Утром Данила оставил Вятке малый карбас, но забрал Инку. Вятка помалкивал, после ночной драки вел себя осторожно, даже и трусливо. Задабривая пятидесятника, прирезал им в дорогу хромого оленя, он их больше двух десятков пограбил у тунгусов. Авдей так и не появился из чума.

К обеду отчалили. Изба была не достроена, но вяткинские суетились на берегу, готовили карбас к выходу в море – моржи могли откочевать.

Подняли парус, на борту было тесновато – одиннадцать человек да пес Трофима. Не поплыл на Анабар промышленник Ворона, наменявший на свое вино собак и оленей да два куля моржовых клыков у Юшки Пьянова. Помалкивал, возможно, задумал в одиночку выбираться отсюда со всем богатством. Данила не стал спрашивать. С Вяткой остался и Юшка, надеялся все на ту же дорогую моржовую кость, а скорее, бабу не захотел оставлять, он добыл себе тунгуску. Данила взял с Семена отписку, что Юшка остается служить в острожке.

Чуть морозило, ровный ветерок надувал их парус. Народ покуривал, жмурясь на солнце.

– Вот что, ребята! – заговорил Колмогор негромко, но так, чтобы все слышали. – Получается, наша главная забота теперь – чертеж. Савва думает, до вершины Анабара верст семьсот-восемьсот. Нынче двенадцатое сентября, за месяц всяко осилим туда подняться, дальше решать будем. Река богата – с голоду не околеем. Люди на реке тоже есть, что да как – будем глядеть.

Колмогор помолчал, осматривая товарищей, заговорил сердечнее:

– Монах наш так торопился уйти от всей этой беды, что и на молитву не встал! Давай-ка сейчас, Тихон! Помолимся друг за друга! Мне наша шайка по нраву!

Не проплыли и двух часов, словно подтверждая слова Колмогора о щедрости Анабара, впереди показалось множество рогатых голов – олени перебивали широкую здесь реку. Плыли не поперек, а наискосок, головами к течению. Изготовились с оружием, но не успели, только Черкан не выдержал и прыгнул через борт за выбирающимися на берег животными. Пришлось чалиться и ждать ярого пса. До вечера еще несколько раз заставали оленей среди реки. Чувствуя близкую зиму, те уходили из тундры в лесные места. Добыли трех, больше не стали – класть было некуда.

Вечером заварили густую жирную похлебку из оленьих грудинок с диким луком и кипреем. Все собрались у костра, и разговор сам собой зашел о Вятке с его жестоким погромом. Начал его Василий. Плотник очень переживал. Руки тряслись, когда вспоминал новые подробности.

– Тебе, Васька, надо в попы идти, чего уж ты так горюешь, – посмеивался над плотником Фома. – Не первый год здесь!

Донского казака, видавшего и не такое, вся эта история, кажется, волновала только тем, что он сам в ней не участвовал. О выпитом вине жалел и о сладких девках. Однако и Вятку с Авдеем не поддерживал, он их крепко не любил. За Вятку неожиданно заступился Тихон:

– Ничем он не хуже нас с вами, и умелый, и товарищу на помощь кинется… – Монах вздохнул с сожалением. – И девчонку свою тетёхает… любит, значит… умеет.

– То-то он тебя оттетёхал, до сих пор морда со сковороду! – не согласился Устин. – Подлец он и есть подлец, кого слабее смотрит!

– Воровство да насилие не он придумал, – продолжал негромко рассуждать Тихон. – На том вся власть на Руси стоит, может, и не только на Руси… Почему люди беса слушают, а не Бога?

Данила уже не гнал. Останавливались на обед, жарили на прутьях печенку и жирное мясо. Днем на солнце было тепло, злая тундряная мошка, прибитая ночными морозами, являлась не пойми откуда, но теперь как будто и не грызла. Осенняя паутина, прямо как дома, летала в воздухе, напоминала о бабьем лете на Руси. Но север чувствовался, каждую ночь морозец добавлял ярких красок, подмалевывал тундряные склоны по берегам, они все больше и больше желтели, а где-то и горели красными пятнами. И все это желтое да красное уже готовилось к снегу. Мужиков же ждали впереди сотни и сотни неведомых верст. Это ли не воля, слава Тебе, Господи!

С Инки сняли колодку.

Впервые плыли, поглядывая в чертеж Саввы. Всем, даже Даниле и Ивану, было внове, когда заранее ясно видишь свой путь на бумаге. Удивлялись такому новому делу, похваливали, а кто-то уже и привык к тому, что толмач – парнишка дюже непростой.

На четвертый день к вечеру поднялись до реки Якова. Даниле очень не терпелось допросить его о мангазейских казаках, но промышленника не было. Не было и своры его собак. Переночевали в чуме и двинулись дальше.

