Когда Данила вернулся к балагану, казаки уже завалились спать. Один Савва, крепко позевывая, ждал у костра, котел с едой держал возле углей. Небо было почти ночным, темно-синим, стали слышнее осторожные звуки реки. Данила заглянул к спящим, разбудил Ивана.

Рассказал им все, о чем говорили с Леонтьевым. Или почти все.

– Воровство покрываешь, Данила! – Иван недовольно набивал трубку.

– Это ты про воеводу? – ухмыльнулся Савва.

– Ну да, – не понял ехидства толмача Иван. – Урасов узнает, какую мы добычу отпустили, все в казенке окажемся! Тут и гадать не надо!

– Лучше думайте, что дальше делать. Вверх идти опасно – и Анисим, и Яков о том говорят… – Данила замолчал напряженно, не хотелось, видно, отступать.

– Вода в реке падает… – Иван, обжигаясь, достал уголек из костра. – Мы уже поднялись верст на двести…

– На двести пятьдесят, – поправил Савва.

– Тем более! Надо в Якутский уходить, чего тут…

– Мы сами-то мангазейских казаков не видели, – думал вслух Данила. – Чего в Якутском докладывать?

– Время есть, надо еще верст хоть на сто подняться… Привезем в Тобольск полный чертеж реки, мангазейские должны будут уйти отсюда! – настаивал Савва.

– Да какая разница, не они, так Вятка оберет здесь все живое… Тьфу ты! – Иван все не мог раскурить трубку.

Замолчали. Вроде как и прав был Иван. И вода падает, и времени уже нет, и эти сто верст, которые еще одолеть надо, мало что добавили бы к чертежу. Но и Савва, конечно, был прав…

– Завтра уходим к морю. – Данила доскреб котел и поставил на землю.

Ночью Савве снился сон, как его увозят от матери. Так ясно виделось, что начал всхлипывать.

– Чего ты? – проснулся Михайла.

– Приснилось… – Савва шмыгнул носом и, возбужденный и испуганный, зашептал свой сон: – Будто замкнули меня в колодку по воеводскому указу и пихают в клетку… На каком-то большом судне все это… Отплывать уже собираются. Мать на берегу стоит и плачет… Или не плачет, а лицо у нее такое – у меня чуть сердце не лопнуло!

– Ну-ну, бывает, – судорожно зевнул Михайла.

– Да будто в той клетке я, а вроде и не я, а как будто Инка-тунгус! И мать вроде уже не моя, а тунгуска. – Савва замолчал, переживая увиденное, вздохнул, содрогаясь всем телом, зашептал спокойнее: – Мы уйдем, Инка с Вяткой останется! Он его замучает, голодом заморит.

Савва прислушался к кузнецу, но тот уже засопел.

– Еще раз его ударит, я ему дубиной башку проломлю! – зашептал с такой злостью, что сам себя испугался.

Вниз спустились за два дня, шли и ночью, благо ночи были лунные. Данила торопился, девятое сентября – время еще было, чтобы успеть в Якутский. В этом переходе почти в три тысячи верст главными были не версты, а ветра, морские льды и морозы – Божья воля, ей он и вверялся теперь. Весь путь был ему известен, и он раз за разом мысленно вел по нему карбас. Самым непредсказуемым было море. Дальше – Лена. Река была только работой. Может быть, и тяжелой, но понятной.

Свернули в Суолему, и вскоре показалось устье тундровой речки с острыми вершинами тунгусских жилищ на одном берегу и казацкий стан напротив. Были уже крепкие сумерки, тунгусы, видно, спали, только собаки, завидев карбас, высыпали к берегу. Проплыли мохнатую лающую свору, направляясь к другому берегу. На взгорке стоял поднятый под крышу сруб будущего зимовья. Чуть ниже чум, рядом горел костер. У воды стояли Васята с Тихоном и Иван Губарь. Вытянули карбас.

– Ну что, плотники – Христа ради работники! Кормите, чем бог послал, два дня всухомятку тащимся! – улыбался Данила, подавая всем руку. – Чего угрюмые? Ночевать-то в избе будем?

Расселись вокруг костра, подбросили дров. Из чума выглянула встревоженная чем-то Настасья, оглядела пришедших и снова спряталась.

– Слава богу, ты вернулся, Данила! – Васята вешал на огонь котел с остатками ухи.

– Чего такое? Где остальные? – Непонятная тревога плотника передалась и Даниле.

