видно, как страдает бедовый казак по прежним временам.

– Бог ему судья, горилка отваге не подмога.

– Не скажи… – Фома замолчал, соображая, поднял кривой взгляд на монаха. – По-твоему, отвага – она что?

– Как что? – не понял Тихон.

– Ну… Кто у нас здесь самый твердый?

– Савва! – подумав, ответил Тихон.

– Чего?!

– Не гораздый я на слова, Фома… – Тихон поморщился. – Савва совсем без страха за Инку встал!

Фома глядел, не понимая, но вдруг ощерился согласно:

– Дело говоришь! И Авдея не забоялся! Такие дохлые иногда дюже твердые бывают!

Фома потянул из трубки, но там давно кончилось, достал кисет и стал неторопливо набивать табак.

– Мне когда глаз ссекли, все дружки со мной попрощались, батюшка молитвы почитал… – Фома достал уголек из костра и сунул в трубку. – А был у нас парнишка-сирота, вроде Савки, такой же, чуть, может, постарше… Он меня выходил. Никто не верил, что Фома Черкас выберется с того света, я сам уже Господа просил, чтоб уж поскорей, а Федька этот сидит возле моей башки, мух отмахивает да тряпицу меняет… Воды попить принесет. Я когда на Савву гляжу, все того Федьку вижу. Казаки от меня его гонят – дай человеку помереть, а он насупится так… как раз как Савка, и не отходит.

– И чего же потом?

– Как чего? Когда я горилки попросил, все поняли – поживет еще Фома!

– А Федька этот?

– Ничего, на войну ушел да погиб вскорости…

– На все воля Божья, – перекрестился Тихон.

– Ну да, я вот и кривой, а живу, а он уже все… И не поговорил с ним ни разу после того.

Утром сели есть, и сам собой возник вопрос, как двигаться дальше. Одно дело плыть, другое – на себе все волочь нартами. Барахла было много, не то что за раз, а и за две ходки не утащить. Никита с Устином и Фома предлагали карбасом спускаться обратно до зимовья с рыбной ямой и там зимовать. Те места уже были понятны, впереди же все было как в тумане. Или в дурном сне. Тут чертежнику нечего было возразить.

Неделю назад о том же и так же толковали. Данила молчал, давая казакам сказать свое. Хороших решений все равно не было, нужно было искать казаков, а лучше тунгусов, их аргишницы[80] теперь хорошо были видны на снегу.

– Найдем стойбище, расспросим про те переходы. – Данила закончил есть и достал кисет. – У тунгусов и оленей можно купить…

Он не договорил. Со стороны леса к ним ехали пятеро всадников.

– Схоронитесь-ка от греха, ребята. – Пятидесятник вглядывался в вооружение конных. – Оружие приготовьте!

Все зашли в засеку. Снаружи остался один Данила. Всадники спокойно приближались, кони, то и дело спотыкаясь, осторожно шли по заснеженным камням. Не доехав шагов двадцать, остановились. Это были казаки, при всем оружии, в пансырях и с копьями, из-за спин торчали стволы пищалей.

– Кто такие? – крикнул тот, что ехал первым.

– А вы кто?

– Государевы служилые люди!

– И мы – государевы. Из Якутского острога. А вы?

– Мы мангазейского воеводы люди. Наказная память у вас есть?

– Все есть.

Казаки подъехали, спешились. Держались по-хозяйски.

– Ну здорово, – протянул руку дюжий казак с густой черной бородой. – Иван Сорокин я, десятник, приказной Анабарского зимовья.

Он был одет богаче своих товарищей. Сбруя на коне серебряная, сабля с затейливой рукоятью и резными ножнами. Нарядный зипун синего цвета с красным поясом. Шапка обычная казацкая, колпаком, но подбита соболем. Специально вырядился, понимал Данила. И живут недалеко, по лесу в таких нарядах не бродят.

– Данила Колмогор, пятидесятник. У нас в Якутском не знают, что на Анабаре ясачное зимовье поставлено.

Иван Сорокин прищурился, он всячески пытался изображать спокойствие, но по глазам видно было – думает.

– Есть зимовье. Наказную память свою покажи!

– Ты мне не начальник, чтобы ее глядеть. – Данила говорил без нажима, почти благодушно.

– Я – приказной, это наши земли, никому не позволено просто так по ним гулять.

– Получается, на Анабаре теперь два острога. Один – от Мангазеи, другой – якутского воеводы. Двое хозяев на один двор?

– Мы первые сюда пришли, анабарские тунгусы давно нам ясак платят. Вам тут делать нечего!

– И наказную память покажешь? Я свою покажу – я государем сюда послан!