Бабье лето длилось недолго, с обеда зарядил мелкий и обильный дождь. Но здесь уже было не так скучно – по берегам появился лес. Лиственницы – а кроме них да ивовых кустарников, тут ничего и не росло – даже под дождем горели осенним золотом.

Большую холстину запасного паруса теперь ставили не балаганом, а чумом, так было теплее. На очередной стоянке Данила велел устраиваться среди открытой косы, но мужики уговорили и поставили чум в лесу. Разожгли на поляне костер. Варили оленину, сдобрив ее толокном[77], примороженными сопливыми маслятами из леса и диким луком, его много росло по берегам. Мастер на все руки, Устин – он и закваску с собой возил – напек целую торбу лепешек. На взвар набрали спелой клюквы, и брусники, и безвкусной, но полезной, как уверял Тихон, шикши.

Утром проснулись под снегом. За ночь хорошо нападало, и вся их поляна, чум и просторная галечная коса, у которой стоял карбас, были толсто укрыты белым.

– Вот ведь дрянь эта слякоть. Ноги мокрые, зипун тяжелый… – ворчал Иван, натягивая сапоги.

– Теперь бы баньку нагреть, – поддержал его Никита.

– А я не люблю, грешник. – Михайла уже оделся и искал шапку. – Я в бане либо простужаюсь, либо напиваюсь.

– После бани выпить хорошо, – опять согласился Никита.

– Да оно и без бани ничего. А у тебя есть, что ли?

Все рассмеялись шутке, а больше притворной роже кузнеца. Вино давно кончилось.

Погода и вправду была так себе, еще и хиус[78] тянул – веслами против ветра и течения уже не управиться было. Впряглись в бечеву. По очереди месили сырой чавкающий снег.

Прошли то место, где Данила говорил с Анисимом. Никаких свежих следов по берегам не было. Иногда на притоках попадались старые кострища, но когда тут были люди – поди пойми. Колмогор, поддавшись размеренной жизни и спокойствию всего отряда, караулы по ночам не ставил. Почему-то никакой особой опасности от мангазейских казаков он не ждал. Люди, конечно, разные по лесам бродили, но все же это были свои. Савва же, занятый замерами, исчислениями и записями, похоже, вообще не думал об этом. Данила не понимал, откуда в не очень складном пареньке берется эта спокойная уверенность в себе и в своем деле. Не гордость, не самомнение, но что-то такое разумное, что Данила, помимо своей воли, иногда чувствовал к толмачу немалое уважение. Взял и признался, что помог Инке!

Где-то недалеко уже, день-два пути, должно было стоять зимовье, о котором говорил Леонтьев. Дальше начиналась чужая часть Анабара.

Из-за дурной погоды только на третий день добрались до зимовья. Люди здесь были недавно. Данила молчал о встрече с Анисимом, мужики ходили гадали, чье же это жилье. Оно было совсем небольшое, ладилось на скорую руку и в зимнее время: пеньки от срубленных деревьев высоко торчали – по снегу рубили. Решили, что промысловое. Вспоминали и Леонтьева. Может, и его, соглашался Данила.

Утром встали на молебен по случаю Рождества Богородицы. Праздник был большой, все достали походные иконки и пристроили на самодельный аналой, весь вечер Тихон сам его мастерил. Солнце еще было за горой, когда встали на службу. Лес вокруг седой от ночного мороза, сосульки похрустывают на усах.

Монах молился Пречистой Деве, Заступнице за людей, пар изо рта пускал, как Змей Горыныч. Свечка горела ровно. Тихон всегда читал ясно, все слова понятны были, не то что попы в церквах, за это особенно его уважали. Верно ли он вел службу, никто не знал, но слова его, простые и привычные, шли из сердца, а оно-то и объединяет людей. И не знающего букв разбойника Фому Черкаса, и гораздого до ученья Савву – у каждого было свое представление о Пресвятой Деве, матери Иисуса, но благодаря этим простым Тишкиным словам все были сейчас одним целым. Одним человеческим сердцем. Вдали от родных мест и от церкви, в которую тебя крохотного первый раз внесли.

Тихон кончил читать. Аминь! Да будет так!

– Аминь! Аминь! – крестились довольные, кого-то и слеза пробила, бородатые мужики.

Избушка Леонтьева стояла возле большой зимовальной ямы, в первую же ночь в сети так хорошо попало рыбы, что решили остаться еще на ночь. Поставили чум, нагрели в нем камней и напарились от души. Михайла после бани брил всех желающих, подрезал ножницами отросшие бороды и усы, налысо не захотел никто.