– Беда у нас!

– Да ну? Что стряслось?

– Вятка с Авдеем тунгусов погромили!

– Каких? – не понял пятидесятник.

– Дак этих! Как вы уплыли, стали сруб ставить, место выбрали, бревен натаскали… А вечером Вятка вино достал с устатку. Поплыли князца угостить. До сих пор угощаются.

– И строить не помогали? – спросил Устин.

– Да это бы ладно…

– А Ворона? А Юшка?! Я его плотничать оставил! – Иван болезненно морщился, лицо бледное.

– Все там! Настасью не брали, Ворона у них за толмача, который день у тунгусов ночуют. Ворона тоже свое вино откупорил. Опоили тунгусов, торговлю устроили. И сами опились. Какие-то тунгусы убежали, говорят, а те, что остались, пьяные бродят. И оленей, и собак – все, кажись, пропили. Рыбалку забросили…

– Вот бляди сын! – сдавил зубы Данила.

– Разбой – дело такое, сладкое! Коли уж начали… – почти весело оскалился Фома Черкас, единственный его глаз поблескивал.

– Друг друга пообокрали! Ворона у Юшки весь его рыбий зуб на вино выменял! Вятке это не понравилось, он, видно, и сам того хотел, так меж ними драка сделалась, такой крик стоял – отсюда слышно было! Тихон поплыл их унимать… – Васята обернулся, ища монаха, но тот, не сказав ни слова, убрел в чум. – Приплыл, да, видно, никогда такого злого разбоя не видел, скинул с себя всю одежду вместе с подштанниками, Вятке ее подает, мое, мол, тоже все забери! Так и приплыл оттуда голый.

– И что? – не понимал Данила.

– Образумились на время, вернулись сюда, Тишкину рясу привезли.

– Ну?

– Дак чего «ну»? Тут уже напились как черти и Тихону морду разбили!

– А вы чего же?

– Мы спать легли, они у костра сидели орали, а Тихон на бугре стоял молился… Ну они и освирепели чего-то. Утром снова к тунгусам отправились.

– Они и сейчас там? – Савва словно не верил услышанному.

– Там, там, с тунгусками… Приплывут, добычу привезут – и обратно. Вятка карбас хотел ладить, чтоб за моржами ходить, а и не закладывали.

Замолчали. Никита Устьянец снял давно кипевшую уху, заглянул внутрь, ее было немного.

– Рыба же еще соленая есть, да юколы тунгусы дали… Чего это я? – спохватился, поднимаясь, Васята.

– Ну рассказали! – поскреб щетину Михайла. – Я бы теперь тоже от вина не отказался. Чего делать-то будем, Данила?

– Завтра собираемся и уходим. Пусть сами достраивают.

– Тунгусов-то не будем выручать? Может, морды этим псам побить? – Михайла глядел хмуро и решительно. Куда и делось его благодушие.

Данила молчал. Он разного насмотрелся за свою немалую уже службу в Сибири, бывало и хуже, сильнее всего его поразил голый Тихон. Думалось тяжело.

– Поплыли туда… надо прекратить разбой! – заговорил взволнованно Савва.

– Поздно, целую неделю грабили… – Фома поставил на огонь котел с водой.

– Вот, берите, – вернулся с рыбой Васята.

– Уже и жрать неохота. – Михайла встал, вглядываясь в противоположный берег. – Вот и оставь их здесь – все испоганят, сучьи дети!

– Дак тут, это… – Васята замялся. – Князца они повесили, Данила… и шамана. Сначала шамана, потом Бедуная-князца. Мужик-то был безобидный… – Васята так волновался, будто сам это сделал.

– Как повесили?! – замер Данила. – За что?

– Мы там не были, Юшка рассказал. Авдей Паутов дочку торговал у Бедуная, а она малая еще, лет десять-двенадцать, Бедунай хошь и пьяный, а жена вроде не отдала. Тогда Авдей потребовал, чтоб тот поминки на них собрал по пяти соболей с человека! Не знаю, как там у них что вышло. Из пищалей стреляли. Может, просто убили… – Василий замолчал, тер в волнении лоб. – Юшка говорит, повесили прямо в их чумах. А девчонку Авдей все равно снасильничал.

Наступила нехорошая тишина. Словно все в этом участвовали. Все виноваты были.

– От блядь! – негромко выразил общую мысль Михайла.

– Вятка говорит… – Василий замолчал, припоминая. – Все, мол, по государеву закону сделали.