Казак замолчал, взгляд потяжелел, глянул на своих казаков и снова обернулся на Данилу:

– Ну, воевать так воевать, дело привычное…

– Покажи ему наказную, Данила! – раздался голос Ивана Лыкова. – Пусть отвяжется!

– Никифор!!! – Из засеки в сторону казаков выбирался Фома Черкас. Шапка слетела, руки растопырил. – Смирнóй! А я думал, ты околел! И панихиду по тебе пели! Ой же я тебя потискаю, братушка!

– Фома! Черт одноглазый!

Казаки обнялись. Расцеловались троекратно и еще раз обнялись.

– Данила, это наши! Никифор Смирнóй! Мы с ним море горилки выпили! Никифор! – Фома на радостях закатил другу в плечо, тот едва не свалился.

– Не дерись, Фома! – щерился Никифор в счастливой улыбке. – Не то и я тебя сшибу!

Все улыбались нежданной встрече. Даже Иван Сорокин. Он сначала строго смотрел на казацкие объятия, потом достал кисет и присел к костру:

– Что за нужда сюда занесла?

– С чертежником из Тобольска до вершин Анабара идем. У него наказ всю реку вычертить – грань по Анабару пойдет между воеводствами.

– А сама река чья же будет?

– Мое дело чертежнику помочь, а там уж пусть в Сибирском приказе решают. Ты давно тут?

Сорокин долго прикуривал угольком из костра. Сам думал, что ответить.

– Не первый год, до меня тут другие были… – Он помолчал, потом добавил, глядя прямо в глаза Даниле: – Не пытай, не все я тебе могу сказать, у тебя свои начальники, у меня свои.

– Далеко до вершины Анабара? – подсел Савва со своей книжицей, достал чернильницу из-за пазухи.

Иван рассмотрел Саввины очки, не ответил на его вопрос и повернулся к Даниле:

– Больно мало вас, чтоб туда идти! Перебьют!

Данила спокойно набивал трубку.

– Иноземцы сильно непокорны нынче сделались. Мы по одному, по двое давно уже не ходим. И сторожей на всякую ночь ставим. Месяц назад на острожек приступом пришли, сотни полторы их было, так две недели в осаде сидели, двух людей у меня ранили, рыбу, что на зиму заготовили, в речку пометали…

– Кто же их так обидел, что они собрались против вас?

– Когда налетят, у них и спросишь! – Сорокин небрежно кивнул за реку, на восток. – Всё с вашей стороны идут. С Оленька да с Лены, говорят, якутские воеводы их теснят. Зря ты улыбаешься.

Данила молчал про нападение тунгусов. Сорокин их и послал, у него на лбу это было написано. И еще много о чем молчал.

– А я думал оленями у них разжиться.

– Пустое, пешком пойдете.

– Ты-то не продашь?

– Толкую тебе: всё тунгусы отогнали, еле коней уберегли. Чего вы сейчас-то в вершины лезете?

– Начали уж, доделаем.

– Где же зимовать думаете? – задал Иван вопрос, пытаясь быть равнодушным, но Данила видел, что это его волнует больше всего.

– Как пойдет… – уклончиво ответил Данила, он не хотел, чтобы Сорокин знал об их затеях.

– Ну-ну… – Сорокин, внимательно и не очень добро разглядел Савву и стал подниматься. – У нас тут зимовейка вверх по реке, верстах в десяти. Подгребайте!

Выкатили повыше карбас, чтобы весенняя вода не утащила, укрепили подпорками на катках. Начали собираться. Не все были довольны таким решением, но никто уже не спорил, обсуждали, что можно оставить в карбасе – мало ли, вдруг придется на нем возвращаться, и как распределить груз по нартам, их из бортовых досок карбаса взялись мастерить Васята с Устином. С собой брали только самое нужное: корм, оружие, одежду и постель. Михайла оставил в лодке половину своих железок, другие тоже облегчались как могли, но с трудом разложили все на две ходки. Один парус, что использовали как чум, был так тяжел, что его двое тащили на больших нартах. То же и кули с мукой.

Работы было много, лыжи были не у всех, а без них никуда, тесали и распаривали все те же верхние бортовые доски, гнули концы, подбивали камусом, до ночи провозились, а потом и все утро. Наконец вышли.

– И по пяти пудов хлеба не осталось на человека, – прикидывал вслух Устин, впрягаясь в лямку вместе с Трофимом. – Ты на промысел сколько хлеба берешь?

– Два пуда в месяц надо.

– Ну-ну, и я о том же… Месяца на три хватит, а там – зубы на полку!