Савва с Трофимом оба дня уходили с утра и возвращались к ночи. Поднимались по речкам и на окрестные вершины, они тут были уже немаленькие. Савва делал свое дело, промысловик добывал из-под собаки глухарей, рябчиков и куропаток. Птицы было много, обратно тащили полные паняги[79]. Данила очень надеялся, что они отыщут Леонтьева, но тот так и не объявился.

– Кто-то здесь промышляет, – рассказывал Трофим. – Я зимовейку-ночуйку нашел жилую, вокруг все истоптано, а людей нет. И собак один раз слышал – по сохатому или по медведю орали.

– Не тунгусы?

– Нет, с Руси люди. Похоже, прячутся от нас.

Снова двинулись вверх. Река под солнцем и голубым небом тоже голубела в белом обрамлении – снег на речных косах и на скалах лежал основательно промороженный. Забереги на реке не таяли и днем, а на тихих заводях уже встал лед, трещал, но человека держал. По реке шла шуга, пока еще легкая, не мешала движению, но было ясно – постоят морозы, и повороты начнет забивать – не пройти будет.

Вода продолжала падать, река мелела на глазах. Здесь она была уже не такой широкой, часто разбивалась на рукава, но хуже всего были быстрые перекаты с большими валунами. По шесть и семь человек впрягались в бечеву. На совсем мелких местах приходилось разгружаться и протаскивать судно руками и вагами. Пройдя дурное место, разжигали костер, садились перекурить и подсушиться. Двигались медленно.

Следы тунгусов стали попадаться чаще. Как-то причалили обедать к острову и нашли свежее кострище, недалеко в кустах были спрятаны сломанные нарты и целая берестяная лодка. Пока обедали, олени на глазах несколько раз переплыли реку.

– Из года в год в одних местах переходят, – рассуждал Устин, наблюдая за животными. – У иноземцев драки бывают за такие переходы!

– Как же они их добывают, с легких-то лодочек? – удивлялся Василий, разглядывая живую серую массу, пересекающую реку. Огромные рога, как кусты под ветром, колыхались над плывущими животными.

– Тунгусы не дурни, сломя голову не кидаются. Лодками окружат и против течения все стадо направляют! Те так вверх и плывут, а две лодки сзади их нагоняют. С них и колют копьями.

Василий смотрел с недоверием.

– Чего?! Одним ударом под последнее ребро бей, он и поплыл кверху брюхом. Олень – не лось, никогда не утонет.

Подошли к очередному перекату, конца ему не видно было, стали разгружаться на заснеженные и обледеневшие камни. Только к обеду обнеслись и с трудом протащили карбас. Данила, внутренне крестясь, чтобы это случилось не скоро, ждал, что на каком-то мелком и длинном перекате придется бросить карбас и тащить все нартами. Груза было много – в одну ходку никак не управиться. Но еще досаднее была неизвестность. Они до сих пор не встретили ни казаков, ни тунгусов, которые могли прояснить их путь.

Река, словно внимая молитвам пятидесятника, да, видно, и всех его товарищей, стала спокойнее и глубже и пошла одним руслом. Сели на весла и плыли с обеда до вечера. Поворот сменялся другим поворотом, лиственницы были уже заметно выше и росли везде, даже и по вершинам прибрежных хребтов. Лес был милее православной душе, привычнее.

Начало смеркаться, впереди в Анабар приходила небольшая речонка. К ней и зачалились на ночь.

Стали выносить пожитки на берег, и тут из-за поворота показалась лодочка, за ней вторая, еще и еще. Во всех сидело по два-три человека. Вышедшие на берег остановились, оглядываясь на карбас. Василий развел руками – что, мол, делать? Данила молчал, всматривался в приближающиеся лодки. Их было много.

Из ближайшего лесочка выскочили десятка два тунгусов. С луками и копьями.

– Все сюда! – заорал Колмогор. – Васька! На карбас! Бери пищали, ребята! Михайла, Тихон – на греби!

Нападавшие приближались с визгливыми криками, полетели первые стрелы, не долетая, отскакивали от гальки. Визжали и те, что плыли в лодках.

– Уходим! Васька, ставьте еще греби! Наддай, ребята! – негромко и почти спокойно распоряжался Данила, сдерживая заигравшую кровь. Ему не очень понятно было это нападение.

Карбас в четыре весла, набирая скорость, полетел вниз по течению. Мужики надели куяки, у кого они были, готовили оружие. Стрелы посыпались гуще, бо́льшая часть не долетала, но некоторые с дурным рокотаньем туго впивались в набои борта. Грянул выстрел.

– Погоди палить! Береговые далеко, за лодками гляди!