– Надо его вязать и в Якутский везти! – тихо, но твердо выдавил Савва.

– Да чего уж вы? – Фома уже не улыбался, но все еще был благодушен. – Басурман нехрищеных не грех погромить! Их не убудет!

– Мы уйдем, они здесь еще больше беды наделают! – не уступал Савва. – По всему Анабару с разбоем пойдут! В колодку его – и в Якутский! Государь иноземцев запрещает бить!

– Можно и в колодку, – спокойно кивнул Никита. – А кто в острожке сядет? Урасов такого самоуправства нам не простит.

– Паутов такой же! – поддержал Устин. – Вятка на сыске покажет, что тунгусы перебить их хотели, остальные подтвердят.

– Мы все видели… – снова заговорил Василий. – Они тут выпили крепко и поплыли. Насильничать не сразу стали, в первый день дружили да торговали, прижитки всё от них возили. Потом уже девки завизжали… – Плотник замолчал, вспоминая. – Сюда приплыли, а самим боязно, что людей убили. Настасья Вятке что-то поперек сказала, он и ее палкой избил, потом с Паутовым матерно лаялись, а вина выпили и развеселились. Обратно уплыли… Соболей у тунгусов немного было, весь барыш – олени да собаки… Холопы еще.

– Чего вы к ним приметываетесь? Или сами ясырей никогда не брали? – Фома достал щепоть табака из кисета и стал запихивать в трубку. – Что уж на своих-то грешите?

– Государевым указом заповедано иноземцев в ясыри брать! – возразил Савва, пытаясь унять волнение. – Ни продавать, ни у себя в работе держать!

– К Руси их вывозить нельзя, а здесь – холопь сколько влезет! Хошь – покупай, хошь – погромом бери. Откуда в твоем Тобольске иноземцев-холопов продают? Али ты не видел? – со знанием дела рассудил Фома. – Люди, что и соболя, тоже денег стоят!

На другой день чуть свет заявились погромщики. Похмельные, хмурые. Вино кончилось. Сели к огню.

– Ну что, Юшка, потешился с тунгусочками? – обжигаясь горячей кашей, осклабился Фома. – Меня с вами не было, я б тоже за титьки подержался.

Его веселья никто не поддержал. Юшка, опасливо поглядывая на Данилу, быстро доел и пошел к Василию. Тот уже тесал что-то возле избы. Ушел и Ворона. Авдей неторопливо раскурил трубку:

– Как сходили-то? Чего молчите? Тунгусов много по реке?

– Дели харчи, Семен, мы завтра в Якутский уходим! – Данила тоже достал трубку.

– Как это?! А избу? – В голосе Вятки, однако, не было обычного напора.

– Мы с толмачом сейчас к тунгусам поплывем, расспрос учиним, – не слушая Вятку, продолжил Колмогор. – О вашем злодействе сыск проведем. Все к нему руки приложат.

– Ты чего нас пугаешь? – вскочил было Вятка, но тут же сел. – Они Авдея чуть пальмой не закололи. Покажь рану, Авдей! Это все видели!

– Вот тунгусов и расспросим. Нет у тебя власти самоличную расправу над иноземцами чинить!

– Зря ты так, Данила, – миролюбиво, но и твердо, зная за собой какие-то особые права, заговорил Авдей. – Их там много было, еле управились.

– Поить не надо было! – горячо и глуповато встрял Савва.

– Не лезь! – жестко остановил его Колмогор. – Собирайся, бумагу возьми. Иван, айда с нами!

Иван поморщился и несогласно мотнул головой. Вместо него в лодку сел Никита.

Одни тунгусы уже откочевали, другие, эти были крепко больны с похмелья, только собирались, бродили по разоренному стойбищу. С помощью Саввы составили челобитную о погроме. Как казаки жен и дочерей их бесчестили, как оленей и собак за вино забрали и как брань начали первые и опившихся тунгусских мужиков перевязали, а животы их меж собой поделили. И как жена Бедуная, видя лютую смерть своего мужа, на изнасилованную дочку и на себя руки наложила.

Поплыли обратно. Данила рулил на корме, Савва на носу, между ними Никита на веслах. Савва, удрученный подробностями казацкого разбоя, заговорил с Колмогором так, словно тот был у него в подчинении:

– Не сделаем чертежа грани, на Анабаре никакой правды не будет! Для Сибирского приказа эти земли неведомые, воеводы нарочно их скрывают и сами с того корыстуются! Для них этих тунгусов здесь нет!