В две ходки тянули весь груз, да и шли небыстро, уставали с непривычки. Только к вечеру следующего дня добрались до зимовья. Оно было небольшое, пятеро сорокинских казаков едва в нем помещались. Сорокин снова попытался убедить Колмогора спуститься к морю, но Данила прямо сказал, что решил выходить с Анабара на Оленек и Лену зимним путем.

– Вожа нет, оленей нет, как пойдешь?

– Ходил и хуже. Помоги с оленями, у меня есть чем заплатить.

Они вдвоем были в зимовье. Все мужики сошлись к большому костру у балагана. Временами оттуда доносился громкий смех. Сорокин молча встал, переменил прогоревшую лучину.

– На хрен тебе этот чертеж? Садись на реке у Якова, там тунгусов сыщешь, ясак соберете, себе поминков натрясете! А чертил ты или не чертил, кто это узнает?!

Колмогор молчал, покуривая:

– Вверх мы пойдем, Иван, чего воду в ступе толочь. Не поможешь?

– Нет.

– Ну и Бог тебе судья, сами справимся.

Замолчали. Лучина плохо разгорелась, потом и совсем затрепетала, стрельнула угольком и погасла. Темно стало в избушке. Только две трубки попыхивали красноватыми огоньками.

– Жили – не тужили, никто про этот Анабар знать не знал… – Иван нашарил в темноте лучину, сунул ее в мерцающие угли печки, разжег и снова вставил в светец. – Вернешься ты в Якутский, отписку составишь, ваш воевода казаков сюда пришлет… Ты Аниську Леонтьева видел?

– Видел.

– Ну тогда все знаешь… Не моя вина, что в Якутском про эту реку «не ведают», сам Урасов того не желает… Чего хочешь про меня думай, а помогать тебе не стану!

– Я понял. Тунгусов на нас не присылай больше!

Утром собрались выходить. Нигде не было Фомы Черкаса. Ни нарт его, ни оружия. Колмогор пошел в избу к Сорокину. Тот еще не вставал, лежал, почесывая волосатую грудь:

– Не ищи, Фома с нами останется…

Данила молчал, соображая, что из его отряда уже второй служивый уходит.

– Видел же – друга старого встретил, – ухмылялся Сорокин. – Думал, тот у чертей жарится, а он живой! Наврешь чего-нибудь воеводе, Фома не в первый раз в бегах.

Мужики жалели о нем, особенно почему-то Тихон, но делать было нечего. Двинулись, заскрипели лыжами и нартами без Черкаса.

К ночлегу одолели около двадцати верст, шлось неплохо, речные косы были ровные, лыжи, подбитые камусом, хорошо скользили и по мокрому снегу. Васята прихрамывал, но тянул наравне со всеми, Никита же и не вспоминал о своем плече, порванном тунгусской стрелой с русским наконечником.

Морозы ослабли, и река передумала замерзать, даже шуга исчезла. Встали на открытой косе, караульных не ставили. Больше беспокоила сырая погода.

Все еще спали, когда по крыше балагана застучал дождь. К рассвету снег развезло в кашу, и решили переждать. Отсыпались до обеда. Потом завели неводок в заводи под перекатом. Рыба здесь была другая – в основном хариусы попались, несколько сигов и два неплохих тайменя. В сумерках уже уселись вокруг костра. Инка начал привыкать помаленьку, садился вместе с мужиками, рядом с Саввой, улыбался, когда все смеялись. Словно все понимал. Савва иногда и переводил ему. Первые русские слова, которые он выучил и очень смешно употреблял, были матерные. Те, что чаще всего слышал.

– По мне, так и щука – ничего, она тут жирная да сладкая, не то что на Руси, – рассуждал Устин, разливая жирную рыбную похлебку. – Кому тайменью башку?

– Самая непутевая погода, ни зима, ни осень, – досадовал Никита. – Вдарило бы уж как следует, и идти легко, и сапоги сухие.

– А я всегда в конце осени зимы жду, – улыбался чему-то Савва. – А в конце зимы уже весны охота!

– Здесь лета иногда и не заметишь, было, нет ли. А уж зима до кишок проймет!

Все соглашались, что зима сибирская могла бы быть и покороче.

– Не-ет! – встрял вдруг поперек всех Тихон. – Тут зимой самая и есть красота! Иной раз встанешь и молиться забудешь – так вокруг тихо и строго! Я и на лютом морозе стою…

– Покуда нос не посинеет, – закончил за него Устин.

Тихон смеялся вместе со всеми, хотя все такие же были, понимали, о чем он. Как один умный человек сказал: зима, мол, самое наше время года! Было бы по-другому, чего в Сибири и делать?!

Скребли ложками, похваливали повара, не поленился, накопал из-под снега дикого лука, уха с ним вышла душистая.