Взвыл Никита Устьянец, заматерился, выдергивая стрелу из плеча. Те, что были на берегу, стреляли навесом, но их стрелы уже едва доставали. Легкие же берестяные лодки небыстро, но приближались, их было десятка два, и это подогревало смелость гребцов. Визжали истошно, словно хотели испугать этими криками.

– Правый борт, правых бей, левый – левых! Давай!

Грянули выстрелы, одна лодка ушла вбок, врезалась в соседнюю, и обе перевернулись. Нападавших понесло течением, они барахтались, прячась за лодки. В других перестали грести. Схватились за луки.

– За борта хоронись!

– Зря палим! Напускай их ближе, Данила! – весело, не пригибая головы, верещал Фома Черкас. Заряд забивал в ствол.

Теперь стрелы полетели точнее, туго вгрызались в борта, в мачту, отскакивали от навеса. Нападавшие снова заорали, не очень уже стройно, и заработали веслами. Они были далеко, но Колмогор и не хотел напускать их на верный выстрел. Он не стрелял вместе со всеми и теперь целился в гребца передовой лодки. Пыхнуло огнем с серым облаком дыма, тунгус выронил весло, но лодка осталась на плаву, там замешкались, загалдели. В них ткнулась другая, потом еще одна, сгрудились. Остальные перестали грести и снова начали пускать стрелы. Вреда от них было немного – далеко, да и высокие борта хорошо оберегали.

– Погоди! – придержал Данила гребцов.

Тунгусы уже не нападали. Бо́льшая их часть направила челноки к берегу, выпавшие же брели следом по грудь в воде, таща за собой лодки.

– Надо взять кого-то! Вон один плывет, давай к нему! – приказал Данила.

Тунгусы, увидев, что карбас возвращается, бросились к лесу.

Плывущий тунгус не шевелился, утонуть ему не давала одежда из оленьего меха. За нее и зацепили багром, подтянули к борту.

– Этот ничего не скажет! – усмехнулся Фома, пальцем пробуя открытые глаза убитого. Оттолкнул его от карбаса.

Данила стоял на корме и смотрел в сторону берега. Последние из нападавших исчезали в кустах.

– Айда к берегу, – показал Данила в ту сторону, куда ушли тунгусы.

– Зачем? – не понял Иван.

– Идем-идем! Встанем, где хотели.

На карбасе было двое раненых. Никите стрела порвала плечо, а Василию бедро, кости у обоих были целы. Тихону аж две стрелы попали, и обе в рясу, не задев плоти. У Саввы шапка была пробита. Толмач сосредоточенно и с любопытством разглядывал сквозную дыру.

– Курок-то у пищальки спусти! – усмехнулся на него Черкас. – Чего не стрелял?

Савва сдул затравочный порох с полки, спустил курок и сунул пищаль за пояс. Ничего не ответил, словно его и не спрашивали.

Причалили. Даже в сумерках в нескольких местах нашлись следы крови на снегу. Лес был в сотне саженей от берега, оттуда не доносилось ни звука. Данила поставил двух караульных, пищали велел держать под рукой.

Разожгли большой костер, Устин нарезал вареного оленьего мяса. Почти совсем уже стемнело, когда Тихон закончил перевязывать раненых.

– И чего напали? – жуя полным ртом, буркнул Иван.

– Пограбить думали, чего тут? – Фома не остыл еще после боя. К еде не притронулся, сидел с пищалью в руках и дымящейся трубкой. Время от времени оборачивался в сторону леса.

– Не просто так столько их собралось, – заговорил Колмогор, – да с лодками! А кинулись странно… – Он обернулся в сторону леса. – Хотели бы перебить нас, ночью напали бы… Или совсем в узком месте, на перекате подстерегли бы.

– Может, напугать хотели, про Бедуная-то уже знают… – предположил Тихон.

– Попугать, – усмехнулся Устин. – Весь борт в стрелах!

– Чего на нас кидаться? Корысти немного…

– Куяки, котлы, топоры… хлеб! – не согласился Фома.

– Просто так они не нападают. – Устин вытер нож и сунул в ножны. – Я среди них жил.

– И я такого не знаю, – поддержал Тихон. – Обиды мы им не делали, а воровской корыстью они не грешат.

– Не грешили они, покуда мы сюда не пришли. Научились! – сказал Устин.

– Или научили, – продолжал думать вслух Данила. – Инка, чего твои сородичи напали? Что они кричали?

Савва перевел. Инка смотрел молча, в глазах растерянность, даже и отвернулся, словно чувствовал вину за своих.

– Кричали, чтобы мы уходили отсюда, – ответил за тунгуса Савва. – Что это их земля.

Ночевали в карбасе посередине реки. Караулили по двое. Ночь прошла тихо.