– Ничего, вино у них кончилось!

– Не можем мы просто так в Якутский уйти! По этой тунгусской челобитной сыск будет, Урасов тебя же и обвинит – почему допустил?! Иноземцев даже сечь запрещено, а тут убийство! – Савва говорил негромко, но весомо, сам думал о чем-то.

Данила молчал, не глядел на толмача, валившего все в одну кучу. В грабеже, двойном, а порой и тройном ясаке не было ничего необычного. Убийство же и корыстное насилие надо было еще доказать. Данила представлял, как стоит на сыске очи в очи с визгливым и бесчестным Вяткой. Не по нему было это дело. Да и Урасов, скорее всего, примет сторону Авдея Паутова. Любой самый захудалый казак для воеводы дороже какой-то изнасилованной девчонки. Данила обернулся в сторону вымершего стойбища, где неделю назад их встречал приветливый Бедунай… Чертеж грани, поданный в Сибирский приказ, мог многое разрешить, тут Савва был прав.

– Тогда я один останусь! – Толмач поднял на Данилу взгляд, полный спокойной решимости. – Я уже говорил с Михайлой и Тихоном… На маленьком карбасе по Анабару уйдем!

– Уймись! Река скоро замерзнет!

– В верховья успеем подняться, а там зимним путем на Лену перевалим!

Данила с ним уже обсуждал этот путь. Савва представленья не имел о верховьях Анабара – как они далеко и можно ли туда подняться карбасом, не знал и путей с Анабара на Оленек, чтобы потом перевалить на Лену, но рисовал так, что в Якутский получалось намного короче. Соображения чертежника, скорее всего, были верные, но короткий путь не всегда был лучшим.

– Я и Устина уговорю! – загорячился Савва, видя, как покривился пятидесятник. – Мне купец Свешников за чертеж Лены целый сорóк соболей дал, посулю их Устину, он с нами пойдет! Пойдешь со мной, Никита? Добрые соболя, я покажу!

Никита сидел спиной к толмачу, греб все так же ровно. Ничего не сказал.

– Не смеши людей, Савва! – Данила все еще думал о своем, не сразу понял, что сказал толмач. – Целый сорок соболей? – переспросил.

– Свешников понимает про чертежи, мы с ним и про Таймыр разговаривали! – Савва посмотрел на Данилу с особым значением. – Сказал, случится нужда – пользуйся! Вот и случилась!

– Купец умный, а мне куда?! – не без ревности закончил Саввину мысль пятидесятник. – Ты в таких местах ходил зимой?

– И не беда… Я и по морю никогда не плавал! Полный чертеж нужен! До верховьев!

– Не знаешь, так не лезь! У тебя в голове нет того, что там за путь!

Данила спал плохо. Не заснуть было из-за всей этой дури, в которой они оказались. Никогда с ним такого не было, чтобы за одно лето столько раз пришлось менять свое же решение. В прошлом году он раньше всех рванул на Индигирку, пришел, когда его и не ждали, там тоже все было непросто, так же мужики вином опились, но он ушел почти без харчей с государевой казной. И народу было мало, а добрался до Якутского. Тогда все было ясно и просто, теперь же… Данила снова думал о толмаче. Этот неуемный малец, который поначалу казался дурной обузой, стал ему за младшего брата. И чертежи, и их значение сделались понятны. Они всё и путали. Савва не представлял себе, что значит возвращаться на Анабар, а потом пешими, зимой лезть в неведомые лесные дебри. Можно было и не выбраться оттуда. Он вновь и вновь воображал себе неблизкий путь в верховья реки, на который у них не было ни собак, ни оленей для зимней дороги, ни вожа… Горсткой мужиков против тунгусов, которые, скорее всего, уже знают о казни Бедуная, а возможно, и против мангазейских казаков… Ко всему, Иван чувствовал себя все хуже. Нельзя было идти на реку.

Стараясь не будить спящих, выбрался из чума. Подложил дров в чуть тлеющий костер. Морозило. Звезды были неяркие, но много. Данила машинально отыскал знакомые созвездия. Из чума показался Тихон, поправил рясу, перевязал веревку на поясе и, поеживаясь, присел рядом. Лицо все затекло от побоев, глаза – щелки.

– Чего не спишь? – спросил Данила.

– Очажок думал подтопить, зябко в чуме.

– Побили тебя?

– Побили, – безо всякой досады, даже как будто защищая обидчиков, кивнул Тихон. – За тем по дальним рекам и брожу.

Данила глядел, не понимая.

– Думал, может, хоть здесь разбой можно остановить. Казаков тут немного, к Богу они ближе, хотел, живя с ними бок о бок, защитить их, удержать от беса… – Тихон шептал, уткнувшись себе в ноги, вздохнул тяжко. – Видно, не по силам мне это… Сам чуть дьяволу душу не отдал!

Данила молчал. Он давно знал все это о монахе и сам не любил ненужного насилия, но как это было остановить? Тихон тоже молчал, гладил задумчиво ссадины на лице. Он много чего еще мог рассказать о своей жизни на дальних реках. Что-то у него и получилось. Казаки и промышленники уважали его за чистое сердце, но и смеялись над непрактичностью.

А так ли уж непрактично было прекратить разбой?

– Не убивайся, тут многое на грабеже держится. Государева воля не всегда Бога помнит.

Тихон молчал, словно и не слышал Данилу. Поднял голову, взгляд шальной и наполненный болью:

– Я Семена Вятку… чуть было не убил!

– Может, так и надо было?

– Обезумел я на стойбище, когда беду ту увидел. – Тихон словно забыл о Даниле, говорил, будто каялся кому-то другому. – Вижу – пальма тунгусская валяется, руки так и потянулись, в душе своей уже схватил ее и Семену в горло воткнул!

– Оттого и убиваешься?

Монах долго молчал, перекрестился и так и остался с рукой, прижатой к левому плечу, нахмурился на Данилу, а видно, на самого себя:

– Господь не для того создавал человека, чтобы он такого же, Господом же созданного, убивал! А я убил! Я уже и радость от того испытал!

– Да не убил же, чего ты?

– В душе убил! Душу свою загадил, что и на Бога взглянуть не в силах. Молитву третий день прошептать не могу, язык немеет. Старец мой, отец Савватий, за меня молится. Приходит ко мне и встает рядом на колени…

Тихон снова замолчал, думал о чем-то, о грехе своем, вдвойне и втройне страшном для монаха. Потом поднял горестный, покаянный взгляд на Данилу:

– Мы не одни молимся. Те, кто ушли от нас в мир иной, преобразились там, увидели с небес греховность земной жизни, то, чего раньше видеть не могли или не хотели… Поразились красоте человека и низости его и теперь молятся за нас. Помогают нам, их много, намного больше нас, живущих. Не их мольбы, так люди давно бы в зверей превратились.

Данила слушал внимательно.

– Ты и сам это знаешь. Когда близкие уходят, мы иначе начинаем смотреть на мир. Благодаря им наша душа зрячей становится.

Замолчали, костер потрескивал, Данила помнил свое горе, когда ушел отец, оно зарубцевалось уже, но монах говорил правду, душа Данилы навсегда стала иной.

– Иван с тобой о чем нынче шептался?

Монах вздохнул, сполз с бревна на колени, быстро перекрестился и протянул руки к огню:

– К Богу он собрался, про Него горюет.

– Это у него давно… – Данила подбросил в костер. – Иван чужого горя видеть не может, прямо мертвый делается. Теперь вот по тунгусам сердцем исходит.

– Как же не страдать, когда такое видишь. Это Господь с нами тоскует.

Замолчали. Огонь поднялся высоко. Искры звездами летели к небу.

– Савва блажит, вверх по Анабару надо идти – чертеж делать… – Данила все о своем ломал голову, даже и вслух сказал.

– Савва плохого не придумает. Чистая душа, за такими на небесах присматривают.

– Хм, – покосился на монаха Данила. – Как бы нам всем с этого Анабара на небеса не отправиться.

– Чего же боишься?

– Не боюсь, на рожон лезть неохота. Я за всех в ответе.

– Михайла тоже говорит – Савва, мол, осилит всю реку начертать.

– Нет у нас для такого похода ни харчей, ни людей! Если мы там загнемся, и того, что он начертал, не убережем!

– Не бери на себя лишнего, Данила, Господь лучше нашего знает.

– Кабы так. Вон Бедунай, ласковый был мужик, и где он теперь? А Вятке – с гуся вода! И челобитная наша ничему не поможет!

Утром заспорили о карбасе. Данила хотел забрать с собой в море малый карбас. Семен ожесточился, требовал, чтобы прежде сделали такой же для них… И тут обнаружилось, что исчез Инка. Обыскали всё – не было! Пересчитали легкие тунгусские лодки, оленей, что погромили, – все было на месте. Теплой одежды Инки не было. Расстегнутая колодка валялась в кустах за избой.

Семен потребовал, чтобы все шли на поиски, но Данила своих людей не дал. Тогда Вятка отправил Губаря вверх по тундровой речке, Ермолая – берегом Суолемы, а сам стал обряжать оленя. Вскоре он верхом уже поднимался тундрой на ближайшую вершину. Другой олень бежал в поводу. Авдей на розыски не пошел, завалился спать в их чуме.

Сборы разладились. У них еще не были до конца разделены харчи, без Семена этого нельзя было делать. Пошли достраивать избу. У костра оставались Иван с Саввой. Иван чистил рыбу, собираясь варить уху, Савва же был явно взбудоражен. Сидел, напряженно глядя в огонь. Он с утра пытался поговорить с Данилой, но тот твердо решил идти в море.

– Иван, ты же давно Данилу знаешь?

– С мальцов…

Савва сосредоточенно молчал, наблюдал, как Иван скоблит ножом рыбий бок.

– Другие казаки к иноземцам как к басурманам относятся, а Данила нет. Так ведь?

– Да и ты их жалеешь гораздо… И мне их жалко… – Иван вспорол рыбье брюхо и стал выгребать жирные кишки.

– У меня нянька была тунгуска, мне ее дочка как сестра была. Жениться на ней хотел! – Савва улыбнулся, вспоминая. – Тунгусы добрые, открытые и честные, моя нянька… и подумать смешно, чтобы она кого-то обманула! Отец у меня крутой нравом, а на нее и голоса не повышал… – Савва замолчал, вздохнул, поднимая глаза на Ивана. – Я же вижу, Данила это все понимает.

– Как не понимать?

– А чего тогда уйти хочет? Бросить все здесь как есть и уйти?! – Савва начинал волноваться и даже злиться.

– Не то ты про него думаешь. – Иван дочистил рыбу, положил ее в котел, поглядел, довольно ли. – У Данилы большая любовь была. С тунгуской!

Савва с недоверием смотрел на десятника. Весь еще был в своем возмущении. Иван вытер руки и нож пучком травы, воткнул нож в бревно и сел к костру. Полез было за кисетом, но передумал. Прищурился на Савву:

– Скажу тебе, но смотри! Даниле это тяжко вспоминать! – Иван помолчал, глянул на берег, где Данила с мужиками возились с карбасом. – Мы с ним тот год в Енисейске зимовали, а девчонка эта, Мэнунь ее звали, родом была с верховьев Лены… Все мне рассказывала про речку Чанчур.

– Я знаю ту речку, – обрадовался Савва, – мы с Курбатом не раз бывали.

– Она оттуда была погромом взята, в Енисейске купец ее купил в холопки. Девка – загляденье, ловкая, под стать Даниле, глаза черные! Глянет – и сердце замирает, до чего ладная! Такая… – Иван наморщил лоб, припоминая. – И гордая, и ласковая! Она в прислугах у этого купца жила, так Данила каждый день к нему ходил. Купец был старый дядька, одинокий, а не обижал ее, шутил еще с Данилой – купи ее у меня да и женись! Наверное, с месяц так все и было… А весна уже, нам уходить сразу за льдом. Ему бы и правда купить ее да покрестить, а он что-то все думал. Не знаю, может, и говорили они о чем промеж себя…

– Она по-русски говорила?

– А то! Вот как мы с тобой! Маялся Данила – она, мол, не куль с пшеном, чтоб ее покупать… А я думаю, опасался он. Баба на судне – худое дело! Одна среди шайки голодных мужиков! Мы с ним в те времена в Якутский уже метили, не знали, как тут что будет! – Иван замолчал, застыл взглядом в костер. – Чего теперь говорить, не вернуть ничего… – Он поскреб в волнении усы и поднял на Савву горестные глаза. – Так и получилось – нам на другой день уже уходить, кочи груженые стоят… А ее мимо утопшей несут! Вот у нас беда-то была! Как так получилось… Лед уже прошел! Может, и сама в воду бросилась. – Иван закачал головой, мутные его, немолодые глаза помокрели. – Ох и горевал, я тебе скажу, наш Данила! Ой-е-ей! И не передать той беды!

Савва слушал в напряжении.

– Давно это было?

– Лет пять тому… – Иван достал кисет. – С тех пор он очень иноземцев жалеет, будто он и виноват в той девочке. Урасов последний раз на него напустился: чего, мол, аманатов не привез?! А он их никогда не возит!

Иван набил трубку, придавил табак пальцем:

– Ты смотри его не спроси! Я тебе рассказал, чтоб ты про него дурного не размышлял.

Мужики на избе рассмеялись дружно и громко. Савва вздрогнул, поднялся и стал смотреть в тундру, куда отправился Вятка.

– Что думаешь, найдут они Инку?

– Когда ушел… Если с вечера, то никак не найдут. И слава богу, не пропадет!

– Я не подумал, что верхом могут искать.

– Семен ловок с оленями, не первый год в этих местах. А ты что же, переживаешь за парнишку?

Солнце уже зашло за гору, все сидели вокруг котлов с ухой, когда Вятка привез Инку. Тунгус был со связанными руками и сильно избит, не давался, видно, еле сполз с оленя. Семен вытряс заплечный мешок беглеца: нож, огниво, две сухие рыбины и кусок сала. Позвал Настасью и стал допрашивать. Инка сидел на земле, уткнувшись взглядом себе в колени, и молчал. Семен лютовал, но бить при всех не стал. Авдей спокойно рассматривал нож:

– А ведь это кого-то из наших! И кресало, и трут добрые! У кого украл?

Авдей ткнул Инку ножом в ножнах, но парнишка не реагировал, только обессиленно завалился набок. Вятка нагнулся над тунгусом и стал обыскивать одежду. Все молча наблюдали за допросом.

– Это я подговорил его уйти! – раздался вдруг негромкий, но злобный и решительный голос Саввы. Он помог Инке сесть и встал, заслоняя его от Авдея и Вятки. – И огниво, и нож – мои! Я ему дал!

– Ты?!

– Я!!!

– Чего врешь! Ключ от колодки у меня. Как ты ее снял? Не лезь, иди отсюда!

Савва не двинулся с места, так и стоял, набычившись и готовый к драке, не пускал Вятку к тунгусу.

– Я отмычку сделал, – спокойно, будто речь шла о чем-то пустом, заговорил Михайла. – Ты, Семен, пьян все время, парню и поссать не сходить. Я и сделал. Давно уже, он, коли захотел бы, и раньше бы ушел!

Все молчали, озадаченные таким признанием. Глядели, не шутит ли кузнец.

– Тунгус понял, что ему с тобой оставаться… – продолжил Михайла, его взгляд ничего хорошего не обещал Вятке. – Как не уйти, если ты людей вешаешь? Уймись давай! Поймали, и ладно!

– Все слышали! Они аманата отпустили! Измена государеву делу! – заверещал Семен, пуча глаза. – В колодку их запирать! И в Якутский! Данила!

Все и без Семена знали, на чьей стороне государевы указы, но страха за кузнеца не было. Вятка никто был против Михайлы – ни умом, ни кулаком не вышел.

– Чего ты скулишь, Семен?! Сам забыл колодку замкнуть, аманат и ушел, правильно толкую, мужики? – захохотал, изгаляясь и драчливо блестя глазом, Фома. – У тебя он убег, ты и отвечай, гузно дырявое!

Семен стоял, не понимая, как быть. Видел, что его никто, даже свои, не поддерживает.

– Ты за что Тихона избил, говенная твоя морда? – продолжил Фома, поднимаясь очи в очи с Вяткой. Глаз у Фомы был один, а кулака два, и оба умелые. Говорил тихо, но так, что Семену и пикнуть нельзя было, не успел бы. – Тишка – монах боевой, нам с ним любо, а ты к нему как?! Знаешь, что не ответит?! На Дону за такие вины казаки тебя раков бы кормить отправили! Не посмей больше Тихона трогать, не то я из твоей хари репку моченую сделаю!

– Он не в свое дело полез! – огрызнулся Семен, хмуро, но осторожно отступая от Черкаса.

– Как раз в свое, – заговорил негромко Иван. – От убийства тебя хотел отвести! А ты, Авдей, чего молчишь, ты ведь зачинщик тем смертям!

– Вы мне не судьи! – Авдей смотрел безо всякого смущения. – Уплывете, нам с Семеном тут порядки государевы держать! Иноземцы страх должны знать!

После этого круга, на котором толком не пошумели и не подрались, о чем переживал Фома, колмогоровские ушли на берег и до самой ночи обсуждали, как им быть. Было уже одиннадцатое сентября, возвращаться морем было ненадежно, да и харчей в обрез. Анабар же хоть и был неведом, но соблазнял многих. Зверем и рыбой, в чем они убедились сами. А еще и тем, что неведомый путь всегда манит чем-то, чего еще не знаешь.

Опытный Устин предложил «не вашим – не нашим», а возможно, и самое разумное: подняться по Анабару туда, где кончается тундра и начинается лес, срубить избушку, зимовать и ловить соболей, а ближе к весне уже решать – пешком по насту переходить с вершин Анабара на Оленек и дальше на Лену или спускаться и возвращаться морем.

Говорили долго, о незаконченном чертеже Анабара никто и не вспомнил, и Савва – смертельно обиженный и злой, он почти не вступал в разговор – твердо решил: если Данила захочет уйти морем, остаться здесь и доделывать. Уговорить, кого сможет, и остаться. Вспоминал свою работу с Курбатом Ивановым, когда они ходили и по двое, а иногда и в одиночку. Была такая же поздняя осень. Там и тунгусы не все были мирные. А чертеж они сделали.

Уже стемнело, слово было за Данилой. В те времена да в таких глухих местах мнение начальников не было решающим, даже если оно было самым верным. Важнее было общее решение. Согласившись с ним, каждый подставлял свое плечо под общую ношу. И это выручало. Данила на своем опыте знал – лучше уступить большинству, чем тянуть в разные стороны. Иногда это было смертельно опасно.

– На Анабар так на Анабар! – Данила оглядел всех, согласны ли. – Поднимемся, сколько река позволит, там смотреть будем. Так, что ли, Савва? Чего молчишь?

– Вот и слава Богу! – перекрестился Тихон.

Мужики тоже крестились, кивая друг другу.

Ночью, под утро уже, все проснулись от шума за стенами чума. Михайла почуял недоброе, не одеваясь, выбрался первым. На земле в одной рубахе валялся Савва, укрывая что-то у себя на груди, Авдей Паутов со всей ярости бил его ногами куда придется и пытался разжать руки. Савва даже не охал, но рук не отпускал. Кузнец, не раздумывая, со всего плеча засадил Авдею в рыло, да так, что тот от неожиданности провернулся вокруг себя… Как башка не отлетела. Михайла приподнял его за ворот, качнул. Авдей ничего не соображал. Кузнец бросил целовальника и обернулся к Савве. В кулаке толмача был крепко зажат бумажный столбец, Савва пытался отряхнуть его от налипшего песка, но побитые руки не слушались. Кузнец присмотрелся – даже в рассветных сумерках было видно, что лицо его товарища в крови. Савва пытался что-то сказать или улыбнуться – и не мог, только глядел с благодарностью. Сзади зашевелился Паутов. Михайла крякнул, морщась на разбитое лицо Саввы, помог подняться Авдею, тот трусливо прикрылся руками, но чугунный кулак кузнеца тяжело пролетел сквозь них и снова свалил его на землю. Таможенный уткнулся мордой в песок и больше не шевелился. Михайла перекрестился зло и недовольно и стал поднимать Савву. Вокруг молча стояли мужики. Все выбрались наружу.

– Он челобитную тунгусскую украл из ларца… – разлепил разбитые губы толмач. – Сжечь хотел…

– Ну и ладно. – Кузнец хмуро подталкивал его к чуму.

– Как это ладно?! – Фома Черкас присел к Авдею, приподнял его за рыжие кудри, но тот по-прежнему не шевелился. Черкас бросил голову, ухватил Авдея за рубаху и обернулся на мужиков. – Ну-ка, кто? В воду эту проблядь!

– Оставь его! – сказал Данила.

– Как оставь?! – тихо взъярился Фома. – Чего стоите! Он и без камня уйдет!

– Не тронь! Не надо, Фома! – раздалось несколько голосов, в том числе и Саввин.

Фома потянул за ворот, из разбитого рта целовальника текла кровь, встал, вытирая руки о порты. Авдей начал приходить в себя, замычал, зашевелился.

– Ну, как скажете… – Черкас с величайшим презреньем оглядел всех единственным своим глазом, налитым кровью. – Таких, как Савва да Тихон, без нужды трогать нельзя! У настоящих казаков такого не водится! Беда будет!